Город разбитых надежд. Ангел для Ворона

Вваливаемся в помещение, и я закрываю дверь на замок. Вера садится на диванчик, обхватывает колени руками. Её трясёт словно в ознобе. От страха. От боли. От унижения. Слёзы градом катятся по щекам. Опускаюсь перед ней на корточки.

– Я не брала… Олег… Он сам сунул эти деньги за резинку чулок… Я отказывалась…

– Я знаю-знаю, – говорю тихо. – Успокойся.

– Я не проститутка, Олег… Я только с тобой… Да я брала у тебя… Но мне нужны были эти деньги… Сын болел… А потом…

– Всё-всё, не плачь. Этот урод тебя больше не тронет.

Сажусь рядом, притягиваю Веру к себе. Мягкая, податливая, она рыдает у меня на плече. Никогда ранее не видел её такой.

– Как я пойду домой? – всхлипывает она. – Что я скажу Сашке? Как объясню, откуда на мне эти синяки? – Вера указывает на багровеющие гематомы на руках, на шее, на лице. – И как я буду танцевать? На что мы будем жить?

Её голос дрожит. Она живёт в этом кошмаре каждый день без надежды когда-нибудь из него выбраться.

– Ты можешь уйти, – успокаивающе глажу её по волосам. – Найти другую работу. Начать всё заново.

– Уйти?! – Вера смеётся сквозь слёзы. – Ты веришь, что отсюда можно уйти?

– Да.

– А я нет! Я так глубоко увязла в этой грязи, что и сама стала грязью. Мне стыдно смотреть в глаза честным людям. Я уже и не знаю, как быть нормальной.

И я не представляю, что ей сказать, как ещё утешить. Мне ведь нечего ей предложить. Достаю бумажник, извлекаю оттуда почти все деньги, отдаю их Вере. Та берёт их с непонимающим видом.

– Этого хватит на некоторое время. А потом что-нибудь придумаешь.

– Спасибо, – я слышу сомнение в её голосе. Да я и сам не уверен в собственных словах.

Она одевается, и мы выходим. Провожаю Веру до дома на такси. Сижу рядом, молчу. Иногда бросаю на неё взгляд. Она смотрит в окно, будто там, за стеклом, может быть ответ на вопрос, который она задаёт себе каждый день: «Как жить дальше?»

Возле её дома мы оба выходим из машины. Я говорю:

– Завяжи с этим. Пока не стало слишком поздно.

Она кивает и понуро тащится в подъезд.

Такси уезжает, а я остаюсь на улице. Холодно. В кармане звонит телефон. На экране высвечивается номер Алисы.

– Ты где? – слышу её голос тёплый, сонный.

– На улице.

– Тебя ждать?

– Спи. Я приду завтра.

– Спокойной ночи.

Я кладу трубку.

Пора заняться «Вишнёвым садом». По-настоящему. Не через газеты. Не через полицию. А так как я умею.

Глава 25

Ночь. Темнота. Холодный ветер бьёт в лицо, выветривая из головы последние пары алкоголя. Я стою перед особняком Виктора Михайловича Романова, директора «Вишнёвого сада». Спрятанные в карман пальцы сжимают рукоять пистолета. В голове чёткий план. Никаких сомнений. Романов давно перестал быть человеком. Он механизм, который перемалывает жизни, а я тот, кто его остановит.

В гостиной горит приглушённый свет. Значит, Романов не спит. Насколько мне известно, Горина должна быть с ним, поскольку она вот уже несколько недель окончательно перебралась к нему. Озираюсь по сторонам. Над входом висит камера, как напоминание, что после того, как всё закончится, надо будет подчистить все улики.

Перепрыгиваю через ограждение и обхожу особняк. Задний двор залит тусклым светом луны. Подбираюсь к окну и прислушиваюсь. Тишина. Надеваю перчатки, достаю стеклорез, аккуратно провожу по краю, после чего легонько бью рукояткой пистолета. Стекло поддаётся с едва слышным звоном. Протягиваю руку, поворачиваю фиксатор, открываю створку и запрыгиваю на подоконник. Я внутри.

Выскальзываю из комнаты и шаг за шагом продвигаюсь по коридору, прислушиваясь к доносящимся голосам. Останавливаюсь возле гостиной и выглядываю. В кресле перед камином сидит директор «Вишнёвого сада», у него на коленях расположилась его подельница.

– Скоро купим виллу на побережье Италии и уедем, – мечтательно говорит Романов. И я по его спокойному, довольному голосу понимаю: мыслями он уже нежится под солнцем на пляже с белоснежным песком. – Осталось чуть-чуть. Надо немного подождать, пока шумиха уляжется… И откуда только взялся этот внучатый племянник? – добавляет Романов с лёгким раздражением. – Ну ничего, у меня есть хороший знакомый в МВД, он заставит журналистов заткнуться. Найдёт, по какой статье их посадить. Зря я ему, что ли, столько бабла отстегиваю?

Горина весело смеётся, поправляя волосы.

– Ты пробила новенькую, кажется, её фамилия Иванова? – спрашивает он. – У неё квартира в хорошем спальном районе.

– Да, – кивает Горина. – Уже готовлю нужные документы и схему лечения.

На этих словах Романов одобрительно усмехается.

Достаточно. Я услышал всё, что хотел. Держу преступную парочку на прицеле и вхожу в гостиную.

Романов резко поднимает голову. Горина вскакивает с колен, лицо её искажается в гримасе ужаса и непонимания.

– Стоять! – командую я, продолжая целиться то в одного, то в другого. – Не двигаться.

– Ты кто такой? – рявкает Романов, со всей злостью впиваясь пальцами в подлокотники кресла.

– Тот, кто пришёл за расплатой, – отвечаю я. – Встать. Медленно.

Горина дрожит, её губы беззвучно шевелятся. Романов бросает на неё взгляд, будто ищет поддержки, но она лишь издаёт жалобный всхлип.

Делаю шаг вперёд, присаживаюсь на стоящую поблизости банкетку.

– Теперь поговорим о «Вишнёвом саде». Или, как метко окрестили его журналисты, «Вишнёвом аде».

Романов вскакивает с кресла, лицо его багровеет от ярости.

– Пшёл вон, мразь! – рычит он, сжимая кулаки. – Ты хоть знаешь, с кем связался?! Да я тебя уничтожу! Тебя и всех твоих близких! Тебя в канаве найдут с перерезанным горлом и ножом в спине и скажут: самоубийство!

Я слушаю его молча. Не опуская пистолета. Директор дома престарелых старается говорить грозно, чтобы напугать меня до усрачки, но голос его дрожит, в глазах не столько гнев, сколько животный страх. Он привык, что все трепещут перед его деньгами и связями. Но сегодня не тот день.

– Закончил? – спрашиваю я.

Он замолкает, тяжело дыша. Горина стоит, прижавшись к стене, будто надеясь, что я её не замечу.

– Виктор Михайлович Романов, – говорю я холодно, – и Светлана Владимировна Горина. За убийство десятерых человек, заведомо для вас находящихся в беспомощном состоянии, по предварительному сговору, с использованием служебного положения, из корыстных побуждений вы приговариваетесь к смерти.

– Что за бред, – неверяще бормочет Романов.

Горина же вскрикивает и падает на колени.

– Я не виновата! Это он меня заставил! – лепечет она, тыча пальцем в подельника. – Я просто исполняла приказы! Я всё расскажу полиции, только не убивай!

Романов бросает на неё взгляд, полный ненависти.

– Сука, – шипит он.

– Встань! – приказываю я Гориной. – Свяжи его.

Вырываю шнур из торшера и бросаю ей. Она дрожащими пальцами начинает обматывать запястья Романова, затем лодыжки. Тот сопротивляется, но удар дулом пистолета в висок заставляет его присмиреть.

– Туже, – говорю я.

Горина затягивает узлы, слёзы стекают у неё по щекам.

– Теперь достань из аптечки то, чем ты колола стариков, – командую я.

Она замирает.

– Нет… Я… я не могу…

– Тогда давай поменяем вас местами, – усмехаюсь я. – Тебя свяжем, а твой любовник пусть вколет тебе этот препарат. Смотри, как он бешено скалится, думаю, он уже согласен.

Дёрнув плечом, Горина идёт в ванную комнату. Я следую за ней. Из навесного шкафчика она берёт аптечку, открывает её, достаёт ампулу и шприц. Трясущимися руками она набирает жидкость. Мы возвращаемся в гостиную.

Увидев нас, Романов начинает метаться, глаза вылезают из орбит.

– Нет! Нет, не делай этого! У меня связи! Деньги! Я всё могу исправить!

Горина подходит к нему и всаживает иглу в вену.

– Прости меня… – шепчет она.

– Сука! Дрянь! – орёт он. – Не смей!

Я вжимаю дуло пистолета ей в затылок.

– Делай.

Она вводит препарат.

Сначала Романов просто широко открывает глаза. Потом его дыхание становится прерывистым, тело дёргается в конвульсиях. Он пытается что-то сказать, но изо рта вытекает только пена. Через минуту он обмякает, голова откидывается на спинку кресла. Зрачки расширены, не реагируют на свет.

Горина стоит, обхватив себя за плечи, вся в слезах.

– А теперь бери лист бумаги, ручку и пиши.

– Что писать? – не понимает она, но послушно садится за стол и тянется к письменным принадлежностям.

– Признание. Ты убила всех этих людей по приказу Романова, а после убила и его, потому что не выдержала мук совести.

– Хорошо-хорошо, – Горина неровным почерком выводит нужные мне слова на белом листе. – А потом ты меня отпустишь?

– Отпущу, когда закончу, – киваю я.

– Что ты имеешь в виду?

Она поднимает на меня недоумевающий взгляд. Я ставлю перед ней упаковку со снотворным.

– Пей.

Меня не трогают ни её мольбы, ни её слёзы. Я смотрю на эту женщину, но вижу лишь беззащитных стариков, погибших из-за её алчности.

В конечном итоге она подчиняется, и я заставляю Горину лечь на диван и жду, когда препарат подействует. После убираю за собой все следы и стираю видеозаписи. Выхожу из особняка. Здесь мне больше нечего делать. Правосудие свершилось. Не по закону. Но по справедливости.

Глава 26

Ноябрьское солнце светит, но не греет. Его лучи неощутимо скользят по коже и слепят глаза, заставляя жмуриться. Город вязнет в лёгкой дымке утреннего холода. Воздух резкий, свежий, с едва уловимым запахом первого инея и близкой зимы.

Мы с Алисой идём по широкой улице, где ещё сохранились следы прошедшего лета: яркие вывески кафе, деревянные скамейки на тротуаре, цветочные кашпо, пусть и без пышной растительности. Опавшие листья шуршат под ногами при каждом шаге. Ветер порывистый, но незлой, он будто напоминает, что пора закутаться поплотнее.

Алиса в длинном пальто с платком на шее время от времени придерживает рукой сумочку, ремешок которой вот-вот оторвётся, но она этого не замечает. Она улыбается, не обращая внимания на холод, иногда замирает, чтобы рассмотреть что-то интересное: старинный фонарь, книжный стенд или кофейню с живыми растениями на подоконниках. Ей хочется всё успеть, всё потрогать, всё запомнить.

Я иду немного позади, наблюдаю за ней. Мне нравится, как она улыбается продавцу, как ёжится, когда ветер пробирается под тонкий платок, как смеётся, рассказывая мне что-то неважное в масштабах Вселенной, но очень важное для неё, а значит, и для меня.

Проходим мимо парка. Скамейки пустые, качели с протяжным скрипом покачиваются на ветру. Где-то вдали играет музыка, глухо и расплывчато. Аромат свежевыпеченного хлеба из ближайшей пекарни смешивается с запахом прелой листвы и вчерашнего дождя.

– Смотри! – Алиса вдруг указывает на маленькую антикварную лавку. – Там такие красивые часы на витрине.

Подходим ближе. Часы действительно притягивают к себе взгляд: старинные, с деревянным корпусом и металлическими стрелками, медленно ползущими по циферблату. Они словно о чём-то напоминают. О времени, которое нельзя вернуть. Или о чём-то, что стоит сохранить.

Алиса смотрит на них задумчиво.

– Интересно, какого они века? – вдруг спрашивает она.

– Вот чего не знаю, того не знаю, – отвечаю. – Хочешь, зайдём и спросим?

Она мягко улыбается и качает головой.

– Нет, иначе я оттуда нескоро выйду. А сегодня мне хочется прогуляться. В ноябре не так много хороших дней. Оставим эту лавку для дождливой погоды.

Я не возражаю, и мы продолжаем путь, возвращаясь к центральной улице. Моё внимание привлекает старый кинотеатр с афишей фильма, уже давно снятого с проката. Но здесь его до сих пор показывают, потому что кому-то он ещё дорог и интересен.

Приобнимаю Алису за талию. Настроение тёплое, почти праздничное.

– У тебя сумка порвалась, – замечаю я вдруг.

Ремешок действительно начинает отходить. Алиса недоумённо смотрит на него.

– Ну вот, это моя любимая сумочка. Теперь надо искать, где её можно починить.

– Я знаю тут одно место, – говорю я. – Идём. Заодно познакомлю тебя с одним очень хорошим человеком.

Сворачиваем в узкий переулок и выходим к многоэтажке, где на цокольном этаже прячется маленькое ателье.

– Вряд ли здесь будут ремонтировать сумки, – с сомнением произносит Алиса, заходя внутрь вслед за мной.

– Здесь ремонтируют все, – уверенно заявляю я. – Рада! – зову свою знакомую.

Она сидит за швейной машинкой и удивлённо поднимает голову при нашем появлении. В глазах её вспыхивают радостные огоньки, когда она видит меня.

– Олег! – вскрикивает Рада, откладывая шитьё в сторону и поднимаясь из-за стола. Она бросается мне на шею и в это время замечает Алису. – Ой, ты не один? Представишь мне свою спутницу?

– Конечно, познакомьтесь, это Алиса, моя девушка, – говорю я. – А это Рада, моя… мой…

– Старый друг, – с улыбкой заканчивает за меня Рада.

– Очень приятно, – Алиса улыбается в ответ.

– Мне тоже. А вы зашли просто познакомиться? – недоверчиво спрашивает Рада.

– Не совсем, – признаюсь я и киваю на сумочку Алисы. – Случилась небольшая авария. Поможешь?

Алиса отдаёт Раде сумочку, и та внимательно осматривает оторвавшийся ремешок.

– Легко. Минут десять. Можете погулять немного или здесь подождать.

– Здесь подождём, – отзывается Алиса.

Она с любопытством рассматривает интерьер, трогает ткани, комментирует вышивку на одной из салфеток.

– Очень красиво. Это вы сами делали? – спрашивает она.

– Да, люблю заниматься рукоделием. Это расслабляет. И со мной можно на «ты».

Я слушаю их диалог. Они быстро находят общий язык. Рада, обычно сдержанная и немногословная, вдруг начинает объяснять, чем вышивка крестиком отличается от вышивки гладью, демонстрирует пару примеров. Алиса восхищённо ахает и цокает языком.

– А я в последний раз в школе вышивала.

– Каждому своё, – философски замечает Рада. – Мне вот в школе не до вышивки было, зато потом полюбила. – Она говорит легко, и только я знаю, сколько боли скрывается за её словами. – Готово!

Она отдаёт Алисе сумочку.

– Так быстро! – удивляется та. – Сколько с меня?

– Нисколько, – отмахивается Рада и незаметно подмигивает мне. – Помочь Олегу и его девушке мне только в удовольствие. Но если так хочется заплатить, можете пригласить меня в кафе на чашку кофе. Что-то сегодня работать совсем не хочется.

– Мы только рады будем, – соглашается Алиса.

Через пятнадцать минут мы уже сидим в уютном уголке, расположенном через дорогу от ателье, пьём кофе и едим пирожные. Алиса листает телефон. В какой-то момент она замолкает, глаза загораются интересом.

– Ты посмотри, что пишут, – протягивает она мне экран. – Директор «Вишнёвого сада» и его помощница. Оба мертвы.

Сердце на секунду замирает. Но я сохраняю лицо.

– Ну надо же, – роняю ничего не значащую реплику.

– Горина убила Романова, а затем покончила с собой, не вынеся мук совести. Она во всём созналась в предсмертной записке. Так говорится в новостях.

– Ну, и отлично! – Рада поджимает губы. – Собаке собачья смерть. Скольких они уже на тот свет отправили?

Алиса не реагирует на её замечание и переходит к комментариям под новостью.

– Здесь пишут, что это сделал Каратель, – растерянно произносит она. – И люди считают, что он поступил правильно.

– Я с ними полностью согласна, – Рада бросает на меня быстрый взгляд и тут же отводит глаза.

– Но так нельзя! – возмущается Алиса. – Никто не имеет права творить самосуд!

Чувствую, как по спине пробирается холод от её слов, подбирается к затылку, стягивая кожу.

– А как они можно? – задаёт вопрос Рада. – Убивать пенсионеров ради квартир можно?

– Нет! – восклицает Алиса. – Так тоже нельзя! Никто не имеет права решать, кому жить, а кому нет! Но судить должен закон, а не какой-то мстительный психопат!

– Мстительный психопат? – хрипло повторяю я. – А если закон не работает?

– Да, система неидеальна, но если каждый будет брать на себя функции судьи, то мы скатимся в хаос! Надо заставить закон работать легальными способами!

Рада наблюдает за нами, её пальцы медленно вращают опустевшую чашку.

– Это какими же? – хмыкает она.

– Выборы! Журналистские расследования! Общественный резонанс!

Губы Рады кривятся в горькой усмешке. Эта девушка знает больше многих, но предпочитает молчать.

– Так выпьем же за выборы, которые решат все наши проблемы! – Кажется, я единственный, кто слышит сарказм в её голосе. Рада поднимает чашку, заглядывает в неё и разочарованно пожимает плечами: – Ой, кажется, пусто. Значит, не выпьем.

– Подожди, я позову официанта, – Алиса выходит из-за стола.

Как только она скрывается за углом, Рада наклоняется ко мне.

– Алиса замечательная, – говорит она тихо. – Но она никогда не поймёт тебя.

Слова её больно колют. И в этот момент я понимаю, Рада не просто догадывается, она точно знает, кто я есть.