Эмма

Эмма положила ложку.

— Мама, я не собираюсь за него.

— Я этого и не говорила.

— Вы подумали.

— Я подумала, что три танца за один вечер — это много, — сказала мать. — А ты подумала, что это ничего не значит. Кто-то из нас двоих ошибается.

В понедельник Кроуфорд приехал с визитом.

Он явился в половине двенадцатого, в новом сюртуке, с букетом белых хризантем, и мистер Браун проводил его в голубую гостиную с таким видом, будто ничего примечательного не происходит, хотя обычно этим видом он отмечал именно примечательное.

— Мисс Смит.

— Мистер Кроуфорд.

— Я взял на себя смелость.

— Вижу. Хризантемы.

— Вы любите хризантемы?

— Я люблю всё, что не вянут к четвергу.

Он передал букет горничной и сел.

Разговор пошёл тот, какой идёт в гостиных: о бале, о музыке, о том, что у леди Мортимер слишком жарко натоплено, о том, что в Лидсе нынче дожди. Кроуфорд держался превосходно, и Эмма, глядя на него, думала, что он, пожалуй, был бы неплохим мужем, если бы мужей выбирали по умению вести разговор.

— Мисс Смит, — сказал он наконец, — я хотел бы вернуться к тому, о чём говорил на балу.

— Я надеялась, что вы забудете.

— Я не из забывчивых.

— Это, вероятно, полезно в делах.

— И в браке.

Эмма поставила чашку.

— Мистер Кроуфорд, я вам прямо скажу: я вам откажу.

Он не удивился. Он выслушал так, как выслушивают деловое предложение, которое не прошло с первого раза.

— Почему?

— Потому что вы не любите меня.

— Я вас уважаю.

— Это не одно и то же.

— В браке это бывает важнее, — сказал Кроуфорд. — Любовь проходит, уважение остаётся. Я видел, как живут те, кто женился по любви. Через десять лет они не могут разговаривать.

— А те, кто по уважению?

— Те не разговаривают вовсе, но и не ссорятся.

Эмма невольно засмеялась.

— Вы ужасно честны.

— Я не вижу смысла лгать человеку, с которым хочу прожить жизнь.

В дверях появился мистер Смит.

— Кроуфорд. — Он вошёл и пожал ему руку с той теплотой, какой не выказывал никому, кроме людей, полезных делу. — Вы, я слышал, собираетесь в Лидс на той неделе.

— Собираюсь, сэр.

— Зайдите ко мне перед отъездом. У меня есть дело, о котором стоит поговорить.

Они обменялись взглядами, короткими и совершенно понятными.

Эмма встала.

— Отец.

— Что, дорогая?

— Мистер Кроуфорд приехал с визитом ко мне.

— Я это понял, дорогая. — Он улыбнулся Кроуфорду. — Она всегда думает, что я не понимаю.

— Я не думаю, что вы не понимаете, — сказала Эмма. — Я думаю, что вы понимаете слишком хорошо.

Отец посмотрел на неё и перестал улыбаться. Кроуфорд деликатно смотрел на чашку.

— Мы поговорим позже, — сказал отец.

— Мы поговорим сейчас, — сказала Эмма. — Мистер Кроуфорд, простите меня. Мне нужно поговорить с отцом.

Кроуфорд поднялся, поклонился, поблагодарил за визит и вышел, и в его спине не было ни капли обиды, что было хуже любой обиды.

Отец закрыл дверь.

— Что это значит?

— Это значит, что я не хочу, чтобы вы обсуждали с ним меня в кабинете, как обсуждаете аренду.

— Я обсуждаю твоё будущее.

— Моё будущее или мои деньги?

Мистер Смит помолчал.

— Я думаю, — сказал он, — что тебе следует подумать, прежде чем говорить такие вещи.

— Я думала всю ночь.

— И что же ты надумала?

Эмма посмотрела на отца.

— Что вы никогда не спрашиваете меня, чего я хочу.

— Я спрашивал, — сказал он вдруг. — Когда ты была маленькой, я спрашивал. Ты хотела пони, потом куклу, потом снова пони. В двенадцать ты хотела быть актрисой, в пятнадцать — жить в Лондоне. Я не могу строить на этом твою жизнь.

— Разница в том, что теперь я этого не говорю.

— Теперь ты вообще ничего не говоришь. Ты смотришь на меня так, будто я должен догадаться.

Эмма отвернулась.

— Я не выйду за него, — сказала она.

— Посмотрим, — сказал отец.

Он вышел, и в голубой гостиной остался запах его сигары и белых хризантем.

Эмма ещё долго сидела у окна. За стеклом шёл мелкий дождь, а на дорожке перед домом стоял чужой экипаж: Кроуфорд не уехал, он ждал, и это было самое неприятное за всё утро.

Она велела передать, что у неё разболелась голова.

В среду Эмма поехала к Эшли.

Она сказала себе, что едет потому, что давно не была, и что подруга имеет право видеть её чаще, и что неприлично пропускать визиты из-за собственных настроений. Всё это было правдой и всё это было ложью: она ехала, потому что в доме Уэсли можно было если не увидеть Хантера, то хотя бы услышать, как о нём говорят.

Эшли ждала её в малой гостиной, у окна, с вышиванием на коленях. В комнате топили, и было душно; на подоконнике стояла чашка с недопитым чаем, вокруг неё уже расплылось бурое пятно. Эшли была в сером домашнем платье, и под глазами у неё лежали тени, которых не было месяц назад.

— Ты бледная, — сказала она.

— Все мне это говорят. Я начинаю думать, что это модно.

— Сядь. — Эшли подвинулась. — Рассказывай.

— О чём?

— О том, как к тебе ездил Кроуфорд.

Эмма села.

— Кто тебе сказал?

— Миссис Лоу сказала миссис Армитидж, а миссис Армитидж сказала моей кухарке. В этом городе кухарки знают больше викария.

— Он привозил хризантемы.

— И?

— И я ему отказала.

Эшли отложила вышивание.

— Совсем?

— Совсем.

— Почему?

Эмма посмотрела на неё. У Эшли было лицо человека, который уже знает ответ и боится его услышать.

— Потому что он мне не нравится.

— Он приличен.

— Да.

— Он из хорошей семьи.

— Да.

— Он будет о тебе заботиться.

— Будет. — Эмма помолчала. — Эшли, зачем ты это делаешь?

— Что?

— Уговариваешь меня. Ты никогда меня не уговаривала.

Эшли взяла вышивание снова и посмотрела на него, не видя.

— Потому что я боюсь, — сказала она.

— Чего?

— Не знаю. — Она подняла глаза. — В последнее время я всё время боюсь. Мне кажется, что что-то происходит, а я не понимаю что, и все вокруг понимают, кроме меня.

В гостиной стало тихо. За окном шёл дождь, и по стеклу ползли капли.

— Тебе кажется, — сказала Эмма.

— Может быть.

— Эшли.

— Нет, ты скажи мне вот что. — Эшли отложила вышивание уже совсем. — Ты могла бы выйти за Кроуфорда?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу.

— А кого ты хочешь?

Вопрос был простой, и Эмма почувствовала, что если ответит честно, то в этой комнате больше нельзя будет оставаться.

— Никого, — сказала она.

Эшли долго смотрела на неё.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я тебе верю.

Она сказала это так просто, что Эмме стало хуже, чем если бы она устроила сцену.

В передней послышались шаги. Хантер вернулся из конторы раньше обычного, и Эмма узнала его шаги раньше, чем он вошёл.

— Мисс Смит. — Он поклонился. — Не знал, что вы здесь.

— Я приехала к Эшли.

— Это я понял.

Он был в том же серо-зелёном сюртуке, что и на балу, только без перчаток, и в руке у него была папка с бумагами.

— Ты рано, — сказала Эшли.

— Дела кончились.

— Хорошо. Тогда садись, я велю подать чай.

Она вышла, и Эмма осталась с ним в комнате, при открытой двери, и на этот раз у неё не было ни веера, ни бокала, ни повода смотреть в сторону. Он стоял в трёх шагах; на лацкане сюртука, там, где он прижимал папку, остался светлый след от бумаги. Он был без перчаток, и руки у него были не такие, как у Кроуфорда: широкие, с коротко остриженными ногтями и свежей ссадиной на костяшке.

— Вы уехали с бала раньше всех, — сказала она.

— Не раньше всех. Раньше вас.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал Хантер. — Это значит, что я смотрел, как вы садитесь в экипаж, а потом стоял на ступенях ещё десять минут, потому что не мог войти обратно.

Эмма сжала пальцы, чтобы не потянуться и не поправить ему воротник, который стоял неровно.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что вы меня спросили на балу, и я ответил «нет». Я ответил неправду. — Он положил папку на стол. — Я хотел сказать вам совсем другое, и я не смог, потому что там были люди.

— А здесь?

— Здесь тоже люди. — Он посмотрел на открытую дверь. — Просто они дальше.

В коридоре послышался голос Эшли, которая распоряжалась насчёт чая.

— Приходите сегодня вечером к отцу, — сказала Эмма быстро. — С бумагами. Он будет в кабинете до восьми.

— Зачем?

— Затем, что в моей библиотеке двадцать лет не менялись книги, и мне нужно кому-то об этом сказать.

Хантер посмотрел на неё и, кажется, впервые за весь месяц улыбнулся по-настоящему.

— Я приду, — сказал он.

Эшли вернулась с подносом, и они пили чай втроём, и говорили о погоде, о том, что рано начались дожди, и о том, что в Брайтоне, наверное, сейчас лучше.

А потом Эмма уехала домой и весь остаток дня не находила себе места.

Он пришёл в четверть восьмого.

Эмма слышала из своей комнаты, как в передней приняли шляпу, как мистер Браун сказал «в кабинет, сэр», как хлопнула дверь отцовского кабинета. Потом полчаса ничего не было слышно, и она успела передумать всё: что он не придёт в библиотеку, что отец задержит его до девяти, что она сидит здесь как дура, в тёмном платье, при свече, с книгой, которую не читает. Свеча оплыла и стала короче на два пальца; воск капал на медный подсвечник и застывал лепёшками. В библиотеке пахло пылью, старой кожей и остывшим камином.

В восемь дверь библиотеки открылась.

— Мисс Смит. Ваш отец сказал, что вы хотели меня видеть.

— Он так сказал?

— Он сказал: «Дочь ждёт вас в библиотеке, и я не знаю зачем».

Эмма засмеялась.

— Это очень похоже на отца.

Хантер закрыл за собой дверь и остался стоять у неё, прислонившись спиной.

— Я закрыл, — сказал он. — Если вы хотите, чтобы я открыл, скажите сейчас.

— Не хочу.

Библиотека была самая тихая комната в доме. Шкафы до потолка, тяжёлые гардины, кресло отца с продавленным подлокотником, на каминной полке часы, которые тикали с достоинством.

— У вас правда двадцать лет не менялись книги? — спросил он.

— Правда. Отец покупает их раз в год, оптом, у человека, который привозит их из Лидса. Он не читает их, но считает, что дом без книг — это дом без книг.

— А вы?

— Я читаю.

— Что?

— Всё, что здесь есть. — Эмма обвела рукой полки. — В шестнадцать лет я прочла всего Вальтера Скотта и решила, что выйду замуж за человека, который будет говорить со мной о книгах.

— И?

— И познакомилась с Кроуфордом.

Хантер улыбнулся. Потом перестал.

— Эмма. — Он отошёл от двери. — Я должен вам сказать то, что не сказал на балу.

— Скажите.

— Я не могу больше смотреть, как вы танцуете с ним.

— Это всё?

— Нет. — Он остановился в двух шагах. — Я не могу больше приезжать в дом, где вы бываете, и разговаривать о погоде. Я не могу больше слушать, как моя жена говорит о вас с любовью, и соглашаться с ней. Я не сплю. Я плохо работаю. Мой компаньон вчера спросил, всё ли у меня дома в порядке.

— И что вы ответили?

— Что дома всё в порядке.

Эмма смотрела на него и чувствовала, что у неё дрожат руки, и что книга, которую она держала, давно уже не книга, а просто предмет, за который можно держаться. Переплёт был холодный, ладони под ним горячие, и на корешке остался тёмный след от пальцев. В горле у неё стучал пульс.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Потому что вы должны знать, что я не просто так смотрю на вас через зал.

Он подошёл и взял у неё книгу.

— Эмма.

— Не надо.

— Чего не надо?

— Называть меня так, — сказала она, и голос у неё сорвался. — Вы не имеете права.

— Имею, — сказал Хантер. — Я имею право на всё, чего не могу себе позволить, и вы это знаете.

Он поцеловал её.

Это было не так, как в её воображении, где всё было красиво и легко. Он взял её лицо в ладони, и ладони оказались тёплые и шершавые; поцелуй был сначала осторожный, будто он спрашивал разрешения, а потом уже нет. У него сбился вдох. Она почувствовала вкус чая и что-то горьковатое, и услышала, как за окном идёт дождь, как на каминной полке тикают часы и как книга падает на пол, никем не пойманная. Она ответила ему прежде, чем успела решить, что ответит, и держалась руками за его сюртук, за шерсть, за то место, где под ней было плечо. Когда он хотел отступить, она не отпустила.

— Ещё, — сказала она.

Это вышло тихо и хрипло, и она сама не узнала свой голос.

Он поцеловал её второй раз, короче и крепче, и она подалась за ним, когда он отстранился, и остановила себя уже в движении.

— Я люблю вас, — сказал он. — Я говорю это не для того, чтобы вы что-то сделали. Я говорю, потому что больше не могу не говорить.

Эмма стояла и молчала.

— Скажите хоть что-нибудь, — проговорил он.

— Я не знаю, что сказать.

— Скажите, что я не один.

Она посмотрела на него.

— Вы не один.

Хантер закрыл глаза. Он взял её руку и поднёс к лицу, и она почувствовала на пальцах его дыхание, тёплое и неровное.

— Тогда у меня есть ещё одна вещь, которую я должен сказать, и она хуже первой.

— Говорите.

— Я не могу развестись. — Он сказал это ровно, как человек, который репетировал и всё равно не привык. — В этом городе развод — это не скандал. Это конец. Для Эшли, для её матери, для её сестры. И для вас тоже, потому что тогда всё, что скажут, будет про вас.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы вы были со мной. — Он смотрел на неё. — Не завтра, не через год. Так, как это возможно. Тайно.

В библиотеке стало очень тихо.

— Тайно, — повторила Эмма.

— Да.

— Вы просите меня стать вашей любовницей.

— Я прошу вас быть со мной.

— Не будем играть словами, — сказала она. — Вы просите меня жить так, чтобы об этом не знал никто, кроме нас двоих. Приходить к вам по вечерам, когда ваша жена у своей матери, и уходить утром. Лгать Эшли в лицо, глядя ей в глаза. Лгать всем, кто меня о чём-нибудь спросит, до конца жизни.

— Я не могу дать вам большего.

— Я знаю, что не можете. — Она отошла к окну. — Я не об этом. Я о том, как вы это сказали.

Хантер молчал.

— Вы сказали: «так, как это возможно». Вы не спросили, чего хочу я. Вы решили, что если я вас люблю, то соглашусь, и что ваша любовь — это достаточная плата за то, что мне придётся отдать.

— Это не так.

— Это так. — Эмма повернулась. — Вы думали всю неделю. Вы всё взвесили. Вы нашли единственный способ, при котором вам не придётся ничего терять, и предложили его мне.

— Я теряю Эшли.

— Вы её уже потеряли. Вы сказали ей, что любите меня?

Он помолчал.

— Нет.

— Вот и всё.

— Эмма.

— Уходите, — сказала она. — Пожалуйста, уходите.

Он не двинулся.

— Я не могу вас в этом упрекать, — проговорила она, и голос у неё был ровный, потому что она держала его изо всех сил. — Я знаю, что вы не свободны. Я знаю, что для вас нет другого выхода. Но вы предложили мне не выход, а место. Место, которое у вас есть.

Хантер взял шляпу.

— Я не хотел вас оскорбить.

— Я знаю.

— Я приду завтра, если вы позволите.

— Не приходите.

Он остановился в дверях.

— Вы это серьёзно?

— Я это серьёзно, — сказала Эмма. — И я вас прошу: не приезжайте в те дома, где бываю я. Не смотрите на меня. И не говорите мне больше ничего.

Он вышел.

Эмма постояла в библиотеке, прислушиваясь, как он идёт по передней, как открывается и закрывается дверь, как мистер Браун говорит «добрый вечер, сэр».

Потом села в кресло отца и долго смотрела на часы на каминной полке.

Она ждала, что почувствует себя правой. Она всю жизнь после каждого разговора чувствовала себя правой.

Права она не чувствовала. Она чувствовала только, что он вышел из этой комнаты, и что теперь ей придётся жить дальше, зная, как он целуется. Губы у неё ещё горели, и на шерсти платья остался его запах, который не снимался, сколько она ни тёрла рукав ладонью.

Глава 4. Сочельник.

Первую неделю Эмма ждала, что он придёт.

Она не признавалась себе в этом. Она говорила себе, что рада тишине, что всё кончилось так, как должно было кончиться, и что человек, предложивший женщине стать его тайной, не заслуживает ни второго разговора, ни объяснений.

А потом садилась у окна и смотрела на дорогу.

Он не приезжал. Он не появлялся у Холлов, не бывал у Форстеров, не приходил к отцу с бумагами: бумаги снова носил клерк, мальчик с прыщами, который кланялся от двери и не поднимал глаз.

В воскресенье Эмма увидела его в церкви.

Церковь Святого Андрея выстыла за ночь: камень под подошвами держал холод, и викарий говорил быстрее обычного, будто спешил уйти в ризницу. Эмма держала молитвенник и смотрела прямо перед собой, а спиной, затылком, кожей под воротником чувствовала, где в третьем ряду слева стоит человек, который не оборачивается.

Он стоял на своём месте, в третьем ряду слева, и не обернулся ни разу: ни до службы, ни после, когда все выходили и здоровались на паперти. Он прошёл мимо неё с Эшли под руку и сказал: «Доброе утро, мисс Смит», — ровно, вежливо, как говорят с женой приказчика.

Эмма ответила так же ровно.

Дома она поднялась к себе и села на кровать, не снимая шляпы, и просидела так, пока не пришла горничная спросить, будет ли она к обеду.

— Будет, — сказала Эмма.

Она подумала: «Он послушался».

В этом «послушался» было столько обиды, что она испугалась сама себя.

В ту неделю она много чего передумала.

Он дурной человек, думала она. Человек, который говорит жене одно, а подруге её — другое, и делает это так складно, что обе верят. Человек, который предлагает женщине жить в тени и называет это любовью. Человек, который знает, что она одна в этом городе, что за ней смотрят, что у неё нет ни матери, ни отца, с которыми можно посоветоваться, и всё равно приходит вечером в её дом и просит.

Всё это было правдой. Всё это было так правдой, что к четвергу она почти поверила.

А в четверг вечером она поймала себя на том, что сидит в гостиной с книгой и слушает, не звонят ли в передней.

Никто не звонил.

Она закрыла книгу и пошла наверх, и в зеркале на лестнице увидела женщину, которая стареет от ожидания.

— Довольно, — сказала она ей.

На другой день она велела подать экипаж и поехала к Эшли. Это было почти неприлично: после всего, что было, ехать в тот дом, где живёт он, и пить чай в той гостиной, где он подавал ей папку с бумагами. Но не ехать было ещё неприличнее, и все бы это заметили.

Эшли встретила её как всегда: обрадовалась, обняла, повела в зимний сад, где папоротники стояли в тех же горшках, а за стеклом лежал мокрый ноябрьский сад.

Хантера дома не было.

— Он в Лидсе, — сказала Эшли. — Уехал в среду, вернётся в субботу. Дела.

— Надолго?

— Я не спрашивала.

Они сели, и Эшли налила чай, и Эмма вдруг заметила, что у подруги под глазами тени, а на вышивании, которое лежало на столике, распущено полстёжка.

— Ты плохо спишь? — спросила она.

— С чего ты взяла?

— У тебя лицо.

— У меня всегда лицо.

— Эшли.

Та посмотрела на неё и вдруг отставила чашку.

— Эмма, скажи мне правду.

В зимнем саду было тепло и влажно, как всегда, и пахло землёй из горшков. На стекле изнутри оседала испарина, и за ней мокрый сад расплывался, терял ветки. У Эммы зачесались руки в перчатках, и она их сняла, чтобы не сидеть в них за столом.

— О чём?

— О моём муже.

Эмма не отвела глаз. Это оказалось легче, чем она думала, и от этой лёгкости ей стало противно.

— Что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Между нами ничего не было.

Это была ложь, и она сказала её спокойно, с той самой интонацией, с какой люди говорят правду: чуть устало, чуть обиженно, глядя в глаза.

Эшли долго смотрела на неё.

— Хорошо, — сказала она. — Я тебе верю.

— Спасибо.

— Не благодари. — Эшли взяла чашку снова. — Я верю тебе потому, что мне нужно верить хоть кому-то. Это не то же самое, что правда.

Эмма ничего не ответила.

Домой она ехала и думала, что ложь оказалась легче, чем она ожидала, и что это, вероятно, самое скверное из всего, что случилось за месяц.

Кроуфорд приехал в субботу.

Он привёз не хризантемы, а книгу: новый роман, о котором говорили в Лондоне, в переплёте с золотым обрезом.

— Вы говорили, что любите читать, — сказал он. — Я решил, что цветы вы получаете от всех.

— От кого, например?

— От меня. Три раза.

Эмма засмеялась.

— Вы становитесь дерзким.

— Я становлюсь отчаянным. Разница в том, что отчаянный человек не боится показаться смешным.

— И вам это идёт.

Кроуфорд просиял.

Он пробыл час, и за этот час ни разу не заговорил о женитьбе. Он говорил о книге, о Лидсе, куда ездил по делам, о том, что там теперь ставят телефоны в конторах, и что через десять лет их поставят и здесь.

— Вы поэтому так много работаете? — спросила Эмма. — Чтобы через десять лет?

— Я работаю, потому что у меня нет выбора, — сказал он. — Мой отец оставил мне долги и хорошее имя. Имя я ношу, долги плачу.

— И женитесь на деньгах.

Он не обиделся.

— Я женюсь на вас, — сказал он. — Деньги — это обстоятельство.

— Это удобное слово.

— Это честное слово. — Он посмотрел на неё. — Я не притворяюсь, что умру без вас. Я умею жить один и, вероятно, прожил бы неплохо. Но с вами я буду жить лучше, и я готов за это платить — тем, что вы будете получать от меня всё, что я могу дать.

— А если я никогда не полюблю вас?

— Тогда я буду жить с человеком, который меня уважает, — сказал Кроуфорд. — Это больше, чем у большинства моих знакомых.

Мать, которая вошла в эту минуту с письмом в руке, услышала последнюю фразу и посмотрела на Эмму так, как смотрят на человека, который собирается совершить ошибку, и не знают, какую именно.

Когда он уехал, мать сказала:

— Он мне нравится.

— Я знаю.

— Ты позволишь ему приезжать ещё?

Эмма стояла у окна и смотрела, как его экипаж поворачивает за угол.

— Позволю, — сказала она.

К Рождеству город считал их парой.

Это случилось без объявления: просто миссис Лоу перестала спрашивать, что Эмма думает о мистере Кроуфорде, и стала спрашивать, что она наденет к её приёму, а миссис Холл за крокетом сказала: «Вот увидите, к весне у нас будет свадьба», — так громко, чтобы Эмма услышала.

Эмма слышала.

Кроуфорд приезжал по вторникам и субботам. Он привозил книги, потом конфеты, потом, один раз, — маленькую брошь с гранатом, которую Эмма не взяла и которую он на следующий день привёз снова и оставил на столике в гостиной, потому что «это не подарок, а просто вещь, которая лежала у меня без дела».

Он был внимателен в том, что касалось мелочей: замечал, что она не любит шампанское, что у неё мёрзнут руки, что она не выносит, когда при ней говорят о детях. Он запоминал всё и никогда не хвалился тем, что запомнил.

С ним было спокойно.

Эмма говорила себе, что спокойствие — это то, что нужно женщине двадцати пяти лет, у которой нет ни титула, ни состояния, ни намерения жить в девках до сорока.

К середине декабря она поняла, что с ним спокойно потому, что с ним не надо быть собой.

Она могла молчать и выглядеть умной. Она могла говорить о книгах, о которых он имел представление, и о людях, которых он не знал. Она могла быть той Эммой Смит, которую все знали: остроумной, уверенной, чуть насмешливой. Он не искал под этим ничего другого.

Хантер искал. Хантер смотрел на неё и видел, когда она злится, когда боится, когда говорит не то, что думает. С Хантером нельзя было быть спокойной, потому что с ним нельзя было притворяться.

Хантер вернулся из Лидса в субботу, и в воскресенье Эмма снова увидела его в церкви.

На этот раз он обернулся.

Он смотрел на неё через два ряда, поверх чужих шляпок, и во всём его лице было только одно выражение, которое она не смогла бы назвать, если бы её разбудили ночью. Она почувствовала этот взгляд кожей раньше, чем увидела: шея стала горячей, и пришлось опустить глаза на молитвенник, где строки прыгали.

Она отвернулась первой.

После службы, на паперти, он подошёл к ней. Это было неразумно: рядом стояли миссис Лоу с дочерьми, викарий, семейство Фелпс.

— Мисс Смит. — Он поклонился. — Поздравляю вас.

— С чем?

— С тем, что мистер Кроуфорд теперь бывает у вас дважды в неделю. В городе говорят, что это почти помолвка.

Эмма посмотрела на него.

— В городе говорят много чего.

— Я знаю, — сказал Хантер. — Я слышу это каждый день.

Он говорил ровно, вежливо, и улыбался, и миссис Лоу, наблюдавшая за ними, вероятно, сочла это светской беседой.