Привилегия: Вектор силы

— Как получилось, что светлый князь не предупредил вас о появлении террористической организации? — вопрос Орлова попал точно в цель, бередя застарелые страхи и подозрения Алексея IV.

Император погрузился в размышления.

— Он говорил…о времени тяжелых потрясений. О том, что грядет...

— Общие фразы. Такие может пускать шарлатан в ларьке у вокзала, — безжалостно отрезал Орлов, разбивая авторитет Светлого князя в пух и прах.

Император задумался, взвешивая аргументы графа. Логика Тайной Канцелярии была циничной, но безупречной. Провидец такого масштаба не мог не заметить подготовку к масштабному заговору. Алексей IV медленно кивнул Орлову, разрешая продолжать.

— Также отмечу эту его личную просьбу, — Орлов позволил себе едва заметную, ядовитую усмешку. Глава Тайной Канцелярии подался чуть вперед, понизив голос до доверительного полушепота, словно наступал на самую свежую рану Государя. — Вы ведь тогда пошли у него на поводу. Подписали указ о присвоении Ивану Токареву статуса студента МВМА.

Алексей IV поморщился, чувствуя, как внутри снова закипает досада. — Светлый князь сказал, что сия мелкая деталь важна, и что песчинка повлияет на общий расклад, — упрямо повторил Император, пытаясь защитить своё решение.

— Песчинка? — Орлов тихо, сухо кашлянул. — Ваше Величество, вы бросили этот булыжник прямо в хрустальный замок высшего дворянства. Рода до сих пор ропщут. Плебей, у которого даже предков дальше третьего колена не найти, теперь сидит в одной аудитории с их детьми! Это не просто указ, Государь, это прецедент. Вы своими руками подточили многовековую иерархию родов, на которой держится трон.

Граф сделал паузу, давая императорскому тщеславию полностью впитать эту горечь, и добил:

— И ради чего? Ради туманных намеков Белого Льва? Это не песчинка, Ваше Величество. Это пощёчина опоре вашего трона, и вы это прекрасно знаете. А когда опора трона шатается, корона может ненароком упасть.

Слова Орлова словно выбили пол из-под ног государя. Император устало потер лицо руками, понимая, что загнан в угол. Нарышкин вел свою игру, «Прометей» выводил народ на улицы, а он, самодержец, не понимал, что делать.

— Что вы предлагаете? Я так понимаю, против Льва у вас нет доказательств, кроме домыслов?

— Доказательств нет. Пока, — Орлов выпрямился, и в его голосе снова зазвучала железная уверенность человека, который уже нашел выход из тупика. — Но можно убить двух зайцев одним выстрелом.

Император поднял голову. В его уставших глазах вспыхнул слабый огонек надежды. Он был готов ухватиться за любое решение, которое вернёт ему контроль. Докажет всем, что он — истинный Романов.

— Слушаю, — проговорил Император.

Глава 22 - Мудрец и пончик

Натужно гудел вытяжной вентилятор. Ника сгорбилась над заваленным хламом верстаком с тонким жалом паяльника в руке. Она выполняла рядовой, скучный заказ «за рубли»: перепаивала сгоревшие дорожки на плате управления старого китайского погрузчика. Рутинная, монотонная работа, которая кормила её и позволяла сводить концы с концами.

Истошно заверещал телефон. Ника, не отрывая взгляда от капли припоя, ткнула пальцем в экран, включая громкую связь.

— Да? — буркнула она, аккуратно убирая паяльник в подставку.

Из динамика сквозь прорвался взволнованный, торопливый голос с колоритным восточным акцентом:

— Алло! Здрасьте, девушка, Салам Алейкум! Это доставка, коробка везу, да? Навигатор твой совсем сумасшедший стал, шайтан-арба! Показывает точка посреди стена, а там забор железный и собака злой сидит! Адрес скажи, а? Гараж-маранж какой номер? Мой таймер плачет, штраф едет!

Ника устало потерла переносицу, сдвигая защитные очки на лоб:

— Какая доставка? Я ничего не заказывала!

— Не ты заказал, мужчин заказал! — уверенно перебил голос на том конце провода, и в динамике послышался хруст разворачиваемой накладной. — Ника Королэва, да?

Ника опешила. Паяльник едва не выскочил из её пальцев.

— Ё! Я Королёва! — проворчала она в телефон, чувствуя, как к горлу подступает раздражение. Нашли время для розыгрышей.

— Не-е-е, истинно говорю, ты Королэва! — затарахтел доставщик. — Женщин прекрасный! Адрес скажи, коробка отдам. Большой коробка, тяжёлый!

Ника глубоко вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Видимо, Ванька чудит. «Мужчин».

— Ладно. Номер пятьдесят два, седьмая линия. Заезжай за шиномонтаж, там шлагбаум открыт. И не бойся собаки.

***

Джурабек искренне любил древние восточные учения, но логику московских гаражных кооперативов не смог бы объяснить даже Омар Хайям.

Старая «Газель» Джурабека забралась на территорию кооператива, расталкивая колёсами грязь и лужи. Джурабек притормозил у развилки, где друг на друга натыкались ряды кирпичных боксов. Навигатор в телефоне, закреплённом на присоске к лобовому стеклу, сошёл с ума он выдавал глупую надпись: «Вы прибыли в пункт назначения», утыкаясь стрелкой в глухую кирпичную стену подстанции.

— Э-э-э, какой прибыли, зачем врёшь, э? — Джурабек обиженно ткнул пальцем в заляпанный экран, отчего телефон жалобно звякнул. — Где тут коробка отдавать? Навигатор-мавигатор! Поворот направо говоришь, а там тупик и три ржавых машина спят!

Мимо фургона, кутаясь в куртку, шла местная бухгалтерша с охапкой папок. Джурабек лихо крутанул руль, прижал машину к обочине, опустил скрипучее стекло и приветливо улыбнулся, приподняв вязаную шапку:

— Уважаемый, добрый утро! Подскажи, да? Девушка Ника, которая железки паяет, компьютер ломает, где живёт? Королэва фамилия! Девушка такой, сердитый по телефону.

Женщина удивлённо моргнула, но дружелюбный тон мужчины подействовал безотказно. Она махнула рукой вглубь проезда:

— К Нике? Так вам туда, вон там седьмая линия. И зеленая дверь в подвал. Газель ваша там аккурат у входа встанет.

— О-о-о, рахмат, дорогая! Здоровья тебе и мужу твоему! — Джурабек прижал руку к сердцу, включил первую передачу, и фургон, тяжело переваливаясь на ухабах, двинулся вперёд, обдавая брызгами бетонный забор.

Пропетляв ещё пару минут между полуразобранными кузовами «Лад» и штабелями старых покрышек, Джурабек наконец увидел заветную цель.

Курьер с облегчением заглушил чихающий мотор, накинул куртку и пошёл к задним дверям фургона. Пришло время выгружать этот загадочный тяжёлый ящик, из-за которого его навигатор сегодня едва не сгорел от стыда.

***

В дверь вежливо постучали.

Ника отложила кусачки, поднялась с табурета и, прогремев засовами, потянула створку на себя. На пороге стоял Джурабек. На лице сияла тёплая, обезоруживающая улыбка. Чуть позади него на бетонном полу покоился массивный фанерный ящик, стянутый стальными скобами.

— Салам Алейкум! Доставил, в целости-сохранности привёз, — мужчина протянул ей заляпанный планшет для подписи. — Распишись здесь, пожалуйста. Только коробка очень тяжёлый, килограмм сорок будет. Тебе самому поднимать нельзя, женщин не должен тяжесть таскать. Давай я внутрь занесу, куда надо тебе, да?

— Ого… Давай, спасибо, — Ника посторонилась, уступая дорогу.

Джурабек подсел, на удивление легким движением обхватил ящик и занёс его в мастерскую, аккуратно опустив прямо у верстака. В полуподвале сразу запахло уличной сыростью и качественным фабричным масляным консервантом.

— Фух, донёс! — Джурабек выпрямился, утирая лоб рукавом куртки.

— Спасибо огромное! — Ника посмотрела на его уставшее, покрытое морщинками лицо. — Может, воды? Или чаю? Чай у меня, правда, только пакетированный.

— Воды, если можно. Горло совсем сухой от этой вашей кольцевой дороги, — мужчина благодарно кивнул.

Ника сходила к раковине, налила в стакан прохладной воды и протянула доставщику. Джурабек пил медленно, с достоинством, мелкими глотками, как пьют люди, выросшие под жарким солнцем Азии. Его карие глаза тем временем с мягким, вежливым любопытством изучали мастерскую:

— Интересный у тебя работа, — Джурабек вернул пустой стакан. — Столько ума надо, чтоб эта штука соображать. А можно… из чистого любопытства посмотреть, что там внутри ящик?

— Самой интересно, — Ника подцепила отвёрткой стальную скобу, навалилась всем весом и с хрустом сорвала верхнюю фанерную крышку.

Внутри, утопая в толстом слое защитного вспененного ложемента, покоился новенький, сияющий матовой краской прецизионный волоконный лазерный маркер — MOPA-лазер мощностью 50 Ватт.

У Ники перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Это была её несбыточная мечта. С его помощью можно было не просто выжигать маркировку на деталях, а с ювелирной точностью, до микрона, нарезать дорожки на платах. С такой машиной её деятельность выходила на совершенно иной, почти заводской уровень. Но он же стоит…Ника не могла себе позволить таких денег. Иван не мог тоже. Ника насторожилась.

Рядом с оптической головой лазера лежал конверт из фактурной крафтовой бумаги.

За всю жизнь ей никто не дарил ничего дороже набора отверток из углеродистой стали. За Никой никогда не ухаживали. Ей не присылали анонимных букетов, её не водили в пафосные рестораны с видом на ночной город, и уж тем более никто не пытался угадать её самые сокровенные, стыдные мечты. Да она и сама всегда презирала эту глянцевую романтическую мишуру, искренне полагая, что полуподвальчик, гул паяльной станции и запах канифоли — это её единственный, осознанный и абсолютно комфортный мир.

Но сейчас пальцы её пальцы предательски подрагивали.

Почему, чёрт возьми, никто в умных книжках не предупреждал, что получать тайные подарки — это настолько неожиданно приятное чувство? Оно зародилось где-то в животе: странное, щекочущее, подлое тепло.

«Бабочки в животе? Серьёзно? — мысленно рявкнула на себя Ника, почувствовав, как к щекам приливает жар. — Фу, дрянь какая! Летите прочь, глупые твари, я вам не капризная фифа, чтобы таять от подарков!»

Она заставила себя сделать глубокий вдох, стиснула зубы и попыталась вернуть привычную бронь. Не помогло. Щекочущее ощущение никуда не делось, лишь сменилось жарким предвкушением.

Сжав губы, Ника поддередеревеневшими пальцами подцепила плотный край крафтового конверта.

Ника вытащила её и замерла. На передней стороне вручную, тончайшей чёрной тушью, был выведен рисунок: хрупкие, изящные цветы с почти нереальной детализацией каждого лепестка и прожилки. Это была не конвейерная типография и не печать на принтере — Ника, привыкшая работать с оптикой, мгновенно разглядела живой нажим пера, микроскопические впитывания туши в волокна бумаги и сухой след от затёртого карандашного наброска.

Кто-то выводил этот узор вручную. Сидел над чистым листом, потратил часы своего времени, вырисовывал каждую линию... для неё.

У Ники внутри всё перевернулось. Если пятидесятиваттный лазер разил наповал своей запредельной технической мощью и стоимостью, то эта открытка застала её абсолютно беззащитной. Инструмент можно было купить, списать на производственную необходимость или тонкий расчет. Но цветы, выведенные тушью, отрезать или списать на расчет было нельзя.

Ей казалось, что через эти черные линии на неё кто-то очень внимательно смотрит, изучающе наблюдая за тем, как она краснеет в полутьме своей мастерской.

Она перевернула открытку. Понизу, идеальным, летящим каллиграфическим почерком — с безупречными нажимами и изящными росчерками — красовались короткие строчки. Ника сглотнула, чувствуя, как пульс бешено колотит прямо в кончиках пальцев, сжимающих крафтовую бумагу, и побежала глазами по строчкам:

Пускай металл упрям и туг,

И канифоли дым клубится,

В твоих руках металл смирится,

И оживает схема вдруг.

Пусть в тонких пальцах, как струна,

Паяльник тихо замирает,

И сила чистая до дна

Твои ладони согревает.

Глаза Ники ее округлились и расширились так, будто из темноты гаража на неё выскочил шагающий робот-погрузчик. А когда девушка дошла взглядом до подписи «Г. Д.» в самом низу — из её груди вырвался звук, которого она сама от себя никак не ожидала — короткий, звонкий неконтролируемый смешок на такой высокой тональности, что она тут же поперхнулась собственным вдохом.

— Кхм! Кха-кха!.. — Ника зашлась сухим кашлем, отчаянно маша рукой перед лицом.

Сердце колотилось где-то в горле, а в голове царил первозданный хаос. Возможно, в таком состоянии была Вселенная до большого взрыва. Или сразу после.

Вспыхнув до кончиков ушей, она суетливо зашагала к раковине. Быстро налив полный стакан, Ника жадно выпила его в несколько больших глотков, чувствуя, как ледяная вода с трудом остужает пылающее горло.

Вернувшись к верстаку, она снова уставилась на матовый корпус пятидесятиваттника, потом на открытку с тушью.

Вода не помогла. Мысли метались в черепной коробке как бешеные тараканы при включенном свете, а дурацкие «бабочки» в животе моментально мутировали в гиперактивных кенгуру, устраивающих сумасшедшие прыжки в высоту, словно соревнуясь в олимпийском зачёте.

Внутри всё буквально разрывалось от противоречий. Ей было до безумия, до щемящей дрожи в коленях приятно — признать это было равносильно смертной казни, но факт оставался фактом. Ей было неловко, нелепо, стыдно за свою реакцию... и вдобавок эти стихи. Боже мой, рифмовать паяльник и дым канифоли! Это было настолько плохо и неуклюже, что становилось даже... трогательно.

«Г. Д... Гриша Демидов, — пронеслось у неё в голове, и Ника бессильно закрыла лицо свободной рукой. — Какой же остолоп! Стихи про паяльник… Как это вообще ему в его сдвинутую башку пришло?!»

Она опустила стакан на край тумбы и снова взглянула на безупречно выведенные строчки.

«Да какая разница, Ника... — тихо прошептала она в пустую темноту мастерской. — Тебе ведь впервые в жизни посвятили стихи. Настоящие. От руки... А этот лазер… Он же стоит как подержанная иномарка».

Джурабек внимательно наблюдал за ней. Он заметил, как замерла суровая девушка, прожив невероятную бурю эмоций. Девушка которая ещё пять минут назад ворчала на него в телефон. Доставщик выдержал паузу, не торопя события, а затем понимающе и очень тепло улыбнулся. Он погладил свою щёку, и в его голосе зазвучала та самая вековая восточная мудрость, которой мало кто мог научить.

— О-о-о… Хороший стих, правильный, — негромко произнёс Джурабек, и Ника окончательно превратилась в помидорку, осознав, что прочла открытку вслух. — Знаешь, у нас на родина говорят: золото огнём проверяй, а мужчина — делом. Этот мужчин… он на твои руки посмотрел. Твой труд увидел. Подарил то, что тебя сильнее делать будет. Это не просто подарок. Это уважение. Сердце у этот «Г. Д.» такой же тяжёлый и большой, как короб. Береги такой жест.

Ника молчала, прижимая открытку к груди и глядя на сияющий лазер. Впервые в жизни суровая девчонка из гаражей не знала, что ответить.

***

Иван жадно вдохнул и улыбнулся свободе. В лёгкие ударил густой, одуряюще прекрасный запах осени — гремучая смесь сырой земли и прелой листвы. Никифор только снял с него последние швы, и старые, и новые. И больше ничего не мешало ему жить.

Вся неделя в закрытом крыле Демидовых, куда Гриша притащил его сразу после кошмара на балу, казалась Ивану затянувшимся анабиозом. Первые дни Иван просто отсыпался — организм, выжатый до капли, сам потребовал жёсткой перезагрузки, отключая сознание на четырнадцать часов в сутки. А потом началось планомерное восстановление. Никифор менял повязки, обрабатывал стягивающиеся порезы пахучими мазями и заставлял пить литры наваристого бульона. Синяки и ушибы, расцветавшие на теле всеми оттенками фиолетового, под присмотром старого мастера таяли на глазах, оставляя после себя лишь лёгкую мышечную ломоту.

Но теперь этот плен остался позади. Вообще весь этот кошмарный сон с сиятельствами и крысятельствами более его не касается!

Теракт на балу МВМА разорвал глянцевый мир высшей аристократии. Столичные и провинциальные семейства, привыкшие к абсолютной неприкосновенности своих наследников, обрушились на ректора Разумовского с яростью пробудившихся вулканов. В Тайную Канцелярию и Министерство просвещения полетели сотни гневных ультиматумов: дворяне грозили лишить Академию дотаций и разорвать государственные контракты, если виновные не будут наказаны. Понимая, что хвалёная защита МВМА дала трещину, а террористы из «Прометея» готовы нападать на элиту чуть ли не в учебных классах, родители также потребовали немедленно прекратить занятия и вернуть их детей под защиту родовых поместий.

«А значит…больше не нужно туда ходить! Не нужно терпеть высокомерные взгляды. Не нужно каждую секунду опасаться за свою жизнь. Хватит! И так чуть не умер четыре раза за несколько дней. Чуть…»

Радостная мысль омрачилась: «Агату…кхм, княжну Нарышкину увезла скорая. С Лизой…да что ты будешь делать, с княжной Романовой, всё в порядке. От меня больше ничего не зависит. Да и зависело ли? Дурацкий указ. Всё! Можно спокойно возвращаться к любимым железкам! Надеюсь, Сан Саныч не будет сильно орать…»

Иван засунул руку в карман куртки и нащупал там перстень. Точнее, то уродливое, обугленное нечто, что от него осталось. Чудо, что их с Никой самоделка вообще выдержала такую нагрузку. И ещё большим чудом было то, что сам Иван не сгорел заживо, удерживая пронизывающую его тело энергию Лазури. Хотя теперь, возвращаясь назад в мыслях, он всё чаще задавался вопросом: чья именно выдержка тогда сотворила невозможное — его упрямство или всё-таки стойкость маленькой хрупкой Агаты?

Сейчас перстень превратился в мёртвый, покорёженный кусок металлолома. Драгоценная Лазурь Гриши Демидова выгорела дотла, отдав последние крупицы своей мистической энергии, и превратилась в тусклую, потрескавшуюся крошку. Артефакт умер. Он стал бесполезным, оплавленным сувениром, напоминающим о…

Иван на секунду замер, глядя на почерневший металл в своей ладони. А, к чёрту. Не нужно ему никаких напоминаний.

Лёгким броском парень отправил бренные останки своего спасителя в ржавый мусорный бак у обочины. Железяка звякнула о пустое дно и затихла.

Иван шёл мимо привычных серых пятиэтажек, и на душе становилось невероятно уютно. Асфальт здесь напоминал лоскутное одеяло, изъеденное временем и колесами: глубокие выбоины после дождя превратились в обитаемые мини-океаны, в которых ребятишки запускали суда из газеток. По краям дороги живописно раскидывался случайный мусор — фантик от конфеты из детства, пустая пластиковая бутылка, кем-то забытая ржавая деталь. Здесь, среди старых тополей и хрущёвских пятиэтажек, эти мелкие детали казались ленивыми штрихами гигантского, но такого родного натюрморта.

Иван ловко перешагнул через глубокую выбоину, где из-под щебня проглядывал старый кирпич, и мысленно поприветствовал её — эту яму не могли заделать уже года три, и сейчас она казалась самой красивой ямой на свете.

«Здравствуй, колдобина!» — радовался родным местам Иван.

Здесь всё было своим. Чугунные люки, которые он знал наперечёт, облупившаяся краска на детской площадке, треск цепей раскачивающихся от ветра качелей.

Каждый раз, когда подошва привычно утопала в вязкой жиже, он чувствовал странное, почти детское умиротворение. Для кого-то это была просто грязь, вечная примесь плачущей осени. Для него — неотъемлемая часть пейзажа.

Эта неустроенность вокруг никогда не требовала от него соответствовать жёстким стандартам, быть идеальным или богатым. Она принимала его любым — в испачканных кроссовках, с растрёпанными мыслями и открытой душой.

Можно было уехать за тысячи километров, ходить по безупречно ровным мостовым и восхищаться стерильной чистотой, но его сердце всё равно тихонько бы ныло по этой заброшенной окраине. Потому что среди этого хаоса, мусора и разбитых дорог была настоящая, невыдуманная жизнь, которая научила его видеть красоту в несовершенстве. И как бы далеко он ни находился, этот неумытый, разбитый, но такой теплый район он всегда называл домом.

***

Запах в тесном помещении магазинчика стоял такой, что можно было захлебнуться слюной — густой аромат кондитерской манил и пленял. Ника переминалась с ноги на ногу у прилавка в ожидании лакомства. Продавщица в застиранном синем фартуке ловко подцепила щипцами партию пухлых, золотистых пончиков, обильно тряхнула над ними ситом с сахарной пудрой и высыпала всё это великолепие в серый бумажный кулёк.

Расплатившись, Ника сунула пальцы в пакет и выудила один пончик. Жадно куснула, обжигая губы горячим тестом, и задев кончиком носа сахарные посыпушки.

В кармане куртки зазвонил телефон. Девушка чертыхнулась, попыталась перехватить пончик зубами, освобождая руку, и кое-как вытащила вибрирующую трубку, ткнув пальцем в экран.

— Здорово, Никич! — весело донеслось из динамика.

Ника с трудом проглотила сладкий кусок, слизнула пудру с губы и прищурилась. Её голос прозвучал ядовито, с сочной, неприкрытой иронией:

— Ой, а кто это? Не могу понять.

— Ты что, всё дуешься за крышу? — Иван на том конце был в подозрительно хорошем настроении.

— Нет, я ем, — отрезала она, демонстративно шурша пакетом.

— Приятного аппетита! Как дела твои?

Внутри у Ники что-то перемкнуло. За все эти дни, пока он валялся в демидовском лазарете, в ней скопился такой вагон злости и страха за этого придурка, что сдерживаться больше не было сил.

— Ты совсем дебил, Токарев?! — вскипела она прямо в лицо ошалевшей продавщице, которая как раз отсчитывала ей сдачу.

Схватив кулёк и забыв про мелочь, Ника с силой толкнула пластиковую дверь магазинчика. Вылетела на сырую осеннюю улицу, подставив лицо холодному ветру, и яростно зашагала вдоль гаражного забора, прижимая трубку к уху:

— Почему я обо всём должна узнавать из соцсетей?! И от Гриши?!

— Тебе звонил Гриша? — продолжал забавляться Иван.

— Да, звонил! — отчеканила Ника: — И стихи мне написал, между прочим!

— О, как! — Иван опешил, не зная, как реагировать на уральскую романтику.

— Вот именно, блин! А ты... дебила кусок. Ты живой там вообще?

Иван ей не ответил.

В динамике вместо привычного ироничного ответа повисла тишина. Ника на секунду застыла прямо посреди сырого переулка, крепче сжав пальцами корпус телефона.

— Ваня?.. — уже без прежнего запала, с первой зародившейся тревогой позвала она.

Связь не оборвалась — счётчик секунд продолжал бесшумно тикать на экране. Но вместо голоса Ивана из динамика донёсся шорох, словно кто-то задел микрофон тканью.

— Эй, алло, ты тут? — Ника сбавила шаг, чувствуя, как внутри зарождается нехороший холодок. Пончик в руке вдруг показался безвкусным и лишним.

— Звони Демидову. Срочно!

Короткие гудки.

Ника замерла посреди тротуара, словно её обдали ведром ледяной воды. В ушах мгновенно зашумела кровь, заглушая гул проезжающих мимо машин. По этому взмыленному тону и по тому, как безжалостно он оборвал связь, Ника с отчетливостью поняла: случилось что-то катастрофическое.

Паника ударила под дых. Руки затряслись так сильно, что кулёк с пончиком выскользнул из пальцев и упал прямо в мокрую грязь у обочины. Ника этого даже не заметила. Пальцы, всё ещё испачканные в липкой сахарной пудре, скользили по запотевшему стеклу экрана, промахиваясь по иконкам. Сердце колотилось в ребра, дыхание сбилось на рваные, короткие всхлипы.

«Только держись, дурак, только держись…» — отчаянно забилось в висках.

В этот миг сверху обрушился дождь — не унылая осенняя морось, а слепой шквал, будто небо долго терпело, копя свинцовую тяжесть, и наконец с треском прорвалось. Ледяные струи мгновенно хлестнули по лицу, залепляя глаза и превращая асфальт под ногами в бурлящий поток.

Над головой так раскатисто громыхнуло, что даже земля под ногами, казалось, задрожжала. Вспышка молнии на мгновение выхватила из темноты залитые водой стены домов и перекошенные силуэты деревьев.

— Да черт бы тебя драл! — взвыла Ника, вытирая лицо мокрым рукавом.

Пальцы беспомощно скользили по сенсорному экрану. Дисплей реагировал на крупные капли воды как на прикосновения: контакты хаотично листались, открывались не те приложения, а имя «Гриша» раз за разом сбрасывалось. Ника отчаянно пыталась вбить нужные буквы. Ледяная вода заливала сенсор, превращая каждую попытку в рулетку.

Слёзы — горячие, злые, беспомощные — мгновенно смешались с дождевыми потоками на щеках. Внутри всё сжималось от страха за Ивана, а этот тупой, дождь буквально связывал ее по рукам и ногам, не давая сделать единственное, о чем он просил!

— Тупица, да давай же, нажимайся! — всхлипнула она, чувствуя, как от паники перехватывает горло.

Рванув с места, Ника побежала по затопленному тротуару, тяжело шлепая кроссовками по лужам. Вода заливалась за шиворот, вымокшая одежда тяжелым грузом липла к телу, но Ника видела перед собой только одну цель — тёмный навес козырька над ближайшим подъездом. Заскочив под бетонную плиту и тяжело дыша, она насухо затерла экран о край куртки и снова, впившись в стекло дрожащими пальцами, начала вбивать поиск.