Город разбитых надежд. Ангел для Ворона

– Малышка, – хрипло шепчет Олег.

Низкий тембр его голоса, заставляет все внутри трепетать от восторга и предвкушения. Тяну его на себя.

– Мой… Только мой…

– Только твой… – вторит Олег. – И ты только моя.

Он снова целует меня: в лоб, в висок, в кончик носа. Кожей чувствую его горячее дыхание, его руки. Они жадно исследуют, запоминают каждый изгиб, касаются самого сокровенного.

Эта ночь становится нашей. Без границ, без страхов. Только мы двое во всём мире, и время, которое остановилось. Его сердце бьётся в унисон с моим, и я понимаю: это то, чего я так ждала. Когда мы становимся одним целым, я закрываю глаза, отдаваясь моменту единения с ним. Прошлого больше нет, страхи исчезают, остаётся только настоящее. Только он, только я. Только наша любовь.

Мы двигаемся вместе. Моё тело с восторгом отзывается на его ласки. Хочется, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, чтобы я могла чувствовать его в себе снова и снова. Его губы касаются моего лица, шеи, плеч, его пальцы выписывают замысловатые узоры, а его взгляд говорит больше, чем тысячи слов. Он не произносит их, но я слышу: «Я тебя люблю».

Всё остальное уже не имеет значения. И пусть мы не говорим, но я знаю, что Олег со мной не просто телом. В каждом движении, в каждом вздохе сквозит преданность. Это не обычная ночь, которая может забыться. Это начало чего-то особенного.

Когда первые лучи солнца проникают в комнату сквозь зашторенные окна, мы всё ещё не можем оторваться друг от друга. Олег прижимает меня к себе, щекой касаясь моих волос, а я слушаю биение его сердца. Мы засыпаем на рассвете, истощённые, но счастливые.

Наступает день. Шум города настойчиво проникает в квартиру, будит меня. Я осторожно встаю, стараясь не потревожить Олега. Он переворачивается на живот, уткнувшись лицом в подушку. На цыпочках выхожу из спальни.

Принимаю душ, а после готовлю завтрак на кухне. Варю кофе, жарю яичницу, режу овощной салат. Через некоторое время слышится скрип двери, и в коридоре раздаются шаги. Я поворачиваюсь и вижу его. Растрёпанного и сонного. Олег останавливается в дверном проёме, опираясь о косяк, и смотрит на меня. Улыбается.

– Доброе утро, Ангел, – говорит он хрипловато.

– Доброе, – улыбаюсь в ответ. – Завтрак почти готов.

Он подходит ко мне. Его руки опускаются мне на талию, и он прижимается щекой к моему виску. Мы стоим так несколько секунд. Просто дышим вместе, чувствуем тепло друг друга. Он не говорит ничего, но я слышу в этом молчании больше, чем в любом признании.

– Ты умеешь делать утро лучше, чем кто бы то ни было, – шепчет он, целуя меня в макушку.

Я улыбаюсь, стараясь спрятать смущение. Мне хочется сказать что-то остроумное, но слова путаются в голове. Осторожно выскальзываю из его объятий, снимаю с огня сковородку, раскладываю яичницу по тарелкам и иду к столу. Олег располагается напротив, берёт мою ладонь в свою.

Мы едим медленно, неспешно. Иногда переглядываемся, перебрасываемся общими фразами. За окном слышны звуки города: гудки машин, лай собак, крики детей на площадке. Но здесь, внутри, тишина. Уютная, домашняя.

– Я бы провёл с тобой вечность, – мечтательно говорит Олег.

– Так проведи.

Он замирает. Смотрит на меня так, словно раньше ему в голову и мысли не приходило, что жизнь может быть такой. Простой. Приносящей счастье обыденными хлопотами. Что можно просыпаться с любимым человеком, разделить с ним заботы и веселье, радоваться каждому новому дню, прожитому вместе.

– Проведу, – выдыхает Олег, прежде чем наши губы сливаются в новом поцелуе.

Глава 21

Олег

С нашей первой ночи прошло больше недели, а, мне кажется, будто мы были вместе всегда. Каждое утро мы прощаемся, чтобы вечером вновь воссоединиться. Вот и сейчас, я у Алисы. Смотрю, как она жарит привезённые мной стейки, а я сам режу салат. Куски получаются крупными, неровными, но Алиса говорит, что они идеальны.

– Это будет самый вкусный салат на свете, – улыбается она.

И её голос звучит для меня как музыка. Она вспоминает фильм, который мы смотрели пару дней назад, а я её почти не разбираю слов, потому что слишком занят ею самой: движениями рук, блеском глаз, улыбкой, которая расцветает на лице, когда она рассказывает что-то особенно интересное.

Ужин потрясающий. Не только потому, что она отлично готовит, хотя да, этот стейк просто тает во рту. А из-за того, что мы вдвоём. Здесь, в этом доме, в этой тишине, между нами нет ни теней прошлого, ни моего кошмара, ни опасностей, которые ждут за дверью. Здесь есть только она и я.

Но тишина разрывается звонком.

Телефон лежит рядом, на подоконнике. Я чувствую, как напрягается Алиса, как её взгляд мелькает в сторону мобильника. Звонок повторяется. И снова.

– Ты не ответишь? – спрашивает она тихо.

Я смотрю на экран. Звонят на запасную сим-карту со скрытого номера. И я вдруг остро осознаю, что я не хочу слышать то, что сейчас услышу. Чёрт! Ну почему именно сегодня? Почему именно сейчас?

Для разговора ухожу в гостиную.

– Да.

– Очередное убийство, – узнаю голос одного из осведомителей. – В доме престарелых «Вишнёвый сад». Жертва – старушка восьмидесяти лет. Из родственников никого, кроме внучатого племянника, который и забил тревогу. По его словам, у неё никогда не было проблем с сердцем, она вела активный образ жизни, но в медицинском свидетельстве говорится, что женщина умерла от инфаркта. Сама она поступила в геронтологический центр два месяца назад.

– Кому понадобилось убивать эту женщину? – хрипло спрашиваю я.

– Хороший вопрос, – соглашается осведомитель. – Информация об этом появилась неделю назад, но шумиху поднять не удалось. Сотрудники дома престарелых представили документы, в которых говорилось обо всех заболеваниях этой женщины, в том числе гипертонии и атеросклерозе сосудов.

– Так может, правы они, а не её внучатый племянник?

– Это не единственный случай скоропостижной смерти в этом центре, – мрачно изрекает осведомитель. – Я скинул на электронную почту всё, что мне удалось узнать.

– Принято.

Нажимаю на кнопку отбой и оборачиваюсь. Алиса стоит в дверях. Хмурая. Напряжённая.

– Всё в порядке? – спрашивает она.

– Не совсем.

Не могу ей лгать, но и правду она знать не должна. Так будет лучше для неё. Для меня. Для нас обоих.

– Что случилось?

– Работа.

– Работа? – Она нервно прикусывает губу. – Надеюсь, ничего срочного?

– Увы. Это срочно.

– Кому-то не терпится разоблачить очередного изменника?

Алиса недовольно дёргает плечом.

– Не терпится, – соглашаюсь с ней.

– И это не может подождать до утра? Они вообще понимают, что у тебя есть своя жизнь, что ты должен отдыхать? – Она подходит ко мне, утыкается носом в грудь и глубоко вздыхает: – Не хочу, чтобы ты уходил. Не хочу оставаться одной этой ночью.

– Прости, – прижимаю её к себе, нахожу её губы, мягкие, податливые. – Я тоже не хочу, но это действительно не может ждать.

Наш поцелуй прерывается. Алиса кивает. Медленно. Сдержанно. В её глазах тревога, и я чувствую, как она хочет спросить больше, узнать всё. Но она не делает этого. Она доверяет мне. Обещаю вернуться завтра.

Иду к двери, Алиса следует за мной, ладонью касается лица, шепчет:

– Будь осторожен.

– Конечно.

На улице холодно. Сажусь в машину и возвращаюсь в свою холостяцкую берлогу. Достаю из потайного сейфа новый, недавно купленный ноутбук и изучаю присланный материал. Свидетельство о рождении, свидетельство о смерти, выписки из районной поликлиники, согласно которым старушку хоть в космос отправляй. А вот в заключении врачей геронтологического центра «Вишнёвый сад» говорилось, что усопшая имела проблемы с сосудами, страдала повышенным давлением и кучей других заболеваний. Но ведь все знают, какое отношение к пенсионерам в районных поликлиниках? А в центре она могла получить более качественное медицинское обследование.

Женщину звали Гаврилова Антонина Сергеевна, в дом престарелых поступила два месяца назад, подписала договор в обмен на квартиру. В принципе достаточно распространённая практика для тех, у кого нет иной возможности оплатить проживание и качественный медицинский уход в дорогом частном центре. Андрей, её внучатый племянник и единственный наследник, действительно устроил скандал, когда выяснилось, что после смерти родственницы не может претендовать на наследство. Это ещё не доказательство преступного сговора, хотя совпадение крайне подозрительное. Но чем дольше я изучаю присланные документы, тем больше меня раздирают сомнения.

Десять смертей за последние полгода. Всех умерших объединяет одно: одиночество и скоропостижная кончина в течение месяца после попадания в «Вишнёвый сад». Старики не были богатыми, но и нищими их назвать было нельзя. Как минимум у каждого имелась квартира, которая передавалась в центр в обмен на уход. Андрей – единственный, кто попытался поднять шумиху, но полиция не нашла криминальной составляющей в гибели его родственницы.

Дальнейший поиск заставляет меня крепко задуматься. Квартиры были проданы на торгах, а деньги от продажи осели на счетах руководителя дома престарелых. К утру, изучив все десять дел, прихожу к выводу, что стариков лишали жизни умышленно ради обогащения, а полиция бездействовала.

Скачиваю всё, что нахожу. Распечатываю. Вкладываю в серую папку. Попробую толкнуть полученную информацию журналистам. В случае неудачи, решение по руководителю центра и по тому, кто исполнял приказ, уже принято.

Глава 22

Алиса

– Читала новости? – спрашивает Таня, подсаживаясь ко мне на диван в комнате отдыха.

– Что? Какие новости? – не понимаю я. – Я только пришла на перерыв, ещё даже кофе не успела выпить и сэндвич разогреть.

– Ну, ты даёшь! – удивляется коллега. – Вся больница с утра гудит. Ты посмотри!

Она кидает мне на колени свёрнутую газету. Разворачиваю и тут же натыкаюсь взглядом на громкий заголовок: «Убийства в «Вишнёвом Аду».

– Жуткая схема убийств в частном геронтологическом центре «Вишнёвый сад», – бормочу себе под нос начало статьи. – За последний год там скоропостижно скончались не менее десяти пожилых людей. Причиной смерти в каждом случае значился инфаркт или острая сердечная недостаточность. Однако есть основания предполагать, что эти смерти были неслучайными. Директор центра, пятидесяти четырёхлетний Виктор Михайлович Романов, и его ближайшая помощница Светлана Владимировна Горина, организовали преступную схему, при которой пожилые люди, не имеющие близких родственников, оформляли договоры на передачу своей недвижимости в собственность центра в обмен на «качественный уход и проживание». Но вместо заботы они получили смертный приговор. Смерть наступала после внутривенного введения препаратов, вызывающих остановку сердца. Это создавало внешнюю картину инфаркта, что позволяло скрыть истинную причину гибели. Квартиры умерших затем реализовывались, а вырученные средства шли на счета директора и его сообщницы.

– Ты представляешь?! – возмущается Таня. – Я с этой Гориной в одном колледже училась! Никогда бы не подумала, что она на такое способна. Всегда была серой мышью.

– Кошмар! – откладываю газету в сторону и потираю виски. – Думаю, преступники не уйдут от наказания, раз уж событие получило общественный резонанс. Я верю, что журналисты доведут дело до конца.

– Вот смотри, – Таня достаёт из сумки телефон, открывает новостное приложение: – Здесь есть интервью с Андреем. Он дал показания. Рассказал всё: как его тётя попала в дом престарелых, как она чувствовала себя хорошо, как внезапно умерла. Как он начал подозревать, что что-то не так. Как полиция отмахнулась от его подозрений.

– Что обсуждаете?

Дверь открывается, и в комнату входит Максим. После того вечера, когда за мной заехал Олег, мы так и не поговорили толком. Максим теперь вечно был занят операциями, написаниями заключений, мы даже перестали вместе пить кофе. А мне его не хватало все эти дни.

– Только не говори, что ты тоже ещё не читал? – Таня забирает у меня газету и отдаёт Максиму.

Он смотрит на заголовок и кивает.

– Ну как же, прочитал ещё утром. Говорят, что эта Горина – любовница Романова. Она исполняла всё, что он ей приказывал: вводила препараты, фальсифицировала записи. Ни капли совести.

– Это ужасно! – Таня закрывает ладонями лицо. – С какой же тварью я училась! Ладно, засиделась я тут. – Встав с дивана, она направляется к выходу. – Не знаю, как я буду сейчас уколы ставить. Руки дрожат.

Таня ушла, и мы с Максимом остались вдвоём.

– Будем надеяться, что все виновные получат по заслугам, – говорит он. – Извини, я сейчас.

Максим выходит, чтобы через пять минут вернуться с букетом.

– Это тебе. Надеюсь, ты любишь розы.

Он протягивает мне цветы, а я слишком растеряна, чтобы сказать хоть что-то.

– Люблю, – лепечу я. – А в честь чего? У меня не сегодня день рождения.

– Просто так, – улыбается Максим. – Ладно, мне тоже надо работать. Хорошего дня.

Я остаюсь одна в комнате в обнимку с шикарным букетом.

– Спасибо. Хорошего дня…

Но Максим меня уже не слышит. Набираю воду в дежурную вазу и опускаю в неё розы. Поступок коллеги удивляет, сбивает с толку. Я всегда считала, что мы всего лишь друзья. Впрочем, и он никогда не давал ни единого повода думать иначе. Или давал?

Вспоминаю, сколько раз он меня подвозил до дома, сколько раз угощал кофе, сколько раз мы трепались с ним обо всём на свете. Неужели я настолько ошибалась в наших с ним отношениях? В голове всплывают слова мамы, чтобы я присмотрелась к Максиму, ведь он хороший молодой человек, а я лишь небрежно отмахивалась от разговора. Не знаю, как бы у нас сложилось, будь он более конкретным в своих действиях, но сейчас у меня есть Олег, и никто, кроме него, мне не нужен.

Цветы я оставляю на столе в комнате отдыха, когда вечером ухожу из клиники. Олег уже ждёт меня у ворот. Его чёрный, блестящий в свете фонарей, внедорожник стоит на парковке. Холодный воздух проникает под плащ, но это усиливает предвкушение домашнего тепла.

В салоне пахнет кожей и автомобильным ароматизатором. Олег заводит двигатель, и машина трогается. Ночной город оживает: улицы, освещённые мягким светом, кажутся таинственными. Вдалеке мерцают огни светофоров, создавая ритм ночного мегаполиса.

Включая радио, Олег выбирает спокойную мелодию. Свет приборной панели мягко освещает его лицо. Напряжение покидает меня, уступая место расслабленности. Я понимаю, что рядом с ним мне ничего не страшно.

Мы едем, и я смотрю в окно на проносящиеся здания, деревья и витрины. Всё кажется нереальным, словно время замедляется.

– Читал новости? – спрашиваю я.

Олег бросает на меня быстрый взгляд, но не отвечает сразу.

– Об убийствах в доме престарелых? – наконец спрашивает он. И мне кажется, что он старается говорить как можно беззаботнее.

– Значит, читал, – киваю я.

– Да. Надеюсь, теперь полиция не сможет всё спустить на тормозах.

– Я уверена, что виновные понесут справедливое наказание.

Мои слова почему-то вызывают у Олега усмешку. С удивлением смотрю на него. Губы его кривятся в гримасе горечи. Мне непонятна его реакция.

– Видишь ли, – объясняет Олег, заметив мой взгляд, – я много лет отработал в этой системе, поэтому не очень-то верю в её работу, но надежда умирает последней. Потому что, если полиция не покарает преступников… – он осекается и резко меняет тему: – Заедем в кафе? Или сразу домой?

– Домой, – прошу я и внезапно даже для самой себя добавляю: – К тебе.

Глава 23

Олег

– Ко мне?!

Я на мгновение теряю дар речи. В голове будто щёлкает тумблер, переключая меня в другой режим. Щёлкает-щёлкает и не срабатывает. Я не уверен, что готов к этому. Дело не в том, что я не хочу видеть Алису в холостяцкой берлоге. Просто понимаю: если она придёт, я уже не смогу скрывать от неё свои тайны. Наши отношения перестанут быть просто интрижкой. Все эти разговоры о вечности хороши, пока не переходят в действия. С другой стороны, я ведь не лгал, когда говорил, что хочу этого. Проблема в том, что придётся раскрыть слишком многое. А я не уверен, что так будет правильно.

– Там не прибрано, – говорю первое, что приходит в голову.

– Мне всё равно, – улыбается она. – Если надо, я сама приберусь. Просто хочу посмотреть, как ты живёшь.

Её слова звучат легко и непринуждённо, но я понимаю их истинное значение: Алиса хочет заглянуть в мою жизнь, узнать меня настоящего. Я колеблюсь. Нет, не из-за беспорядка, конечно же. Меня пугает мысль, что ей может не понравиться то, что она найдёт там. Что распахнув дверь в мой мир, она разочаруется царящему в нём холоду. И тьме. Но отказать не могу. Не ей. Не сейчас.

Квартира встречает нас затхлым воздухом давно непроветриваемого помещения. Я спешу приоткрыть окно, а Алиса проходит внутрь и осматривается. Её напряжённый взгляд скользит по голым стенам, по мебели.

– Ты либо съезжаешь, либо не успел поселиться, – задумчиво бросает она и прикусывает нижнюю губу.

– Почему ты так решила?

Алиса пожимает плечами.

– Квартира как будто нежилая. Нет памятных фотографий, потрёпанных, зачитанных до дыр книг, любимых чашек с блюдцами, привезённых из поездок сувениров.

– Я появляюсь здесь, чтобы переночевать, принять душ и переодеться. Присаживайся, – жестом указываю на диван.

Но Алиса продолжает стоять в центре комнаты, неловко переминаясь с ноги на ногу. Она смотрит куда-то в сторону. Отслеживаю её взгляд и чувствую, как всё внутри обрывается. Серая папка. Она лежит на рабочем столе рядом с незакрытым ноутбуком. Непростительная беспечность с моей стороны!

Пока я думаю, как отвлечь её внимание, Алиса подходит к столу. Проводит пальцем по кожаной обложке папки.

– Здесь что-то важное? – спрашивает она.

– Работа, – отвечаю как можно спокойнее.

– Изменщики и изменщицы…

Алиса быстро отдёргивает руку, словно ей неприятно даже прикасаться к фотографиям тех, кого уличили в супружеской неверности. Он отходит, и я выдыхаю. Кажется, обошлось.

– Прости, это не дом. – Она приближается ко мне, кладёт ладонь мне на грудь. Смущённо улыбнувшись, продолжает: – Дом – это там, где уют, где тепло, где можно расслабиться и забыть обо всём на свете.

– Ты права. Это не дом. У меня нет дома, с тех пор как сгорела родительская квартира, – я хочу улыбнуться, но улыбка получается кривой и со стороны, скорее всего, больше похожа на оскал.

– Мне жаль, – говорит Алиса.

Я знаю, что ей действительно жаль. Хочу предложить ей уйти. Вместе. Заглянуть в какое-нибудь кафе, вкусно поесть, поговорить и забыть о моём убогом жилище, но Алиса двигается дальше. Она идёт на кухню.

– Голоден? – спрашивает она. – Не возражаешь, если я что-нибудь приготовлю?

– Нет, но вряд ли у меня есть из чего готовить.

Останавливаюсь в дверях, прислоняюсь плечом к откосу и наблюдаю за её действиями. Алиса открывает холодильник и внимательно рассматривает содержимое.

– Так, сегодня на ужин нас ждёт… Та-дам! – С громким восклицанием она достаёт яйца, подсохший сыр, заветренный кусок колбасы и какие-то овощи. – Омлет с ветчиной, сыром и брокколи!

Развожу руками.

– Моя кухня в твоём распоряжении. И я тоже. Твори, волшебница.

Алиса сияет. С горящим взором она берётся за дело.

– Думала, найду у тебя только пельмени.

– Чего нет, того нет. Нельзя мне пельмени, от них толстеют, – хлопаю себя по животу. – А мне надо быть красивым и стройным, чтобы ты не променяла меня на кого-нибудь помоложе.

Алиса замирает, смотрит на меня недоверчиво, потом уголки её губ дёргаются, и она прыскает со смеху.

– Да ну скажешь тоже! – отмахивается она.

Пока она готовит, ухожу в комнату и бросаю папку в ящик стола. Сейчас нет времени лезть в сейф, да и что я скажу Алисе, если она застукает меня за этим делом? Как я ей объясню наличие поддельных документов, оружия и патронов? А так… Я знаю, что эта хорошая девочка не станет рыться в чужих вещах. И чем меньше она знает, тем лучше для всех. И безопаснее.

Возвращаюсь на кухню. Покончив с готовкой, Алиса раскладывает омлет по тарелкам.

– Пахнет обалденно, – говорю я, приближаясь к ней.

– Спасибо, – улыбается она. – Надеюсь, на вкус тоже неплохо.

Ужин проходит за неспешным разговором: мы о чём-то болтаем, смеёмся и делимся воспоминаниями. Потом я мою посуду, а Алиса сидит за столом и наблюдает за моими действиями, время от времени отпуская невинные шуточки, которые вызывают у меня улыбку.

Она остаётся на ночь. Это получается само собой. Я нахожу чистое бельё и полотенце в шкафу, впервые чувствуя себя немного неловко из-за того, что в квартире царит беспорядок. Подумываю о том, чтобы провести влажную уборку, но решаю оставить это на потом. Мысленно смеюсь, представляя себя со шваброй в руках.

Не сплю до утра, прислушиваясь к её тихому ровному дыханию, к звукам капающего в ванной комнате крана, к завыванию ветра за окном и к шагам соседей по лестничной клетке. Время тянется медленно. Плечо затекло и теперь покалывает, но я не двигаюсь, чтобы не потревожить сон любимой женщины. Первой и единственной, побывавшей в моей берлоге и оставшейся до рассвета.

Глава 24

Зажав в зубах сигарету, сижу в «Лабиринте» за барной стойкой, слушаю, о чём говорят посетители, перебрасываюсь ничего не значащими фразами с Гришей. Дым поднимается над стаканом виски, исчезая в вытяжку, и я смотрю сквозь него, будто пытаюсь разглядеть ответ в сизом облаке.

Дом престарелых «Вишнёвый сад». Десять смертей. Слишком чисто, слишком гладко. Все умершие оказались одинокими пенсионерами. Людьми, которых некому было защитить. Полиция закрывает на преступление глаза, журналистов затыкают исками о клевете, а директор центра спокойно продолжает принимать новых постояльцев. Я хотел решить всё по закону. Честно. Нашёл документы, собрал доказательства, передал их в газету. Думал, пусть общество узнает правду. Пусть давление начнётся сверху. Но нет. Вместо арестов – иски. Вместо справедливости – ещё большая несправедливость. Да, я знал, что так и будет, но должен был дать шанс правосудию.

Сигарета догорает до фильтра, и я закуриваю новую. Вспоминаю наш разговор с Алисой после первой ночи, проведённой вместе в моей берлоге. Мы сидели на кухне: я пил кофе, а она готовила сэндвичи.

– Олег, у тебя здесь как в казарме. Ничего живого. Даже цветка нет. Давай я тебе шлюмбергеру принесу.

– Шлю… что?! – я закашлялся, поперхнувшись кофе.

Алиса в ответ звонко рассмеялась и поспешила пояснить.

– Рождественник! Его ещё декабристом называют. Такие красивые бело-малиновые цветки. Красные ещё есть.

– Ну, декабрист я знаю. У мамы такой на окне стоял. Красиво цвёл.

– Значит, решено. Принесу тебе шлюмбергеру, – заявила Алиса.

– Лучше декабрист. А ещё лучше ни того ни другого. Засохнет. Забуду о нём. Цветок же не кошка, не мяукает, когда пить или есть хочет.

– А ты не забывай, – назидательно произнесла Алиса и улыбнулась.

В то утро я отмахнулся от её слов, но сейчас понимаю: она права. Я привык жить в пустоте. Где нет ничего лишнего, ничего, за что можно зацепиться. Потому что если ни к чему не привязываться, то не будет и боли, когда всё рухнет. Но Алиса принесла с собой уют. И тепло. И, чёрт возьми, мне это понравилось.

На сцене Вера заканчивает танец. Я настолько занят собственными мыслями, что даже не смотрю на неё. С тех пор как в меня стреляли, мы больше не уединялись с ней, чтобы удовлетворить животную похоть. Может, она уже нашла себе нового покровителя.

Вера собирает купюры, направляется за кулисы. С покрасневшим лицом она проходит мимо, шатаясь на высоких каблуках. Устала весь вечер притворяться, что ей весело. Что ей нравится, как мужчины липнут к ней, словно мухи на мёд.

Вторая сигарета тоже дотлевает до фильтра, гашу окурок в пепельнице и залпом допиваю виски. В последнее время при Алисе стараюсь не смолить. Ругается. Запрещает. А мне смешно. Чувствую себя подростком, пойманным директором за углом школы. Но чего не сделаешь ради любимой? Даже курить бросишь.

Резкий, истошный вопль заставляет меня оторваться от созерцания дна опустевшего бокала. Крик раздаётся снова. Уже ближе. Оборачиваюсь. Вижу, как один из клиентов, пьяный и красный от злости, тащит Веру за волосы, попутно отвешивая ей пощёчины. Та пытается вырваться, но он не отпускает. Толпа замирает в ожидании развязки. Кто-то снимает на телефон. Кто-то отводит взгляд.

– Ты взяла мои деньги, сука! – орёт незнакомец. – Теперь отрабатывай!

– Я ничего не брала! – плачет Вера, лицо её покраснело от пощёчин. – Я же сказала, что просто танцую! Я не проститутка!

Мужчина замахивается. В очередной раз. Я встаю. Он не видит меня, полностью сосредоточившись на унижении беззащитной женщины. Подхожу сзади и с силой оттаскиваю его от неё. Он даже не успевает понять, что происходит, когда мой кулак врезается ему в челюсть. Выплёвывая выбитые зубы, обмудок валится на пол. Добиваю его пинком в живот. Хватаю Веру за руку и тяну в подсобку. Толпа безмолвно расступается перед нами, чтобы сомкнуться за нашими спинами.