Империя изгнанников

Амадея глубоко вдохнула, вместе с воздухом наполнив грудь пылью, ароматом прошлого и обещаниями. Она оказалась у железной лестницы, ведущей вниз, на главный этаж. Да, порой на ее долю выпадала дерьмовая работенка, но, как правило, Амадея не имела ничего против.

– Она тебя вызвала? – спросила Зойфия, когда хранительница вошла в приемную. – Тебе известно, что она передала Ставио мою бронзу? – Высокий голос Зойфии нервно дрожал. – Оказывается, у нас есть бронзовые статуи династии Бикоро, еще не внесенные в каталоги! Я их в глаза не видела, а Ставио…

– Тебе тоже доброго дня, Зойфия, – перебила ее Амадея. – Тут важно знать, кто…

– Если ты спрашиваешь, кого изображают статуи, то, скорее всего, королеву династии Бикоро и принца-консорта…

– Но я хотела спросить совсем о другом! Кто сделал запрос, вот что меня интересует.

Женщина вперила в Зойфию пристальный взгляд.

Когда Амадея оказалась в архиве впервые, она отчаянно завидовала работавшим здесь специалистам. Цели, стоявшие перед ними, были четкими и ясными. Конечно, они мало походили на колдунов из древних легенд и преданий, и все же их работа напоминала колдовство; все они были наделены искусством «разговаривать» с металлами, драгоценными камнями, чернилами и костями. Каждый материал отвечал своему специалисту, сообщая необходимые сведения и даже подсказывая, какие манипуляции допустимы, а какие – нет. Но ныне специалисты утратили это искусство, некоторые полностью, иные в значительной степени. Иногда избирательное сродство, существующее между архивариусом и предметом, который он исследовал, было так слабо, так прерывисто, что до специалиста доносился лишь прерывистый шепот – «да, я тебя знаю».

Но когда они достигали пика своих способностей и поворачивались лицом друг к другу, магия обретала алчность и становилась опасной. Специалисты по бронзе, обладая всей силой избирательного сродства, могли отыскать булавку в грязной луже, починить сосуд, отлитый тысячу лет назад. Более того, достигнув глубокого единения со своим материалом, они были способны уговорить олово и медь слиться воедино, и, подобно древним колдунам, сотворить нечто новое. Но каждое действие, каждая попытка требовали усиления избирательного сродства, и, если специалист не был достаточно осмотрителен, его затягивал новый виток магической спирали, влекущий к полному слиянию с материалом, который в конце концов поглощал человека раз и навсегда.

Стоит ли говорить, что перед Амадеей стояли две чрезвычайно сложные задачи: следить за тем, как действует избирательное сродство, и удерживать наделенных им специалистов от полного слияния. Про себя она отметила, что пальцы Зойфии беспрестанно барабанят по столу, а в голосе ее звучат зловещие нотки безумия. Помимо бронзовых статуй, в мире для нее не существовало ничего достойного внимания.

– Как ты себя чувствуешь? – осведомилась Амадея.

– Прекрасно, – ответила Зойфия, тряхнув своими растрепавшимися кудрями.

Иногда хранительнице казалось, что ее подопечные твердят эти слова как заклинание. «У меня все прекрасно». Я утратил представление о собственной личности, я превращаюсь в неодушевленный предмет, но у меня все прекрасно. Я провел всю ночь поедая стекло и разговаривая с костями, но у меня все прекрасно. Я постепенно превращаюсь в золото и притягиваю деревья сквозь половицы, но у меня все прекрасно.

– Ты сегодня завтракала? – спросила Амадея, пытаясь заглянуть Зойфии в глаза и понять, насколько широки ее зрачки и какого цвета роговица. Никаких бронзовых крапинок она не заметила, и это было хорошим признаком.

– Тебе лучше поспешить, – заметила Зойфия. – Мирея хочет, чтобы ты помогла этому писцу из ордена Пареми. Было еще два – старый толстяк, который, судя по всему, вообразил, что здесь можно действовать криком и угрозами, и молодой красавчик, занудный, как нотариус в театральной пьесе. Но эта парочка убралась восвояси. Тот, что остался, тоже молодой, но низкорослый и невзрачный. Да и имя у него какое-то дурацкое. Сейчас он у Миреи. – Несколько мгновений Зойфия молчала, прикусив губу, но наконец добавила: – Этот писец Пареми работает на семью Кирацци. Думаю, тебе следует об этом знать.

Грудь Амадеи болезненно сжалась; тревоги, связанные с Зойфией, внезапно улетучились, уступив место новым.

– Ох, – выдохнула она, и через мгновение повторила: – Ох! – словно это могло что-то исправить.

В памяти ее всплыли строчки письма. «Прошу, не сомневайся во мне. Любовь и уважение, которые я к тебе питаю, останутся неизменными. Здесь, за Стеной, нет такой силы, которая заставила бы меня изменить свои чувства к тебе, моя дорогая».

– Какая неожиданность, – произнесла она, откашлявшись. – И что хотят получить Кирацци?

– Много всего. Разную ерунду. И среди прочего – бронзовые статуи. Если Мирея поручит Ставио заняться ими… – Зойфия осеклась. – Единственное, что я могу утверждать с уверенностью: заказчик не Ибрамо. Будь это он, Мирея ни за что не вызвала бы тебя. Со мной она бывает сурова до бессердечия, но с тобой…

– Так или иначе мне придется иметь дело всего лишь с писцом из ордена Пареми, – перебила Амадея. «Кто мог рассказать Зойфии, что Ибрамо Кирацци играл в моей жизни особую роль», – вертелось у нее в голове. И что именно открыл этот неведомый рассказчик?

«Любовь не в силах выдержать натиск реальности, и мое прошлое таит в себе слишком много опасностей. Брак с Бенедиттой мог бы изменить многое». Строчки письма упорно стояли у нее перед глазами.

– Уверена, этому писцу можно найти другого помощника, – долетел до нее голос Зойфии. – Совершенно не обязательно, чтобы им занималась именно ты. Если хочешь, я могу…

– Зойфия, у тебя достаточно своих обязанностей, – поспешно возразила Амадея, выныривая из омута воспоминаний. – Спасибо тебе за заботу. Не сомневайся, я непременно напомню Мирее, что ты хочешь участвовать в поиске бронзовых статуй. Когда будешь к этому готова. То есть не сегодня. – Она указала на череп: – Можно я оставлю это у тебя?

Зойфия, судя по всему, впервые заметила череп рогатого кролика:

– Зачем ты притащила его сюда?

– Это нужно спросить у Тунюка.

Прежде чем Зойфия успела предложить ей очередную услугу, Амадея выскользнула в дверь и поднялась по лестнице, которая вела в кабинет главной хранительницы архива.

Мирея дель Астина сидела за столом, составляя перечень для специалистов. Напротив нее ерзал на стуле юнец, который, судя по всему, и был тем самым писцом Пареми. Он был так невероятно молод, что у Амадеи мелькнуло сомнение: неужели этот мальчишка с простодушным взглядом является представителем могущественного ордена? Но он сидел здесь, в кабинете главного архивиста, его черные волосы были гладко зачесаны и собраны на затылке в затейливый узел. Он улыбался во весь рот и напомнил Амадее жизнерадостного щенка. Надо же, подумала она, даже Зойфии не удалось испортить ему настроение.

– Амадея, это брат Сесквиллио, – произнесла главная хранительница. – Квилл, это Амадея Гинтанас, одна из наших наиболее сведущих сотрудниц.

Юнец вскочил со стула, в его темных узких глазах заплясали искорки.

– Рад познакомиться с вами, – выпалил он, сжимая руку Амадеи. – Оказаться здесь – это большая честь для меня.

– Я тоже рада знакомству, – ответила Амадея и добавила, повернувшись к главному архивисту: – Зойфия упомянула, что запрос исходит от семейства Кирацци?

– Да, от герцогини. – Мирея протянула Амадее перечень, взгляд ее был исполнен тревоги. – Выполнение этого запроса может повлечь за собой серьезные трудности. Вам понадобится помощь Инии, Тунюка, Биджана и Зойфии – когда она полностью придет в себя.

Амадея перевернула страницу, выхватив глазами слова «плеть Хираджа».

У нее перехватило дыхание. Из глубин памяти внезапно выплыла мучительно яркая картина: Редольфо, отец Ибрамо, с плетью в руках, надвигается все ближе. Лиреана скорчилась на полу, на ковре, роскошном алоджанском ковре; она в тысячах миль отсюда и в то же время достаточно близко, чтобы расслышать звяканье каменных бусин при каждом взмахе плети. А потом раздается крик Ибрамо, отчаянный, пронзительный крик…

Амадея сделала над собой отчаянное усилие, чтобы не вздрогнуть.

– Плеть? – переспросила она.

– Вы сами понимаете, нам не дано знать, какими соображениями руководствуется герцогиня, – отчеканила Мирея. – Брат Сесквиллио полон желания помочь вам. К тому же он должен убедиться, что мы сделали все, дабы выполнить требования примаса, главы ордена, к которому он принадлежит. У меня создалось впечатление, что примас уверен – за нами нужен глаз да глаз, иначе мы пустимся в бега, прихватив с собой доверенные нам сокровища. В любом случае найдите этому молодому человеку подходящее занятие. Надеюсь, его патрон более не удостоит нас своим посещением.

– Понятно, – кивнула Амадея, хотя это утверждение отнюдь не соответствовало истине. По пути в вестибюль она пробежала глазами документ, который ей вручила главный архивист. Во всех делах, к которым имел отношение Редольфо Кирацци, никогда не было ничего понятного.

Амадее удалось отогнать призрак прошлого прежде, чем он успел поднять целую бурю воспоминаний. Запрос – это всего лишь запрос. К чему приведет его выполнение – с этим пусть разбираются чиновники, в ведении которых находится Имперский архив, а не она, Амадея Гинтанас. У подножия лестницы она резко повернулась и встретила вопросительный взгляд писца ордена Пареми, который следовал за ней по пятам.

– Брат Сесквиллио…

– Прошу, называйте меня Квилл, – перебил он. – Если я буду помогать вам, не стоит обращаться ко мне так официально.

– Хорошо. – Она никак не могла придумать, какое задание дать мальчишке, совершенно несведущему в архивной работе. Разве что поручить ему переписать какие-нибудь ведомости или реестры. Мысленно она подсчитывала, сколько времени займет выполнение запроса. И все это время ей придется чем-то занимать этого юного соглядатая, а точнее сказать, заложника. Иначе его патрон, примас, явится сюда, чтобы устроить Мирее скандал.

– Возможно, мне следует устроить вам небольшую экскурсию по архиву, – не слишком уверенно произнесла она.

– О, это было бы восхитительно! – просиял Квилл. – Из разговора с главным архивистом я понял, что нам предстоит чрезвычайно сложное дело. Как здорово, что у меня все же будет время увидеть здесь все.

Святые и демоны, он до смешного молод, вздохнула про себя Амадея. Экскурсии по архиву были довольно обычным делом – здесь имелись залы и часовни, предназначенные для публики. Влиятельным посетителям, проявлявшим особый интерес, Мирея позволяла показывать даже хранилища, если она в тот день не пребывала в скверном расположении духа. Правда, договаривались о подобных экскурсиях заранее, как правило, за несколько месяцев. К тому же у Амадеи и без этого юнца было слишком много забот. Возможно, решила она, следует найти сотрудника, который сможет им заниматься.

– Увидеть все не получится, – поправила она. – Только кое-что.

Подойдя к столу, она взяла череп рогатого кролика.

– Идем. – Амадея приоткрыла одну из тяжелых дверей и пропустила Квилла вперед. Мысленно она прикидывала, что именно можно ему показать. Пожалуй, стоит ограничить экскурсию четырьмя залами, имеющими непосредственное отношение к запросу Кирацци. Если Квилл познакомится со специалистами, он, несомненно, проникнется к ним доверием и будет счастлив, что ему позволено находиться рядом с такими знатоками. Итак, прежде всего они отправятся в Хранилище Костей, решила она, и вновь двинулась вверх по железной лестнице. Кстати, надо будет забрать оттуда Тунюка. Затем мастерская Биджана. После библиотека Инии. Все они расположены поблизости друг от друга. Что касается кладовых, где хранится бронза, они сейчас заперты и…

Поднявшись на верхнюю площадку, Амадея остановилась.

– Когда мы проходили через приемную, вы видели Зойфию? – обернулась она к своему спутнику. – Она сидела за столом?

Вопрос привел Квилла в недоумение, граничащее с испугом.

– Белокурая девушка? – переспросил он. – Нет, мне кажется, ее не было. А что, я должен был ее увидеть?

Амадея окинула взглядом лестницу. На площадке третьего этажа, где хранилась бронза, мелькнула светловолосая макушка. Женщина мысленно выругалась.

– Что-то не так? – спросил Квилл.

– Все хорошо, – заверила его Амадея, направляясь к Хранилищу Костей. – Но нам нужен еще один сотрудник, который познакомит вас с архивом. Идемте быстрее, прошу вас.

Глава вторая

Иния Шесть Сов ул-Бентуран жила самостоятельно уже пятый год, но, если бы вы решили расспросить о ней ее родных, возможно, они сказали бы, что это всего лишь недоразумение.

Накануне реза ул-Бентуран приехала в Арлабекку, и Иния отправилась на обед в дом дальней родственницы, у которой остановилась реза. Двоюродная бабушка Инии, Долита Шестнадцать Тамарисков ул-Бетуран, в течение девятнадцати лет возглавляла клан, вышедший из каньона Бентуран, твердой рукой направляя его к процветанию и единолично принимая решения, неизменно продиктованные здравым смыслом и благочестием. Волосы ее убелила седина, рога закрутились вокруг ушей, но она по-прежнему вершила судьбы тех, кто носил имя ул-Бентуран, и никто не осмеливался ей перечить. Иния знала, старуха гордится тем, что из семьи ул-Бентуран вышел атнашингуи, знаток, «наполовину благословенный». Орозханди, народ, к которому принадлежала Иния, считал избирательное сродство великим даром Бога Небес и Бога Подземелья.

Однако до сей поры никто из Орозханди не был наделен даром сродства с чернилами. Иния стала первой и единственной, и реза Долита не сомневалась – произошла досадная ошибка, причины которой необходимо выявить.

– В последнее время твои способности испытывали, используя краски? – спросила реза Долита, когда обед был закончен. Иния заерзала на стуле.

– Нет, реза, – ответила она и мысленно добавила: «В этом нет никакой необходимости». Краски – это не чернила, чернила – это не краски. Реза Долита уверена, что представители народа Орозханди не могут иметь избирательного сродства с чернилами, однако факт остается фактом, и никакой ошибки не произошло.

– Полагаю, тебе следует помолиться Святой Килфит, – непререкаемым тоном изрекла Долита. – Возможно, тебе стоит сделать ее своей личной покровительницей.

Иния сложила руки на коленях, с трудом подавив желание коснуться амулета, свисавшего с одного из ее рогов. Это был соляной кристалл Святой Эйслы, повелительницы Соли, мученицы, которая возвела Соляную Стену, защитившую Семиллу и ее протектораты от нашествия подменышей. Конечно, Святая Килфит, повелительница красок, была почитаема не меньше.

Но это не повод для того, чтобы менять покровительницу.

– Вашими устами вещает мудрость, реза, – произнесла она вслух. – Долго ли те, кто остался в Макваме, будут вынуждены обходиться без вас?

– Я намерена вернуться послезавтра, – сообщила Долита. – Лорд Обиджен полагает, будто настолько затуманил мой разум своими сладкими речами, что я одобрю его кощунственное намерение проделать в Стене дыру и выдать ее за повреждение, оставшееся со времен войны.

Старуха покачала головой, выражая величайшее неодобрение, и несколько раз мигнула третьим, ночным глазом, расположенным посреди лба.

– Конечно, я не намерена участвовать в этом отвратительном политическом маневре. И я скажу ему без обиняков – весь ул-Бентуран глубоко огорчен тем, что он осмелился потревожить Святую Эйслу, а также Мучеников Соли и Железа. Будь моя воля, его «Вторая Стена» неминуемо оказалась бы на свалке истории. Высказав ему все это, я вернусь домой. – Реза сложила руки на груди и наклонилась к Инии: – Вот еще что. Может, ты обладаешь сродством только с черными чернилами, произведенными из костей? Кто-нибудь проверял это? Ты молилась Святой Аломалии?

Иния осталась ночевать в доме родственницы. Когда сумерки сгустились, Долита превратилась для нее в сгусток тепла, ибо именно так воспринимал ее ночной глаз Инии. Какая реза позволила бы молодой девушке поздно вечером идти по городу, полному опасностей? Так что, разумеется, Иния покинула гостеприимный дом только утром. Простившись с резой и хозяйкой, она вернулась в архив с приказом молиться шести святым, которым она не молилась прежде, и твердым намерением поговорить с кое-кем живым.

Иния отыскала Тунюка в комнате, которую все они называли «Хранилище Костей». Он, сгорбившись, сидел за своим рабочим столом. В свете борсианских ламп, голубоватом и тусклом, его трудно было разглядеть – кожа, темная, как у всех представителей народа Алоджан, сливалась с царившим в комнате сумраком. Подняв блестящие глаза от подноса, на котором лежали костяные и каменные бусины, он вперил взгляд в девушку.

– Если Амадея прислала тебя сделать мне выговор, прежде верни кроличий череп, – произнес он своим звонким голосом. – И сразу скажу, Радир лгун и обманщик. Я его ненавижу.

Иния затворила дверь, закрыла дневные глаза и открыла ночной, тот, что находился высоко во лбу, там, где начинались рога. То, что она при этом ощутила, напоминало дуновение теплого воздуха, долетевшее от кипящей кастрюли. Тунюк более не растворялся в сумерках, тепловые полосы помогали ей различить очертания его нескладного долговязого тела.

Подойдя к столу, Иния уселась напротив Тунюка, подперла голову ладонями и слегка тряхнула рогами, так, что висевшие на них амулеты тихонько зазвенели.

– Я должна тебе кое-что сказать. Передай отцу своего гнезда, что сегодня вечером реза ул-Бентуран намерена вступить с ним в непримиримый спор. Так что пусть будет к этому готов.

– Не буду я ему ничего передавать, – проворчал Тунюк. – Дела лорда Обиджена меня никак не касаются. И в любом случае у меня нет ни малейшего желания выслушивать рассуждения о том, что мне необходимо найти пару и построить свое гнездо. Обиджен почему-то вбил себе в голову, что, если я буду жить отшельником, я утрачу драгоценный дар разговаривать с костями.

– Я вчера тоже получила свою порцию наставлений. Реза считает, что я должна из кожи вон лезть, чтобы избавиться от сродства с чернилами. Она уверена, это возможно.

– Конечно, возможно. Мы все добровольно избрали свой удел. – До слуха Инии долетело звяканье очередной бусинки, которую Тунюк опустил в крошечную коробочку.

– Кварц, – ухмыльнулся Тунюк. – И за что только Радир получает жалованье?

– Мне нужно идти в часовню, – сообщила Иния, однако не двинулась с места. Ей вовсе не хотелось просить Святую Килфит или Святую Аломалию вмешиваться в ее дела.

Тунюк испустил тяжкий вздох, и Иния услышала шорох листка бумаги. Мгновение спустя Тунюк коснулся ее руки, вручая листок, пальцы его были холодными и такими липкими, что едва не приклеились к ее коже.

Ее нервные окончания ощупывали каждый завиток чернил; казалось, строчки испугались, ощутив ее близость.

Чувствовать, видеть, осязать. Ни одно из этих слов не подходило здесь полностью. Иния сама не могла определить, что происходит, когда чернила пульсируют под ее пальцами, пробуждая воспоминания о скрипе пера, открывая намерения писавшего и рассказывая о месте, где он находился. Это был запрос, официальная форма, заполненная уверенным почерком главного архивиста, с короткими примечаниями, сделанными торопливой рукой Амадеи. Сажа, входившая в состав чернил, напоминала о пологих холмах Семиллы, о виноградниках, тронутых заморозками. У Инии слегка защипало в носу от запаха дыма и виноградных листьев, высушенных солнцем.

Она вспоминала о городах, прежде располагавшихся в каньоне, вспоминала о затерянных подземельях, в которых обитали святые. Вспоминала о том, чего никогда не видела собственными глазами. Иния вздрогнула и пошевелила пальцами ног в башмаках. Ее сознание все глубже и глубже тонуло в чернилах, она ощущала, как слова соскальзывают со страницы и ползут по ее пальцам, залезая под ногти. Иния не пребывала в полном слиянии, и потому границы между нею и чернилами не размывались полностью. Она оставалась собой, чернила оставались чернилами, несмотря на то что все ее существо ощущало родство с ними. Но степень слияния была безопасна, хотя и не приносила ей настоящего удовлетворения.

Чернила наполняют рот, затекают в нос. «Мама, я люблю тебя, хотя и не могу сказать об этом сейчас. Но чернила не умеют любить. Мне очень жаль». Иния вскинула голову, отдернула руки от чернильных строчек и коснулась амулета Святой Эйслы. Глубокое удовлетворение могло ей подарить только полное слияние, чреватое опасностями, грозящее крутым витком спирали. Хотя Иния часто думала о мученическом конце Святой Эйслы, самой ей ничуть не хотелось оказаться во власти спирали и потонуть в чернилах. Тем более что это не принесло бы ни малейшей пользы никому из живущих на земле.

– Твоя реза и правда думает, что ты способна овладеть иным сродством, если сама того захочешь, – донесся до нее голос Тунюка. – Способна умолить святые скелеты сделать тебя другой. В следующий раз, когда окажешься в ее обществе и она начнет свое занудство насчет краски, черных костей и песочных камней, просто-напросто пошли ее подальше.

– Это вряд ли возможно, – невесело усмехнулась Иния.

– Тогда это сделаю я, – решительно заявил Тунюк. – Все это старичье должно заниматься своими делами и не лезть в наши.

Иния покачала головой. Тунюк неисправим, подумала она, а вслух спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– А почему ты об этом спрашиваешь? – фыркнул он. – Потому что беспокоишься обо мне? Или просто из гнусного любопытства?

– Я о тебе беспокоюсь. Мы все о тебе беспокоимся.

Тунюк поднял голову от бусин. Теперь взгляд его сверкающих глаз был устремлен на Инию.

– Не вижу поводов для беспокойства. Все идет в полном соответствии с циклом. Спираль никого не затягивает вне расписания.

– Нет, это не так, – возразила Иния. – Да будет тебе известно, когда меня второй раз затянула спираль, это произошло совершенно неожиданно. – Девушка судорожно сглотнула. «Чернила наполняют рот, чернила затекают в нос», – пронеслось у нее в голове. – Ты здесь не один… и тебе ни к чему пребывать в печали и отчаянии.

«Я знаю, что это такое – чувствовать себя одиноким и потерянным», – мысленно добавила она и обхватила себя руками за плечи. Она вспомнила о пещере, в которой жила ее семья, пещере, где не было ни книг, ни чернил. Народ Орозханди никогда не имел сродства с ними. В родном доме никто не знал, что ей необходимо. Никто не знал, что страх и одиночество завладевают ее душой. Никто не знал, какими черными бывают угли на пепелище.

Но позднее реза Долита и родители Инии решили: хотя избирательное сродство, которым она наделена, кажется им странным и необычным, если оно влечет ее так сильно, ей следует отправиться в Имперский архив.

– Но я вовсе не пребываю в печали и отчаянии. Я давно с этим покончил, – заявил Тунюк и шумно выдохнул. – А ты помнишь, какие ощущения испытывала?

– Конечно, – кивнула Иния. – Ощущения были не из приятных.

– Да и возни много, – подхватил Тунюк, словно соглашаясь.

Но Иния догадывалась: на самом деле он вовсе с ней не согласен. Для того чтобы войти в спираль, не надо было прикладывать никаких усилий; это было невероятно легко. Легче, чем позволить огромной волне накрыть тебя с головой; легче, чем позволить глубокому омуту засосать тебя. Вырваться из спирали было куда труднее. Для того чтобы вновь оказаться в безумном мире, где ему сейчас вовсе не хотелось находиться, специалист должна была отчаянно напрягать свои умственные и физические силы.

– Надеюсь, что ты не хочешь войти в спираль опять, – пробормотала она. – Мне трудно представить, что у кого-то может возникнуть подобное желание.

– И все же у меня оно возникло, – возразил Тунюк. – Ты не представляешь, что я испытал.

– Конечно, не представляю. И все же надеюсь, ты откажешься от второй попытки.

Дверь распахнулась, впустив в комнату яркий свет. Иния поспешно открыла дневные глаза.

– Тунюк! – воскликнула Амадея. – Ты здесь?

– Да, и Иния, как видите, тоже. Так что нет ни малейшей необходимости говорить мне, что…

– Превосходно, – перебила Амадея. Войдя в Хранилище Костей, она принялась зажигать лампы. Череп кролика болтался у нее на поясе.

Амадея пришла не одна. По пятам за ней следовал юноша, явно из тех, что не видят в темноте. Возможно, представитель народа Минсеон. На нем была простая длинная роба, темные блестящие волосы собраны на затылке в узел. Встретив его улыбку, Иния вновь коснулась соляного кристалла Святой Эйслы. Она не стала беззвучно молить о помощи и удаче, потому что не сомневалась – Святая Эйсла без слов знает, что помощь ее подопечной необходима.

– Это брат Сесквиллио. Он из ордена писцов Пареми, – представила незнакомца Амадея. Отцепив от пояса кроличий череп, она положила его на стол и протянула Инии стопку бумаг. – Он будет помогать тебе в работе, связанной с выполнением этого запроса. Кстати, он предпочитает, чтобы его называли Квилл. Я собиралась устроить ему небольшую экскурсию по архиву, но произошло нечто непредвиденное.