Привилегия: Вектор силы

Сквозь мутную пелену слез и дождевых капель, застилавших глаза, она навела дрожащий палец на экран.

Буква «Г». Сенсор отозвался с третьей попытки. «Р». Дисплей дернулся, выдав лишний символ, но Ника, сжав зубы, смахнула ошибку. «И». «Ш». «А».

Имя выскочило на экране — одинокое, выделенное ярким шрифтом, как единственный спасательный круг в этом затапливающем всё вокруг кошмаре. Ника затаила дыхание, будто от её движений зависела жизнь Ивана, и с силой вжала палец в зелёную иконку вызова.

Экран сменил цвет. Вспыхнула надпись: «Звонок...»

Ника с отчаянной надеждой прижала мокрый, холодный пластик к горячему уху. В динамике прорезался первый длинный гудок. Ника зажмурилась, выжатая до предела, чувствуя, как по подбородку стекает горячая слеза, и прошептала в темноту под козырьком:

— Возьми трубку, Гриша... Пожалуйста, просто возьми эту чертову трубку.

Глава 23 - Под уральским небом

Сердце владений Демидовых билось не в суетливом Екатеринбурге, а здесь — в часе езды на север, в тихом Невьянске. Невьянский домен был их суверенной стальной цитаделью с марта 1702 года, когда личным указом Петра Великого первый казённый завод на Урале перешел в вечное владение Никиты Демидова. С тех пор, вот уже более трех веков, ни один чиновник Кремля и ни один оперативник Тайной Канцелярии не смел пересекать границу этих земель без личного дозволения хозяев.

Господская усадьба Демидовых, выстроенная еще в первой половине XVIII века, стояла на самом берегу огромного Невьянского пруда. Это был суровый, массивный белокаменный замок, огороженный высокой литой оградой со старинным родовым гербом.

Истинным символом власти рода являлась знаменитая Невьянская башня, возвышавшаяся прямо у господского дома. Девятиэтажная махина, сложенная из особого, невероятно прочного «подпятного» кирпича, пугающе накренялась в сторону пруда.

Однако, не наклонная башня, и не первый в мире громоотвод, вмонтированный в её купол, были главным чудом этих владений. А точнее — главным секретом.

Тайна Невьянского домена прятался под землей. По старым легендам, в секретных тоннелях Демидовы веками тайно плавили серебро и чеканили монеты, которые были чище государственных.

Правда была страшнее.

***

Подземелья Невьянского домена гудели, как растревоженный улей. Воздух насквозь пропитался запахом озона, палёного металла и раскаленного кварца. Под сводами из сурового гранита кипела непрерывная, слаженная работа.

По узкоколейке, проложенной вдоль длинного туннеля, со скрежетом и тяжелым стуком двигались вагонетки. В одну сторону глухо катились металлические лотки, доверху заваленные кусками гранита. Из серого камня во все стороны неровными зубцами выпирали яркие, нативно вросшие кристаллы небесно-голубого цвета. Навстречу им, в обратную сторону, уходили вагонетки с прозрачными защитными контейнерами, наполненными отборным сырьем. Каменный отвал здесь утилизировали полностью: ценен был каждый грамм, даже самый крошечный, скрытый глубоко в толще породы лазурный осколок, за каждый из которых вела сражение технологическая линия.

Суровые уральские мужики с жилистыми, тёмными от въевшейся пыли руками и женщины в огнеупорных фартуках стояли вдоль линии очистки. На каждом — защитный костюм и закрытая лицевая маска с тёмно-янтарным светофильтром, отражающим слепящие вспышки.

— Давай шестую секцию! Порода жёсткая, держи эмиссию! — перекрывая гул, рявкнул пожилой мастер с проседью, выбивающейся из-под щитка, и махнул рукой в толстой брезентовой перчатке.

Прямо перед ним на массивном стальном станине во вращающемся магнитном подвесе завис трехкилограммовый друзовый кусок. Вокруг него с нарастающим ультразвуковым свистом закружились кольца излучателей. Вспыхнул фиолетовый разряд. Особые генераторы высокой частоты ударили по куску концентрированным пучком силового поля.

Пустая порода — гранит, кварц и слюда — на глазах превращалась в серую пыль, мгновенно улетавшую в раструбы вытяжек. Сама же Лазурь внутри породы реагировала иначе: под действием резонансной эмиссии кристаллы начинали пульсировать мягким, глубоким свечением. Сантиметр за сантиметром технологический гидравлический суппорт сдирал сгустки «грязного» камня, оголяя чистую, безупречную структуру кристалла.

Каждый сбитый микрон породы аккуратно сдувался вакуумным улавливателем в отдельные герметичные отсеки: ценен был каждый грамм, даже самый крошечный, скрытый глубоко в толще гранита лазурный осколок. Ни единого грамма не должно было пропасть, ведь здесь, под толщей воды, велся свой, совсем иной учет.

Чуть дальше, в сухой и практически стерильной зоне подземелья, царила совсем другая атмосфера. Здесь стояла чуткая, почти молитвенная тишина, нарушаемая лишь тонким тиканьем электронных штангенциркулей и тихим шипением микро-лазеров. За длинными столами, под ярко направленными лампами дневного света, сидели огранщики.

Каждый из них выглядел как ювелир наивысшей пробы. Рабочие в бинокулярных лупах и тонких перчатках осторожно поворачивали перед глазами очищенные кристаллы Лазури. На планшетах перед ними горели сложные трехмерные голографические схемы с расчетом углов преломления и линий внутренней напряженности. Мастер делал микроскопическую засечку, сверялся с чертежом, после чего точным, невесомым движением подводил к грани алмазный диск или лазерный резчик. Одно неверное движение — и структура кристалла могла потерять способность проводить энергию. Но здесь ошибок не допускали.

Готовые, идеально ограненные кристаллы укладывали в свинцовые кейсы. Но на них не ставили государственных пометок Империи, не описывали для налоговых реестров. Кейсы уезжали во тьму неприметными и безымянными.

Вдоль гранитных сводов туннеля, прямо над головами огранщиков, тянулись массивно отлитые чугунные трубы с гидравлическими затворами. Каждый рабочий в цеху знал их назначение. Эти шлюзы ведали донными сбросами Невьянского пруда. Если бы на горизонте появился хоть один незваный инспектор из столицы, один поворот магистрального вентиля за секунды заполнил бы подземелья миллионами кубометров ледяной воды, навсегда похоронив и производство, и неучтенную Лазурь.

Шум подпольного гиганта, шипение лазеров и глубокий гул генераторов гасли где-то вверху, пробиваясь к поверхности лишь едва ощутимой, мерной вибрацией земли.

Пусть в Кремле издавали указы, вводили пошлины и насылали ищейку за ищейкой — Невьянск жил по своим, неписаным законам. Всякий раз, когда имперские чиновники смотрели на уральские карты, Невьянская башня, с её вечным, демонстративным наклоном напоминала им об одном: демидовское непокорство вплавлено в эту землю так же глубоко, как и сама Лазурь. И пока под фундаментами башни бесшумно крутились колеса подпольной империи, этот хмурый каменный исполин продолжал свой молчаливый спор.

***

Жизнь в поместье Демидовых била через край напоминала огромный, никогда не затихающий улей. Здесь, под высокими сводами, украшенными старинным литьём, ни один день не проходил без шумного застолья. Братья, сестры, кузены, кузины, бесчисленные дяди и тёти — большая уральская семья заполняла каждый уголок дома. Слуги едва успевали разносить блюда, звенел хрусталь, а детский смех и топот десятков ног не утихали ни на минуту.

Но Гриша, расположившийся на диване, словно каменное изваяние, почти не замечал царившего вокруг праздничного хаоса. Его взгляд был намертво прикован к резным дверям на противоположном конце зала — вход в кабинет отца. Внутри Гриши всё ходило ходуном от давящего волнения.

На коленях у великана устроилась его маленькая племяшка. Для неё огромный, хмурый дядя, способный голыми руками гнуть арматуру, был самой лучшей игрушкой в мире. Тёплые ладошки бесцеремонно исследовали его лицо: девочка то забавным щипком ловила его за нос, то тянула за уши, то пыталась засунуть пальцы в уши. Гриша чисто рефлекторно, мягко придерживал её за спину ладонью.

Вся семья праздновала их с Дариночкой триумфальное возвращение из столицы, и тосты сегодня должны были прозвучать в их честь. Вот только Грише было не до веселья. Его отец, суровый уральский патриарх, вёл тайные переговоры с самим Белым Львом — Светлым князем Нарышкиным. И судя по тому, как долго длилась эта тишина за резным дубом, непонятно, чего вообще стоило ожидать

Наконец, ручка двери повернулась.

Створка двери распахнулась, и Нарышкин шагшнул в залитый солнцем зал. его появление заставило праздничный гул семьи притихнуть. Повеяло морозной свежестью.

Гриша, сбросив оцепенение, бережно снял племяшку с колен, опустив её на мягкие подушки дивана. Он поднялся во весь рост и склонил голову в уважительном поклоне.

Ему казалось, что Нарышкин сейчас видит его насквозь — видит всю его внутреннюю неуверенность, наивность и мягкую душу, так тщательно спрятанную под косой саженью в плечах.

Предрассудки и въевшийся общественный страх перед Прорицателями не обошли и его. О Белом Льве ходили сотни жутких, обросших домыслами баек. Гриша с детства помнил одну из них: как пятнадцать лет назад один европейский эрцгерцог попытался переиграть Нарышкина на тайных альпийских переговорах. Князь лишь вздохнул, сочувственно взглянул на него и посоветовал отменить завтрашнюю прогулку на лошадях. Встревоженный эрцгерцог, уверовав, что Прорицатель разглядел в его будущем неизбежную гибель от рук заговорщиков, в панике отменил визит, разорвал союзы, пересажал половину своей личной гвардии и заперся в замке, превратившись в параноика. Нарышкин даже пальцем к нему не прикоснулся — человеческий страх перед его «видением» разрушил карьеру аристократа лучше любого заговора.

Раньше Гриша видел Светлого Князя только на экранах: в выпусках новостей, во время официальных трансляций из дворца или в часовых интервью. Но ни одно видео в сети не могло передать ауру Прорицателя.

Даже сам Император, на торжественные приёмы к которому демидовскую семью приглашали не раз, не вызывал у Гриши такого священного, парализующего трепета. Его Величество был вершиной власти, но он оставался человеком из плоти и крови, понятным и живым. А стоящий напротив старик казался живым воплощением неотвратимости. Холодной и великолепной.

Гриша стоял, склонив голову, и чувствовал, как по спине противно стекает капля пота. В этот миг ему больше всего хотелось оказаться где угодно — в мастерской у Ники или у мольберта на другом конце света, — только бы князь Нарышкин поскорее прошёл мимо.

Но светлый князь, напротив, остановился прямо перед парнем. Вопреки сухим светским канонам, Белый Лев протянул руку и слегка коснулся плеча Гриши.

— Спасибо вам, Григорий Георгиевич, — тихо произнёс Нарышкин, и этот голос заставил Гришу внутренне подобраться. — Мне ведомо, что произошло. Род Нарышкиных умеет помнить добро.

Гриша поблагодарил князя за тёплые слова в ответ. Мозг напрочь отказывался вспоминать что и как он говорил. Всё было, словно в тумане. Гриша лишь надеялся, что не сделал ничего глупого и не опозорил род.

Нарышкин кратко кивнул ему напоследок и направился к выходу из усадьбы, почётно сопровождаемый старшими кузенами к ожидавшему его вертолёту.

Гриша выпрямился, и обнаружил, что всё это время в дверном проёме кабинета стоял его отец — князь Георгий. В свои пятьдесят шесть он выглядел на сорок пять, а его двухметровый силуэт, казалось, загораживал собой весь свет. Лицо князя ещё хранило следы продолжительных переговоров со Львом. Но стоило ему переступить порог и увидеть притихшее семейство, как суровый генерал исчез.

Широкие плечи титана расслабились, а складки у губ разгладились, уступая место лучезарной, тёплой улыбке. Из глубины зала к нему тут же грациозно скользнула супруга, мягко коснувшись его ладони, и негромко, с нежностью произнесла: «Жорж, ты наконец-то освободился». От этого простого французского имени уральский патриарх окончательно оттаял. Он оглушительно, весело захохотал, заставив хрусталь в люстрах одобрительно звякнуть, и сделал несколько размашистых шагов к дивану.

— Ну-ка, иди к деду, егоза! — зычным, бархатным басом выкрикнул Георгий, перехватывая девчонку, которая уже собиралась прыгнуть обратно к Грише.

В его колоссальных руках девочка казалась пушинкой. Он подбросил её под самый поток, поймал и крепко прижал к своей широкой груди, позволяя маленьким пальчикам безжалостно трепать свои усы.

Наигравшись с внучкой, Георгий бережно передал её на руки подошедшей старшей дочери и повернулся к сыну. Взгляд князя потеплел, наполнившись скупой отцовской гордостью.

— Григорий, — негромко произнёс уральский патриарх, поправив лацкан мундира. — Пойдём, проводим нашего почётного гостя.

Они вышли на улицу через массивные гранитные арки заднего двора. Осенний воздух тут же ударил в лицо хлесткой прохладой, принося с собой родные запахи сырой хвои, озерной свежести и едва уловимого горьковатого дыма от далеких заводских труб. Прямо посреди ухоженного газона, на специально оборудованной площадке с родовым гербом, застыл вертолёт. Его винты уже медленно вращались, рассекая воздух плотным, рокочущим гулом, от которого закладывало уши.

У самого трапа Нарышкин остановился и повернулся к хозяевам домена. Гул вертолета заставил его говорить чуть громче, но голос старика по-прежнему сохранял леденящую, вековую властность.

— Благодарю за радушный прием, Георгий Виссарионович, — Светлый князь сдержанно кивнул отцу семейства, а затем перевел взгляд на Гришу. — Ваш сын — истинный Демидов. Урал может спать спокойно, пока у его руля стоят такие люди.

Георгий Виссарионович ответил безупречным, полным дворянского достоинства поклоном:

— Рад был встрече, Лев Александрович. Доброго пути.

Через минуту винтокрылая машина с оглушительным, бьющим по барабанным перепонкам рёвом оторвалась от земли.

Отец и сын стояли плечом к плечу, задрав головы к хмурому уральскому небу. Они молча смотрели вслед улетающему вертолету, который стремительно превращался в крошечную точку над бескрайним морем тайги.

Георгий сокрушительно хлопнул Гришу по спине, когда они входили назад в поместье. У молодого великана аж зубы клацнули.

— Эх, Гриша, знал я, знал, что из тебя толк выйдет! — грохотал отец на весь коридор, сияя от гордости. — А то всё носился со своими красочками, бумагу марал. Ну вон! Герой! Защитник! Проснулась-таки кровь отцовская!

Из гостиной вихрем подлетела мама. Её карие глаза горели таким неистовым азартом, какого Гриша не видел даже у оперативников Тайной Канцелярии.

— Гриша! — всплеснула она руками. — А почему ты до сих пор не рассказал нам про свою даму сердца? Жорж! Ты представляешь! Она весь телефон ему оборвала! Кто такая эта сиятельная госпожа Королёва? Где её фамильные владения?!

Гриша похолодел. Он панически захлопал себя по карманам и осознал, что выронил смартфон на диване, пока игрался с племяшкой. «Ника! Это сто процентов была она. Хмм, наверное привезли лазер, и она хотела поделиться впечатлениями. Ой, она же стихи мои прочла!»

Отец, услышав про «госпожу Королёву», пришёл в окончательный, неописуемый восторг. Он принялся ещё сильнее окучивать сына, со смехом дубася его по плечам. Мама тут же подхватила волну, и родительский тандем за считаные секунды развернул масштабное стратегическое планирование: они на ходу выбирали собор для венчания, прикидывали количество гостей и спорили, в кого пойдут будущие внуки. Гриша открывал рот, как выброшенная на берег рыба, но вставить хотя бы слово в этот семейный ураган было физически невозможно. Под локоть его железной хваткой утянули прямиком в пиршественный зал.

Шумное, кипящее уральское гостеприимство окончательно сомкнулось над Гришей, превращая происходящее в оглушительный водоворот.

Огромный стол, казалось, едва сдерживал напор демидовского семейства. Он буквально ломился от запечённых румяных поросят, увенчанных хрустящей корочкой, пышных многослойных пирогов и янтарных тушек стерляди на серебряных подносах. Дядя Витя, уже изрядно захмелевший, вскочил со своего места. Развевая полы парадного сюртука и держа массивный литой кубок наперевес, он зычно проорал на весь зал, перекрывая звон приборов:

— За наших героев! За Гришеньку и Дариночку! Имя перед всей столицей не посрамили! Ура, Демидовы!

Дарина, сидевшая по правую руку от брата, на эти восторги даже бровью не повела. Она невозмутимо, с истинно богатырским аппетитом уминала сочный кусок мяса, лишь молча и согласно кивая.

С другого конца стола тут же раздался жалобный всхлип. Тётя Люба, тронутая до самой глубины души, усердно плакала в кружевной батистовый платочек, умиленно глядя на Гришу припухшими глазами.

— Гриша, ой, как вспомню… пулю ведь поймал, сиротинушка наш! Настоящий боевой офицер растёт! Но ничего, пуля — дура, а любовь-то, любовь какая закрутилась! За скорую свадьбу, Гришенька!

В этот же миг под сводами зала грянул хор. Четверо рослых кузенов, обнявшись за плечи, слаженно затянули гулкую застольную песню. От этих нескладных басов мелко задрожало вино в бокалах.

Кузины вовсю шушукались, с азартом деля между собой роли подружек невесты. Они наперебой спорили, какое именно подвенечное платье подойдёт этой загадочной, «госпоже Королёвой» и стоит ли выписывать кружева из самого Парижа.

Десятки родственников один за другим тянули к Грише свои кубки и бокалы, перекрикивая друг друга. Со всех сторон на парня сыпались искренние, громогласные пожелания стального здоровья, казенного долголетия и как минимум семерых грозных богатырей-наследников, чтобы уральский род крепчал и дальше.

Гриша, доведённый до крайней точки кипения, багровый от смущения и паники, резко вскочил, с грохотом отодвинув тяжеленный стул.

— ДА НЕ ЖЕНЮСЬ Я!!! — сокрушительно рявкнул он на весь зал.

Тишина. Звенящая и неловкая. Песня оборвалась на полуслове, дядя Витя застыл с кубком у рта, а кузен выронил вилку. Всё застолье уставились на Гришу в немом изумлении.

Отец медленно отложил нож для мяса. Сурово, по-генеральски прищурился. В зале стало тихо, как перед взрывом динамита на руднике. Георгий Виссарионович поднялся со своего кресла, неторопливой, тяжёлой походкой подошёл к притихшему сыну и положил свою огромную ладонь ему на плечо. Гриша внутренне сжался, ожидая жестокого разноса за неуважение к традициям.

— Сын, — вкрадчиво начал Георгий, но вдруг его суровые усы дрогнули в хитрой усмешке. — Мне тоже было чертовски страшно, когда я за твоей маман ухаживал. Еще бы! Такая красивая, такая статная… Само великолепие! Фигура — чистый титан, характер — кремень! Попробуй к такой подступись…

— Ой, Жорж, ну прекрати, засмущал при детях! — кокетливо отозвалась мама с другого конца стола, прикрывая лицо ладошкой, но лучась от удовольствия.

— Так что ты давай, не тушуйся, паря! Демидовы назад не сдают! — Георгий с хохотом снова припечатал ладонь к спине сына и высоко поднял свой кубок. — Тост! За нашего Гришу и его боевой характер! И за невесту твою!

— За Гришу! Ура-а-а! — грохнул зал, хрусталь снова радостно зазвенел.

Гриша лишь обречённо вздохнул.

***

Вечер опустился на Невьянск. Праздничный шум в зале наконец-то начал стихать, уступая место сонной тишине. Гриша сидел на краю кровати в своих покоях, устало опустив плечи. Парадно-выходной жакет был небрежно брошен на стул, а ворот рубашки расстёгнут. В руке богатырь сжимал многострадальный смартфон, который он всё-таки отвоевал у диванных подушек в гостиной.

На экране светилось рекордное количество пропущенных от одного и того же абонента. Парень провёл пальцем по стеклу, вызывая Нику, и прижал трубку к уху, чувствуя, как колотится сердце после семейных расспросов.

— Ника, добрый вечер, — проронил он в динамик, растирая свободной рукой затекшую шею. — Прости, что так долго не набирал. У меня тут…

— Гриша, заткнись! — сорвавшимся на хрип голосом бесцеремонно выпалила Ника. — Иван пропал! Я не знаю, где он!

Демидов мгновенно подобрался, выпрямляя спину. Сонливость и усталость слетели с него в секунду, а потомственный дар внутри заворочался, откликаясь на стресс.

— В смысле пропал? — быстро спросил он. — Врач мой ему швы снял, Ваня домой поехал, в свой район. Он мне сам говорил, что отлёживаться больше не будет.

— Ага, поехал! И ка-а-ак приехал! — Ника почти кричала, в её голосе звенели слёзы, которые суровая девчонка из гаражей обычно никогда себе не позволяла. — Он позвонил мне днём. Сказал, чтобы я срочно набрала тебя, и бросил трубку. Я сорвалась, прибежала к нему в квартиру, а тут… Тут ад, Гриша! Дверь выбита вместе с косяком. Замки срезаны. Внутри всё перевёрнуто вверх дном, мебель поломана, книги на полу… Его здесь нет!

В трубке послышался её судорожный, рваный вдох.

Молодой Демидов замолчал. В его голове сейчас с пугающей скоростью начали складываться элементы мозаики. Обычные бандиты так действовать не стали бы.

Здесь сработал кто-то другой. Кто-то, у кого были полномочия. Голос Гриши прозвучал как приговор:

— Его забрала Тайная Канцелярия.

Глава 24 - Прозрачные стены

Для своего уединённого визита в Государственную Третьяковскую галерею Елизавета выбрала зал русской живописи девятнадцатого века. Шаги её свиты — нескольких фрейлин, тихо перешёптывающихся позади, и телохранителей в штатском, рассредоточившихся по периметру, — тонули в глубоком ворсе ковровой дорожки.

Лиза остановилась перед шедевром Василия Пукирева.

Она смотрела на бледное лицо юной невесты, на её покорно опущенный взор и на старого, иссохшего, покрытого орденами чиновника, стоявшего рядом. Настоящая трагедия, застывшая в масляных мазках. Род превыше всего, как говорится.

Из полумрака соседнего зала бесшумно появилась фигура Филиппа. Он поклонился.

— Ваше Императорское Высочество, — негромко, так, чтобы слышала только Лиза, произнёс он. — Срочной аудиенции просит княжич Григорий Демидов. Утверждает, что дело не терпит отлагательств.

Елизавета повела бровью. Григорий Демидов? Уральский богатырь, который неделю назад голыми руками удерживал рухнувшую хрустальную люстру на балу МВМА? Мысли Лизы мгновенно выстроились в чёткую логическую цепочку. Демидов никогда не искал с ней светских встреч. Но он был единственным, кто близко общался с Иваном.

— Хорошо, Филипп, — спокойно ответила княжна. — И оставьте нас. На расстоянии видимости.

Через минуту в зал вошёл Гриша. Для Елизаветы его появление ознаменовалось тяжёлым смещением ментального фона. Гриша выставил перед собой плотный барьер дворянского этикета, двигался плавно и склонил голову в идеальном, глубоком поклоне. Но Лиза видела его насквозь.

Психоэмоциональный контур уральского великана буквально полыхал. Под напускной маской спокойствия скрывался жужжащий рой тревожных мыслей. Он старался не выдать этого, искусно контролируя тело — дышал ровно, держал спину, — при этом Лиза отчётливо считывала фонящий от него страх за…чужую жизнь.

— Ваше Императорское Высочество, — Гриша поклонился. — Ваш дядя проявил истинную императоскую храбрость, бросившись в погоню за мятежниками. Позвольте узнать, как он держится?

— Приветствую вас, Григорий Георгиевич. — Лиза скупо улыбнулась. — Благодарю за доброе слово. Его высочество Михаил держится…нашими молитвами.

Услышав это, Гриша почувствовал, как внутри него разлилось мимолетное, но искреннее облегчение. Новость о том, что полковник жив, по-настоящему обрадовала молодого богатыря. Михаил Романов был одним из немногих преподавателей МВМА, кому Демидов симпатизировал всем сердцем. За суровым, порой жестким нравом кадрового военного Гриша всегда безошибочно угадывал нечто большее — редкую, глубинную справедливость. Полковник никогда не смотрел на титулы. Он словно взвешивал на невидимых весах слова и поступки каждого ученика, будь то наследник древнего княжьего рода или обедневший барон, и каждому воздавал по заслугам. А может, этот несгибаемый, чисто военный нрав Михаила невольно напоминал Грише о родном доме на и суровом отце-генерале.

Демидов чуть заметно склонил голову, стараясь сохранить ровную интонацию:

— Вся Академия потрясена его отвагой, Ваше Высочество. Принять на себя такой удар — на подобное способны единицы. Искренне желаю Его Высочеству скорейшего выздоровления и возвращения в строй.

Елизавета благодарно кивнула и сделала приглашающий жест в сторону экспозиции:

— Прогуляемся? Рада видеть, что ваши раны затянулись, ваше сиятельство. Вы тоже проявили себя отважно в ту ночь.

Они неторопливо пошли вдоль стены, сохраняя чинную, предписанную строгим дворцовым протоколом дистанцию.

Просторные залы Третьяковской галереи, залитые мягким, рассеянным светом, дышали вековой историей. Вокруг них, закованные в тяжелые позолоченные рамы, безмолвно застыли великие полотна русских мастеров — от масштабных пейзажей до строгих портретов ушедшей эпохи, чьи персонажи, казалось, провожали взглядом высоких гостей. Сквозь окна пробивались тусклые лучи осеннего солнца, в которых лениво кружились золотые пылинки. Под сводами залов витал особый, ни с чем не сравнимый дух старой галереи — тонкий аромат масляных лаков, патины, дерева и благоговейной тишины, которую лишь изредка нарушал далекий тихий шорох шагов рассредоточенной по периметру охраны.