Эмма

Эмма Остин

Эмма

Глава 1. Платье цвета шампанского.

Эмме Смит было двадцать пять лет — возраст, в котором одни девушки уже считались почти пожилыми для замужества, а другие всё ещё уверяли окружающих, что не торопятся, потому что предпочитают сначала «узнать жизнь». Эмма относилась ко вторым, хотя втайне подозревала, что большинство людей просто не умели отличать независимость от отсутствия подходящего предложения.

Она была дочерью состоятельных родителей, жила в большом доме на окраине Хьюстона и обладала тем редким даром, который в приличном обществе ценился выше ума: Эмма умела выглядеть безупречно даже тогда, когда совершенно не понимала, что делает.

Дом Смитов стоял за низкой каменной оградой, увитой плющом. Его серый фасад с высокими окнами смотрел на дорогу с выражением спокойного превосходства, будто знал, что всякий, кто проезжает мимо, непременно сравнивает собственный дом с этим и остаётся недоволен. По утрам окна гостиной отражали сад, а после дождя каменные плиты перед крыльцом блестели так чисто, что дворецкий мистер Браун ворчал: приличные люди не должны пачкать обувь о собственную дорожку.

В саду росли старые тисы, подстриженные в форме, которую садовник называл строгой, а Эмма — печальной. За ними начинался парк: широкая лужайка, несколько дубов, пруд с чёрной водой и беседка, где летом устраивали чаи, пикники и разговоры, столь же невинные на вид, сколь опасные по последствиям.

Эмма любила этот парк. Особенно дорожку вдоль пруда, где можно было гулять, не встречая никого, кроме лебедей, которые, в отличие от людей, никогда не делали вид, будто рады тебя видеть.

В тот день она стояла перед зеркалом в своей комнате и выбирала между двумя платьями.

За окном садовник сгребал с дорожки мокрые листья, и скребок шаркал по камню через равные промежутки, будто кто-то в саду отбивал время. В комнате было холодно: камин не топили до вечера, и платье, которое Эмма держала на весу, пахло утюгом и лавандой из сундука.

Одно было цвета спелой сливы, с узкой талией, высоким воротником и тонкой вышивкой по рукавам. Второе — цвета шампанского, отделанное кремовым кружевом, которое стоило столько, сколько небогатая семья могла бы потратить на еду за несколько месяцев.

Эмма выбрала второе.

Она всегда выбирала самое красивое платье, если собиралась появиться среди людей, и самое дорогое — если подозревала, что кто-нибудь может решить, будто она выбрала недостаточно красивое.

Надевать его пришлось с горничной. Корсет затянули так, что дышать стало можно только верхней частью груди; под рёбрами осталась красная полоса, и Эмма, поймав её взглядом в зеркале, подумала, что платье стоит дороже, чем её тело стоит жалеть. Крючки на спине застёгивались снизу вверх, и каждый щёлкал сухо, как затвор. Кружево на воротнике касалось шеи; там, где касалось, кожа зудела, и Эмма провела по ней пальцем, раз, другой, чтобы привыкнуть.

Она стояла перед зеркалом в чулках и нижних юбках, и зеркало показывало то, чего не показывало никому: ключицы, две веснушки у правой, бледную кожу на плече, где загар никогда не держался. Потом она подняла подбородок, и в зеркале появилась другая женщина, та, которую видели в гостиных: спокойная, собранная, с двумя непослушными прядями у висков.

Платье было тяжёлое и меняло походку. Шаг делался короче, спина выпрямлялась сама, руки приходилось держать иначе, и от этого Эмма двигалась так, будто в комнате уже были люди и она знала, что все смотрят.

— Ты будешь выглядеть слишком нарядно для обычного визита, — заметила её мать, когда Эмма спустилась в гостиную.

— Тогда визит перестанет быть обычным, — ответила Эмма.

Миссис Смит подняла глаза от вышивки. Она была женщиной мягкой, доброй и настолько привыкшей к благоразумию дочери, что не замечала, как часто Эмма заменяла им здравый смысл.

Эмма и в самом деле была хороша. Не той броской красотой, которая заставляет мужчин немедленно забывать собственные имена, а более опасной — спокойной, уверенной и тщательно собранной. Её волосы цвета тёмного мёда были уложены в простой пучок, из которого, как всегда, выбились две непослушные пряди. Карие глаза с золотистыми искорками казались внимательными даже тогда, когда Эмма скучала. Особенно ярко эти искорки вспыхивали во время спора.

Лицо её имело мягкие черты, но подбородок был слишком твёрдым для простодушной девушки. Эмма улыбалась нечасто, зато если смеялась, то запрокидывала голову и смеялась искренне, будто в этот момент не существовало ни этикета, ни приличий, ни необходимости думать о том, как она выглядит.

Её голос был немного хрипловатым, словно она недавно вернулась с ветра. Двигалась Эмма сдержанно, почти бесшумно, однако в этой сдержанности не было робости. Она просто не считала нужным предупреждать о своём присутствии тех, кто и без того должен был её заметить.

Эмма любила кофе, книги и порядок в чужих жизнях.

Первые два пристрастия считались вполне приемлемыми. Третье — до тех пор, пока приносило хорошие результаты.

— Ты опять собираешься к Эшли? — спросила мать.

— К Эшли и Хантеру.

— Тогда надень жемчужное ожерелье.

— Почему?

— Потому что оно тебе идёт.

— Это не причина. Оно мне идёт потому, что стоило дорого.

Миссис Смит улыбнулась.

— Иногда, дорогая, это одно и то же.

Эмма не стала спорить. Она надела ожерелье, и жемчуг лёг на ключицы холодными каплями, сначала чужими, потом своими. Замок под волосами защёлкнулся с трудом: пальцы были тёплые, застёжка тугая. Потом перчатки, одна за другой, до самого локтя; кожа под ними сразу стала влажной, и пришлось разжать и сжать пальцы, чтобы перчатка села по руке.

Она посмотрела на себя в зеркало ещё раз и улыбнулась отражению той улыбкой, которую берегла для чужих.

Она была уверена в себе. Вернее, ей нравилось так думать.

Эмма считала, что прекрасно разбирается в людях. Она знала, кто женится по любви, кто — по расчёту, кто говорит о скромности только потому, что не может позволить себе роскошь. Знала, какие мужчины ищут в девушке характер, а какие — приданое. Знала, какие женщины действительно счастливы, а какие лишь достаточно хорошо играют эту роль.

Именно поэтому она так удачно устроила судьбу своей лучшей подруги.

Эшли Брайн была беднее Эммы, мягче характером и гораздо менее уверена в собственных достоинствах. Она обладала светлыми волосами, серыми глазами и той тихой добротой, которую окружающие часто принимали за слабость. Эмма долго считала, что Эшли нужна защита, руководство и, желательно, человек, способный обеспечить ей безбедную жизнь. Хантер Уэсли подходил идеально.

Он был богат, происходил из хорошей семьи, обладал безупречной репутацией и говорил так мало, что даже его молчание казалось воспитанным. Высокий, статный, с прямой осанкой, он выглядел человеком, которого с детства учили держать слово, спину и чувства при себе. Его тёмно-каштановые волосы слегка вились, серо-зелёные глаза оставались спокойными даже тогда, когда собеседник говорил глупость, а улыбка появлялась так редко, что каждый раз воспринималась как личная награда.

Хантер говорил негромко, но его слушали. Он не суетился, не перебивал и не старался казаться добрее, чем был. В нём чувствовалась сила — не грубая и не показная. Он скорее защитил бы человека, чем стал доказывать, что способен его победить.

Эмма решила, что Хантеру нужна Эшли.

Эшли решила, что любит Хантера.

Хантер, вероятно, решил, что Эмма слишком много говорит, но всё же женился на её подруге.

Таким образом, все получили то, чего хотели. По крайней мере, так Эмма объясняла себе происходящее.

Она вышла из дома и направилась к экипажу. Воздух был прохладным, пахло мокрой землёй, дымом из труб и розами, которые садовник Смитов упрямо выращивал вопреки английскому климату. На дороге показалась молочная телега, за ней — молодая женщина с корзиной, а у ворот соседнего дома две служанки делали вид, будто обсуждают погоду.

Эмма знала: они обсуждали её.

В Хьюстоне разговоры о погоде начинались только после того, как заканчивались разговоры о людях.

Она вошла в экипаж, устроилась на сиденье и поправила волосы.

Когда Эмме становилось неловко, она всегда поправляла волосы. Это была привычка, которую она считала незаметной, хотя Эшли давно её распознала.

Визит к Эшли не должен был вызывать неловкости.

Эшли была её лучшей подругой. Хантер — её мужем. Их брак был удачным, приличным и одобряемым всеми, чьё мнение имело хоть какую-нибудь цену.

А Эмма Смит была достаточно умна, чтобы не желать чужого мужа.

По крайней мере, так она говорила себе всякий раз, когда вспоминала его голос.

Особенно по вечерам.

Особенно когда Хантер смотрел на неё слишком долго.

И совершенно особенно тогда, когда Эмма замечала, что он перестал слушать Эшли и смотрит только на неё.

Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Любовь, по мнению Эммы, была чувством неудобным, непрактичным и крайне плохо подходящим женщине, которая намеревалась прожить жизнь с достоинством.

К тому же любовь редко интересовалась тем, что человек намеревался делать.

А Хантер Уэсли, как Эмма уже начинала подозревать, интересовался ею гораздо больше, чем следовало.

И это было первым обстоятельством, которое Эмма не смогла устроить так, как устроила всё остальное.

Кэб остановился у крыльца в четверть двенадцатого. Дом Уэсли был старше дома Смитов и стоял ближе к дороге: два этажа, серый камень, узкие окна с частым переплётом, плющ, который не подстригали, а только подрезали у самой двери, чтобы не лез в замочную скважину. Над крыльцом висел фонарь, днём погашенный, и в мутном стекле отражались ветки.

Лакей открыл дверь прежде, чем Эмма успела взяться за молоток. В доме было теплее, чем на улице, но от порога тянуло сквозняком, и на полу у двери лежала половица, вытертая до светлого дерева.

— Мисс Смит.

Эшли вышла навстречу из глубины прихожей, вытирая руки о передник, которого при гостях не носила. Передник она сняла на ходу, комкая, и сунула за спину, будто школьница.

Эшли улыбнулась и отступила, пропуская её в дом.

Внутри пахло воском, сушёными травами и свежесрезанными цветами. В прихожей стояла высокая ваза с белыми хризантемами, а на стенах висели портреты Уэсли — мужчины с одинаково прямыми спинами и женщины с одинаково неодобрительными взглядами. Казалось, все предки Хантера заранее знали, что посетительница пришла не по делу, и теперь терпеливо ждали, когда она сама в этом признается.

— Ты выглядишь прекрасно, — сказала Эшли.

— Я знаю.

— Я хотела сказать, что платье тебе очень идёт.

— Это уже ближе к правде.

Эшли рассмеялась и взяла её за руку.

В этом жесте было столько доверия, что Эмма на мгновение почувствовала себя неуютно. Эшли всегда прикасалась к ней так, словно между ними не существовало ни зависти, ни соперничества, ни той невидимой границы, которая появляется между двумя женщинами, если они любят одного мужчину.

Разумеется, Эшли об этом не знала.

А Эмма знала.

И потому каждое прикосновение подруги казалось ей одновременно лаской и упрёком.

— Мы собирались пить чай в зимнем саду, — сказала Эшли. — Хантер там.

— Он всегда там, когда ты хочешь поговорить со мной наедине?

— В последнее время он часто там.

— Тогда, возможно, зимний сад принадлежит ему.

— Не говори так, будто он тебе мешает.

— Я не говорю. Я предполагаю.

Эшли покачала головой и повела её через гостиную.

Комната была просторной, но неуютной. Тёмная мебель из орехового дерева занимала почти всё свободное место: буфет с резными лапами, два кресла с высокими спинками, стол, на котором лежали газеты трёхдневной давности. Тяжёлые шторы скрывали половину окон, и в комнате было темнее, чем на улице. Камин давно погас, хотя на улице стоял холод; от него тянуло запахом старой золы и мокрого камня. Паркет скрипел через каждые два шага, и Эмма поймала себя на том, что ступает тише, чтобы не скрипеть.

Над каминной полкой висели часы в бронзовом корпусе. Они тикали с таким достоинством, будто каждому своему удару придавали значение.

Эмма всегда считала, что дом многое рассказывает о своих хозяевах.

Дом Смитов говорил: «Мы достаточно богаты, чтобы позволить себе простор».

Дом Уэсли говорил: «Мы достаточно древни, чтобы не нуждаться в объяснениях».

Из гостиной они вышли в зимний сад. Стеклянная галерея тянулась вдоль задней стены дома и была наполнена зеленью. Папоротники стояли в больших горшках, между колоннами вились плющи, у окон цвели герани, и в мокрой земле копошились две мошки. Влажный воздух казался почти летним и пах теплицей, землёй и сладковатой зеленью; ресницы у Эммы сразу отяжелели, а на висках выступила испарина. За стёклами лежал холодный сад, серый и безмолвный, и в стекле отражался Хантер, вернее, часть его: плечо, рука с книгой, тёмная голова.

Хантер стоял у дальнего окна.

Он был одет в тёмный сюртук, безупречно сидевший на широких плечах, и держал в руке книгу. Судя по тому, как долго он смотрел на одну и ту же страницу, чтение занимало его не больше, чем Эмму занимал разговор о погоде.

Он поднял глаза.

— Мисс Смит.

— Мистер Уэсли.

Эмма слегка присела в реверансе. Не слишком глубоко. Она берегла достоинство даже в тех случаях, когда оно совершенно не требовалось.

Хантер посмотрел на неё, затем на Эшли.

— Я не знал, что вы придёте.

— Это потому, что я не сообщала о визите.

— Обычно вы считаете необходимым сообщать обо всём.

— Только о том, что может вас заинтересовать.

Взгляд Хантера задержался на её лице. Не на платье, не на жемчуге, а на лице, и от этого под корсетом стало тесно: грудь поднялась, вдох сделался коротким, и пришлось его удержать, чтобы не вышло вздоха. Кружево на шее, которое она уже перестала замечать, снова стало чувствоваться.

Эшли ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Эмма не могла решить, какой вариант был хуже.

— Я оставлю вас ненадолго, — сказала Эшли. — Нужно проверить чай.

— В доме есть слуги, — заметил Хантер.

— Но нет другой Эшли, которая знала бы, сколько сахара любит Эмма.

— Эмма сама может положить себе сахар.

— Именно поэтому я и должна проследить.

Эшли улыбнулась и исчезла за стеклянной дверью.

Эмма проводила её взглядом.

— Ваша жена очень заботлива.

— Да.

— И терпелива.

— Да.

— Иногда мне кажется, она заслуживает лучшего общества.

— Вы пришли сообщить, что собираетесь сменить ей подругу?

Эмма повернулась к нему.

— Я пришла узнать, как она поживает.

— Вы могли спросить её.

— Я и собиралась. Но потом увидела вас и поняла, что вы, вероятно, знаете больше.

Хантер закрыл книгу.

— Вы всегда говорите так, будто у каждой вашей фразы есть второе дно.

— А у вас всегда такой вид, будто вы пытаетесь его найти.

Несколько секунд они молчали.

За стеклом ветер шевелил голые ветви яблонь. На крыше дома зашелестел дождь, и капли одна за другой побежали по стеклу зимнего сада, размывая очертания сада и превращая его в серую акварель.

Он стоял в двух шагах. Не ближе. От него пахло холодным воздухом, шерстью сюртука и чем-то ещё, похожим на мыло; когда он поворачивался, воздух в галерее сдвигался, и тёплый влажный дух теплицы на секунду сменялся этим запахом. Под перчаткой у Эммы стучала кровь в запястье.

Хантер первым отвёл взгляд.

— Эшли счастлива, — сказал он.

Эмма посмотрела на него внимательнее.

— Вы произносите это так, будто убеждаете меня.

— Я никого ни в чём не убеждаю.

— Это одна из ваших главных особенностей.

— Какая именно?

— Вы молчите с таким видом, словно сказали нечто чрезвычайно важное.

В уголках его губ появилась улыбка.

Редкая.

Слишком мягкая.

Эмма почувствовала, как внутри у неё что-то дрогнуло, и немедленно решила, что это раздражение.

— Вы смеётесь надо мной? — спросила она.

— Нет.

— Тогда почему улыбаетесь?

— Потому что вы забавно сердитесь.

— Я никогда не сержусь забавно.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Значит, вы ошибаетесь.

Эмма хотела ответить, но в этот момент за дверью послышались шаги. Она мгновенно выпрямилась и поправила волосы.

Хантер это заметил.

Конечно, заметил.

Он замечал всё, что ей хотелось бы скрыть.

— Вы нервничаете? — спросил он.

— Нет.

— Вы поправляете волосы.

Эмма замерла.

— Это ничего не значит.

— Тогда почему вы это делаете?

— Потому что они плохо уложены.

— Они не плохо уложены.

— Вы теперь разбираетесь и в женских причёсках?

— В вашей — да.

За дверью снова стало тихо.

Эшли, должно быть, задержалась на кухне. Или остановилась в коридоре. Или Эмма начала слышать то, чего не было.

Она отступила к столу и взяла чашку, хотя чай ещё не принесли.

— Вы слишком много себе позволяете, мистер Уэсли.

— Возможно.

— Вы женаты.

— Я знаю.

— На моей лучшей подруге.

— Я знаю и это.

— Тогда вам следовало бы быть осторожнее.

— С чем именно?

Эмма сжала пальцы вокруг фарфоровой чашки.

— С тем, что вы говорите.

Хантер подошёл ближе. Не настолько, чтобы это можно было назвать неприличием, но достаточно, чтобы Эмма почувствовала запах его одежды — холодный воздух, кожа перчаток и слабый аромат кофе.

Он всегда пил слишком крепкий кофе. Эмма знала это, хотя никогда не спрашивала.

— Вы думаете, я говорю слишком много? — спросил он.

— Я думаю, вы говорите слишком мало, но именно поэтому каждое ваше слово кажется опасным.

Его лицо стало серьёзным.

— А вы думаете, что опасны только слова?

Эмма подняла на него глаза.

В серо-зелёных глазах Хантера не было привычного спокойствия. Впервые она увидела там не сдержанность, а напряжение. Он смотрел на неё так, будто долго пытался принять решение и теперь устал от собственной нерешительности.

Это напугало её больше, чем если бы он улыбался.

— Я не знаю, о чём вы говорите, — сказала Эмма.

— Знаете.

— Вы ошибаетесь.

— Вы очень часто говорите это, когда не хотите слышать правду.

— А вы слишком часто называете правдой то, что всего лишь удобно вам самому.

Хантер отвернулся к окну.

— Эмма…

Он впервые назвал её по имени.

Не «мисс Смит». Не холодно и учтиво. Просто — Эмма.

Её сердце неприятно ускорилось.

Она поставила чашку на стол.

— Не надо.

— Чего именно?

— Называть меня так.

— Почему?

— Потому что это звучит слишком близко.

Он медленно повернулся к ней.

— А разве мы не близки?

Эмма почувствовала, как к щекам приливает жар. Она ненавидела собственное лицо за эту непокорность. Ум мог сохранять спокойствие, голос — ровность, осанка — достоинство, но лицо предавало её с лёгкостью, которой позавидовал бы любой доносчик.

— Вы женаты, — повторила она.

— Я знаю.

— И Эшли любит вас.

— Я знаю.

— Тогда не смейте делать вид, будто между нами может быть что-то ещё.

Хантер смотрел на неё молча.

И это молчание было хуже всякого признания.

Эшли вернулась в зимний сад с подносом.

— Простите, что задержалась, — сказала она. — Миссис Уолтерс пришла передать приглашение на бал и решила рассказать мне всё, что думает о новом платье леди Крамер.

— И что она думает? — спросила Эмма, слишком быстро.

— Что оно ужасно.

— Значит, оно, вероятно, прекрасно, — сказала Эмма.

Эшли поставила поднос на стол.

— Я тоже так подумала.

Хантер отошёл к окну. Его лицо снова стало спокойным, почти непроницаемым. Если бы Эмма не видела его несколько минут назад, она решила бы, что всё придумала.

Но теперь она знала: он способен смотреть на неё не как на подругу своей жены.

И от этого знания ей стало одновременно страшно и радостно.

Эмма ненавидела себя за второе чувство гораздо сильнее, чем за первое.

Эшли разлила чай по чашкам и подала Эмме блюдце с маленькими лимонными пирожными.

— Я велела добавить меньше сахара, — сказала она. — Ты ведь теперь утверждаешь, что слишком сладкий чай мешает думать.

— Я никогда этого не утверждала.

— Ты сказала это в прошлую среду.

— В прошлую среду я была раздражена.

— Разве это мешает тебе говорить правду?

— Иногда, — ответила Эмма.

Эшли села напротив неё. Хантер остался у окна, держа руки за спиной. Он больше не вмешивался в разговор, но его молчание ощущалось так явственно, что Эмма каждую минуту была вынуждена напоминать себе: она пришла сюда ради Эшли.

Не ради него.

Разумеется, именно поэтому она выбрала платье цвета шампанского, надела жемчуг и потратила перед зеркалом почти четверть часа.

— В субботу будет бал у леди Мортимер, — сказала Эшли. — Вы придёте?

— Если меня пригласят.

— Тебя всегда приглашают.

— Это не совсем так. Иногда меня приглашают потому, что без меня им нечем заполнить разговор.

— А разве это не одно и то же?

— Нет. В первом случае меня хотят видеть, во втором — используют как мебель.

Эшли рассмеялась.

— Ты говоришь так, будто не любишь общество.

— Я люблю общество. Но предпочитаю наблюдать за ним с некоторого расстояния.

— И всё же ты не пропускаешь ни одного бала.

— Наблюдать за людьми гораздо удобнее, когда они уверены, что сами тебя рассматривают.

Хантер едва заметно повернул голову.

Эмма увидела это и сразу пожалела, что произнесла последнюю фразу. Ей не хотелось, чтобы он думал, будто она постоянно замечает его внимание. Ещё меньше ей хотелось, чтобы он перестал её замечать.

— На балу будет много гостей, — продолжала Эшли. — Приезжают семейство Фелпсов, миссис Армитидж с племянницами и, кажется, Джейсон Кроуфорд.

Эмма взяла чашку.

— Джейсон?

— Ты его знаешь?

— К сожалению.

— Он несколько раз спрашивал обо мне, — сказала Эшли. — Вернее, о тебе.

— Это объясняет, почему он всегда смотрит на меня так, будто я унаследовала не только деньги, но и половину графства.

— Он не таков.

— Конечно, нет. Он просто хорошо воспитан и случайно каждый раз оказывается рядом с самым состоятельным человеком в комнате.

Эшли нахмурилась.

— Эмма, это несправедливо.

— Я ещё не начинала быть несправедливой.

— Именно это меня и тревожит.

Эмма подняла взгляд. В голосе Эшли не было привычной мягкой уступчивости. Она говорила спокойно, однако в её серых глазах появилась твёрдость.

Хантер тоже это заметил.

Он всегда замечал, когда Эшли переставала соглашаться.

— Я не хотела тебя обидеть, — сказала Эмма.

— Ты редко хочешь обидеть. Просто считаешь, что если говоришь правду, то имеешь право говорить её как угодно.

Это было сказано без злости, и потому прозвучало особенно неприятно.

Эмма поставила чашку на блюдце.

— Если человек не хочет слышать правду, это не всегда означает, что она сказана жестоко.

— А если человек слышит её от тебя, он почти всегда чувствует себя так, будто его отчитали.

— Я не отчитываю людей.

— Нет, — заметил Хантер от окна. — Вы просто делаете так, чтобы они сами поняли, насколько глупо поступили.

Эмма повернулась к нему.

— А вы, кажется, слишком внимательно слушаете разговор, в котором вас никто не приглашал участвовать.

— Я думал, вы пришли именно для того, чтобы меня позвать.

Эшли посмотрела на мужа, затем на Эмму.

— Почему вы оба разговариваете так, будто уже успели поссориться?

— Мы не ссорились, — ответила Эмма.

— Пока нет, — сказал Хантер.

Эшли покачала головой, но улыбнулась.

— Вы удивительно похожи.

— Это оскорбление, — сказала Эмма.

— Я не это имела в виду.

— Тогда оно ещё хуже.

Эшли снова рассмеялась. Хантер улыбнулся, и Эмма, сама того не желая, посмотрела на него.

На этот раз он не отвёл взгляда.

В комнате стало тише.

Эшли, не замечая или не желая замечать возникшего напряжения, потянулась за сахарницей. Она говорила о предстоящем бале, о музыке и новых шторах в бальном зале леди Мортимер, но Эмма слышала лишь отдельные слова.

Хантер смотрел на неё.

Не как на гостью.

Не как на подругу своей жены.

И это было неприлично.

Невозможно.

Опасно.

Эмма заставила себя отвернуться и сосредоточилась на пирожном. Она откусила слишком большой кусок и едва не подавилась.

— Ты в порядке? — спросила Эшли.

— В полном.

— У тебя покраснели щёки.

— Здесь слишком тепло.