Эмма

— В зимнем саду?

— У тебя очень жаркие растения.

Эшли с сомнением посмотрела на неё.

Хантер тихо произнёс:

— Возможно, мисс Смит следует выйти на воздух.

— Возможно, мистеру Уэсли следует меньше беспокоиться о моём самочувствии.

— Я не беспокоюсь.

— Тогда не предлагайте мне прогулку.

— Я предложил вам воздух, а не прогулку.

— Вы всегда так тщательно отделяете одно от другого?

— Только когда вы рядом.

Эшли на мгновение замолчала.

Эмма почувствовала, как под столом напряглись её пальцы. Ей хотелось встать, уйти, рассмеяться — сделать что угодно, лишь бы прекратить этот разговор. Но она не могла позволить себе показать, что слова Хантера задели её.

Особенно перед Эшли.

— Я, пожалуй, действительно прогуляюсь, — сказала она. — Перед отъездом мне нужно купить нитки для вышивки.

— Ты не вышиваешь, — заметила Эшли.

— Значит, это будет особенно важная покупка.

Она поднялась.

Эшли тоже встала, но Хантер оказался быстрее. Он открыл стеклянную дверь, ведущую в сад.

— Я провожу вас.

— В этом нет необходимости.

— Я знаю.

— Тогда зачем вы это делаете?

— Потому что хочу.

Эмма встретилась с ним взглядом.

Эшли улыбнулась, словно в его словах не было ничего необычного.

— Хантер, не задерживай Эмму. На улице холодно.

— Я не задержу её.

— Разумеется, — сказала Эмма. — Он вообще не склонен задерживать женщин. Особенно если они ему не принадлежат.

Последние слова повисли в воздухе.

Эмма сама не знала, зачем произнесла их. Возможно, хотела уколоть Хантера. Возможно, хотела напомнить себе, что он принадлежит Эшли. Возможно, ей было необходимо услышать это вслух.

Хантер изменился в лице.

Совсем немного — только взгляд стал темнее.

Эшли же улыбнулась, не уловив скрытого смысла.

— Не говори глупостей, — сказала она. — Люди не принадлежат друг другу.

— В теории, — ответила Эмма.

Она вышла в сад, и холод сразу забрался под кружево: сначала в вырез на шее, потом за перчатку, выше запястья. Дождь почти закончился, но каменные дорожки оставались мокрыми, и гравий чавкал под подошвами. Над живой изгородью висел сырой туман, с ветвей падали тяжёлые капли; одна упала ей на плечо, и на шерсти расплылось тёмное пятно. Пахло мокрой землёй, прелым листом и розами, которых уже не было: от голых кустов шёл слабый, промытый дождём запах. Вдали темнел пруд, поверхность которого дрожала от редких кругов. На одной из скамеек лежала забытая детская перчатка — маленькая, синяя, совершенно неуместная среди аккуратно подстриженных кустов.

Эмма остановилась у розария и взялась за мокрую перекладину решётки. Железо обожгло ладонь через перчатку, и она не сразу его отпустила.

Она слышала, как Хантер идёт следом.

— Вы напрасно это сказали, — произнёс он.

— Что именно?

— Что люди не принадлежат друг другу.

— Я сказала это не вам.

— Вы сказали это мне.

— Вы слишком высокого мнения о себе.

— А вы слишком часто прячете правду за насмешками.

Эмма повернулась.

— Правда заключается в том, что вы женаты. Этого достаточно.

— Для кого?

— Для любого порядочного человека.

— А если порядочность — это всего лишь название, которое мы даём страху?

Эмма замерла.

Хантер стоял в нескольких шагах от неё, без шляпы, с влажными прядями тёмных волос на лбу. Его лицо было серьёзным, но в нём не было привычной холодной уверенности. Дождевая вода блестела у него на виске и на верхней губе, и он не вытирал её. Воротник сюртука потемнел от сырости, и от этого он казался моложе и беззащитнее, чем в гостиной. Он выглядел человеком, который впервые решился сказать то, что долго запрещал себе даже думать.

— Вы не имеете права говорить со мной так, — сказала Эмма.

— Почему?

— Потому что я доверяю вам.

На его лице появилась боль.

Эмма почти сразу пожалела о сказанном, но забрать слова обратно уже было невозможно.

— Вы доверяете мне? — тихо спросил он.

— Да.

— Тогда почему каждый раз смотрите на меня так, будто ждёте предательства?

— Потому что я знаю мужчин.

— Вы знаете только тех мужчин, которых легко понять.

— А вас трудно понять?

— Вы понимаете меня лучше, чем хотите признать.

Эмма отвернулась к пруду.

Ей стало холодно, хотя на ней было тёплое платье и перчатки. Холод шёл снизу, от мокрой дорожки, и сверху, из тумана, и она стояла в нём, как в воде. Она слышала его дыхание за спиной и слышала, как под его подошвой хрустит гравий, когда он переносит вес с ноги на ногу. Между ними было два шага, не больше. Платье на спине натянулось, кожа под ним ждала, и от этого ожидания у неё начали мёрзнуть пальцы в перчатках. С ужасом она поняла, что не хочет, чтобы он уходил.

В этот момент за окнами зимнего сада показалась Эшли.

Она стояла у двери и смотрела на них.

Эмма первой заметила её.

— Ваша жена ждёт вас, — сказала она.

Хантер обернулся. Эшли тут же отошла от окна, будто не хотела, чтобы её поймали за наблюдением.

— Мне пора, — сказала Эмма.

— Вы испугались?

— Я разумна.

— Это не одно и то же.

— Для женщины, которая хочет сохранить репутацию, — одно и то же.

Хантер сделал шаг к ней. Теперь их разделяла половина шага: можно было дотянуться, если поднять руку. От него шло тепло, которое она чувствовала даже через сырой воздух; на рукаве у него темнела капля, и Эмма поймала себя на том, что смотрит на эту каплю, чтобы не смотреть в лицо.

Эмма не отступила, хотя всё внутри требовало обратного. Каблук ушёл в мокрый гравий, и она стояла чуть наклонившись, но не двинулась. Она хотела, чтобы он её поцеловал. Не думала, что за этим будет, не взвешивала, чем это кончится, просто стояла и хотела, и от этого желания на морозе горели щёки. Рука в перчатке поднялась сама и замерла в ладони от его груди.

— Эмма…

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— Именно поэтому я и прошу вас молчать.

Он остановился.

Несколько мгновений они стояли друг напротив друга, и время в этой паузе шло неровно: сначала быстро, потом совсем остановилось. У него на шее под воротником билась жилка, и Эмма смотрела на неё, потому что смотреть в глаза было уже нельзя. Между ними были мокрая дорожка, голые розовые кусты и всё то, что люди называли долгом, честью и приличием, когда хотели придать своим страхам благородное звучание. Холод пробрал её до лопаток, но там, где её почти касалось его тепло, кожа горела.

Эмма улыбнулась — спокойно и почти безмятежно.

— До свидания, мистер Уэсли.

— До свидания, мисс Смит.

Она прошла мимо него, и, когда поравнялась, её плечо прошло в ладони от его груди. Она услышала, как он вдохнул и не выдохнул, и почувствовала на виске его дыхание, тёплое и короткое. Не оглядываясь, она пошла к дому.

Но у самой двери всё-таки остановилась.

— И ещё, — сказала она, не поворачивая головы.

— Да?

— На балу в субботу не приглашайте меня на танец.

— Я не собирался.

Эмма сжала губы.

— Очень хорошо.

— Но если вы сами попросите…

— Я никогда не попрошу.

— Тогда нам обоим будет проще.

Эмма открыла дверь и вошла в дом.

Ей следовало почувствовать облегчение.

Вместо этого она впервые ясно поняла: если Хантер Уэсли продолжит смотреть на неё так, будто между ними есть тайна, которую они оба знают, но ещё не осмелились назвать, никакая разумность не спасёт её от самой себя.

Глава 2. Три танца.

К субботе Эмма успела трижды решить, что не поедет, и четыре раза передумать.

Первое решение было принято утром, когда приглашение от леди Мортимер лежало на столе в гостиной. Эмма прочла его, положила обратно и сказала матери, что светское общество прекрасно проживёт один вечер без её присутствия.

Второе пришло после обеда, когда миссис Смит заметила, что новое платье цвета тёмного изумруда будет совершенно напрасно занимать место в гардеробной.

Третье — вечером, после записки от Эшли.

«Дорогая Эмма, надеюсь, ты приедешь. Хантер сказал, что будет рад тебя видеть. Эшли».

Эмма перечитала эти строки шесть раз, потом спрятала записку в ящик, потом достала её снова.

«Хантер сказал, что будет рад тебя видеть». Не «я сказала», а «Хантер сказал». Эшли писала такие письма всю жизнь, не вкладывая в них второго смысла, и от этого они были опаснее любых намёков.

В четверть восьмого Эмма надела изумрудное платье.

Шёлк был прохладный и скользкий, как вода; он обтянул её от плеч до бёдер и сел так, что дышать приходилось короче. Горничная затянула корсет и принялась за причёску: шпильки с мелкими бриллиантами входили в волосы с тихим щелчком, и от каждой голова становилась тяжелее.

Платье сидело так, как сидят вещи, за которые заплачено достаточно, чтобы не думать о цене. Волосы уложили выше обычного, две пряди у висков выбились, как всегда. На шее у неё не было ничего, и от этого вырез казался глубже, чем был: кожа над тканью была бледной, и Эмма видела в зеркале, как под ней бьётся жилка.

— Ты выглядишь так, будто собираешься произвести впечатление, — сказала она своему отражению.

Отражение не ответило. Это было одним из его главных достоинств.

В гостиной ждали родители.

Отец поднялся при её появлении, хотя делал это уже не так быстро, как прежде.

— Прекрасно выглядишь.

— Я надеялась.

— Разве ты не всегда прекрасно выглядишь?

— Всегда, но не всегда одинаково удачно.

Мистер Смит посмотрел на жену.

— Я иногда не понимаю, шутит она или говорит серьёзно.

— Это потому, что она делает и то и другое сразу, — ответила миссис Смит.

В экипаже Эмма молчала. Мать читала программу танцев, отец дремал напротив, а она смотрела в окно на тёмные поля и думала о том, что на балу будет человек, которому она сказала: «Я никогда не попрошу».

Бальный зал леди Мортимер сиял и был полон жара, как оранжерея. Высокие окна запотели от тепла; на подоконниках стояли лужицы, и одну уже вытерли салфеткой, оставив на стекле мазок. Хрустальные люстры отражались в отполированном паркете, и по этому отражению скользили подолы. Пахло воском, духами, разогретым телом и лилиями, которых было слишком много. У стен стояли пальмы в медных кадках, и их листья блестели от испарений.

Жар обнял Эмму со всех сторон, как только она вошла; под корсетом стало влажно, а перчатки, ещё холодные с улицы, через минуту прилипли к ладоням.

У каждой женщины был свой способ держать веер. У каждого мужчины — свой способ смотреть на её приданое.

Эмма заметила это почти сразу и почти сразу перестала замечать: её внимание уже искало в зале серо-зелёный сюртук.

— Мисс Смит!

Джейсон Кроуфорд поклонился. Он был красив той аккуратной красотой, которая хорошо смотрится на портрете и почти не производит впечатления в жизни: светлые волосы на пробор, безупречный фрак, улыбка, предназначенная женщинам с состоянием.

— Мистер Кроуфорд.

— Я надеялся встретить вас сегодня.

— Как предусмотрительно с вашей стороны.

— Вы позволите записать вас на первый танец?

— Он уже начался.

Джейсон посмотрел на танцующие пары.

— Тогда на второй.

— Я ещё не решила.

— Я могу подождать.

— Это очень опасная привычка.

Он рассмеялся так, словно она сказала нечто очаровательное.

Джейсон никогда не понимал, когда над ним смеются. Это делало его почти неуязвимым.

В дверях зала появились Эшли и Хантер.

Разговоры на мгновение стали тише, как всегда бывает, когда входит чета, у которой есть то спокойное достоинство, заставляющее людей расступаться, даже если они не знают почему. Эшли в светло-голубом выглядела нежно и свежо. Хантер был в чёрном фраке и белом жилете, и лицо у него было то же, что всегда: сдержанное, непроницаемое.

Он посмотрел на Эмму.

Она успела заметить, как его взгляд скользнул по её платью, задержался на ключице, где кожа была открыта, прошёл по плечам, по руке, которую всё ещё держал Джейсон, и как вернулся к лицу.

Потом Эшли улыбнулась и пошла к ней, и наваждение кончилось.

— Я боялась, что ты не приедешь, — сказала Эшли и обняла её.

— Я тоже боялась.

— Что?

— Боялась, что не приеду.

Эшли засмеялась.

— Ты сегодня странная.

— Я стараюсь быть лучше.

— Не нужно. Ты мне нравишься такой.

Эти простые слова причиняли Эмме почти физическую боль.

Она посмотрела через плечо Эшли на Хантера. Он разговаривал с сэром Уильямом Мортимером и не смотрел в её сторону.

— Ты ведь обещала мне танец, — сказала Эшли.

— Обещала?

— В прошлом месяце.

— Тогда обещание почти утратило силу.

— Для тебя — возможно. Для меня — нет.

Оркестр заиграл вальс. Эмма танцевала хорошо: её учили танцам с пяти лет, как учили французскому, игре на фортепиано и умению улыбаться человеку, которого она терпеть не могла.

Рука Эшли лежала у неё на талии, ладонь была тёплая и чуть влажная. Они поворачивались, и зал плыл: лица, свечи, плечи, снова лица. От жары у Эммы начала кружиться голова, и она подумала, что если закроет глаза, то всё равно будет знать, в какой стороне зала стоит серо-зелёный сюртук.

— Ты смотришь на него, — тихо сказала Эшли.

— На кого?

— На моего мужа.

Эмма не сбилась с шага. Это было единственным её достижением в тот вечер.

— Я смотрю на оркестр.

— Оркестр стоит в другой стороне.

— Тогда на людей рядом с оркестром.

Эшли чуть нахмурилась и ничего не сказала.

Музыка кончилась. Дамы сделали реверансы, зал зашумел, и Джейсон Кроуфорд оказался рядом прежде, чем Эмма успела решить, куда ей идти.

— Следующий танец, мисс Смит?

Она посмотрела поверх его плеча.

Хантер стоял у колонны, и Эшли уже отошла от него к миссис Армитидж. Несколько человек наблюдали за ней и Джейсоном: слишком открыто для случайного интереса и слишком осторожно для прямого любопытства.

Если она откажет, заметят. Если согласится, заметит Хантер.

— Хорошо, — сказала Эмма.

Джейсон танцевал безупречно и скучно.

Его рука лежала на её талии с необходимой осторожностью, а взгляд скользил по залу, подсчитывая, кто видит их вместе. В каждом его движении было удовлетворение человека, которому удалось занять выгодное место.

— Вы сегодня особенно прекрасны, — сказал он.

— Вы говорите это всем женщинам?

— Только тем, кому действительно хочется сказать.

— Как удобно.

— Я искренен.

— Это слово часто используют люди, которым нечего больше предложить.

Джейсон улыбнулся, но в глазах у него мелькнуло раздражение.

— Вы не слишком милосердны к поклонникам.

— Поклонник — это мужчина, который интересуется женщиной. Вы пока лишь танцуете со мной.

— А если я хочу большего?

— Тогда вам следует сначала убедить меня, что вы хотите именно меня.

Он замолчал и не нашёлся с ответом, и Эмма поняла, что попала точно.

Музыка кончилась. Пары остановились.

— Благодарю вас, — сказал Джейсон и не отпустил её руку.

— Вам следует отпустить меня, мистер Кроуфорд. За нами смотрят.

— За вами всегда смотрят.

— Тем более.

Он отпустил. Эмма отошла к колонне и оглядела зал.

Хантер танцевал с Эшли.

Танцевал он хорошо, ровно, как всё, что делал, и Эшли смотрела на него снизу вверх и что-то говорила, и он кивал. Всё было правильно, всё было прилично, и всё было совершенно невыносимо.

Только один раз за весь танец он повернул голову и посмотрел прямо на Эмму.

Взгляд был короткий. В нём не было ни улыбки, ни приглашения, ни упрёка. Он посмотрел так, как смотрят на закрытую дверь, за которой кто-то есть, и снова отвернулся к жене.

Эмма почувствовала, как у неё пересохло во рту.

— Мисс Смит, вы позволите?

Джейсон стоял рядом.

— Третий танец, — сказала она. — Вы не боитесь, что о нас начнут говорить?

— Я был бы польщён.

— Тогда я польщена, что вы не боитесь.

Она согласилась прежде, чем успела подумать, и уже в середине танца поняла, что делает.

Третий танец был кадрилью, и в кадрили партнёры меняются, и на несколько фигур Эмма оказалась напротив Хантера, который танцевал с женой доктора.

Они стояли ближе, чем позволяли приличия, не больше локтя друг от друга. От него пахло тёплой шерстью и тем же мылом, что в зимнем саду, а сквозь этот запах — вином, которого он не пил. Они не сказали друг другу ни слова.

Он смотрел чуть выше её плеча, а она на его галстук, на тугой узел, который кто-то завязывал ему утром, и на воротник, жёсткий от крахмала. Ей хотелось положить ладонь ему на грудь и толкнуть. И ещё сильнее хотелось не толкать, а взяться за этот галстук и притянуть его к себе, здесь, посреди кадрили, при всём зале, и будь что будет. Руки она держала опущенными, и пальцы под перчаткой дрожали. Когда фигура развела их, она почувствовала такую злость, что ей стало жарко, и жар шёл не от зала.

После кадрили Джейсон не отошёл.

— Мисс Смит, я хотел сказать вам одну вещь.

— Скажите.

— Я давно думаю о том, чтобы поговорить с вашим отцом.

Эмма посмотрела на него.

— О чём?

— О том, что мне было бы лестно, — сказал Джейсон, — если бы он позволил мне бывать у вас не только по приглашениям.

Он произнёс это ровно, не волнуясь, как человек, который репетировал фразу перед зеркалом и остался собой доволен.

— Это намёк, мистер Кроуфорд?

— Это просьба о позволении.

— То есть вы просите позволения просить позволения.

— Я прошу позволения надеяться.

Эмма оглянулась.

Хантер стоял у стены с бокалом, который держал слишком крепко; она видела, как у него побелели пальцы. Эшли что-то говорила ему в ухо, и он кивал, но не слушал.

— Мистер Кроуфорд, — сказала Эмма, — я не могу вам этого позволить.

— Почему?

— Потому что я вас не знаю.

— Мы знакомы четыре года.

— Мы танцуем четыре года, — сказала она. — Это не одно и то же.

Джейсон не обиделся. Он посмотрел на неё внимательнее, чем прежде.

— Тогда позвольте мне узнать вас.

— Зачем?

— Потому что я хочу, чтобы вы были моей женой.

Он сказал это на удивление просто, и от этой простоты Эмме стало нехорошо.

— Вы не хотите меня, — проговорила она. — Вы хотите то, что получите со мной.

— А что я получу?

— Дом, имя и достаток. И хозяйку, которая знает, что говорить викарию.

— Вы думаете, я настолько мелочен?

— Я думаю, что вы честны, — сказала Эмма. — И это единственное, что мне в вас нравится.

Джейсон молчал, и в его лице что-то менялось, но что именно, она понять не успела: рядом оказалась миссис Лоу с двумя дочерьми и вопросом о том, не слишком ли жарко.

— Жарко, — сказала Эмма.

— Я всегда говорю, что в октябре на балах бывает жарче, чем летом, — сказала миссис Лоу с удовольствием. — А вы сегодня неразлучны, мистер Кроуфорд. Три танца — это, кажется, больше, чем обсуждают.

— Миссис Лоу, вы заставляете меня краснеть, — сказал Джейсон.

— Дорогой мой, вас ничем не заставишь.

Миссис Лоу отбыла вместе с дочерьми, и Эмма поняла, что к завтрашнему вечеру об этих трёх танцах будут говорить в трёх домах, а к понедельнику — в десяти.

— Мне нужно к столу, — сказала она.

— Я провожу.

— Нет, — сказала Эмма. — Благодарю вас.

Она пошла через зал и чувствовала, что смотрит не одна пара глаз.

У стола с напитками было тесно: лакей с подносом, две дамы, старик с бокалом пунша, и все говорили одновременно. Эмма взяла бокал лимонада; стекло было холодным и мокрым от конденсата, и она прижала его к ладони через перчатку. Лимонад оказался слишком сладким.

— Вы, кажется, развлекаетесь.

Хантер стоял рядом. Она не заметила, как он подошёл, только почувствовала, что воздух изменился: стало теснее и теплее, а её плечо оказалось в ладони от его плеча.

— Вполне.

— Это заметно.

— Вы недовольны?

— А должен быть?

— Нет. Вы должны быть счастливым человеком. У вас есть жена, хорошая репутация и возможность считать чужие танцы.

— Я не считал ваши танцы.

— Вы считали. Я видела.

Он помолчал.

— Три, — сказал он наконец. — Три танца за один вечер.

— И что?

— Ничего.

— Тогда зачем вы это сказали?

Хантер поставил свой бокал на стол, так и не отпив.

— Джейсон Кроуфорд подходил ко мне в курительной, — проговорил он. — Спросил про дела в конторе. Потом про цены на хлопок. Потом — каково состояние вашего отца.

Эмма посмотрела на него.

— И что вы ответили?

— Что состояние вашего отца меня не касается.

— А его?

— Его касается, — сказал Хантер. — И он это знает, и вы это знаете, и все в этом зале знают, зачем он танцевал с вами три раза.

— Мистер Уэсли.

— Не называйте меня так.

— Здесь все на нас смотрят.

— Пусть смотрят.

Эмма поставила бокал. Руки у неё были спокойны, и это стоило ей усилий: она держала их так, будто в каждой была птица, которая могла вырваться. Под корсетом билось сердце, быстро и высоко, у самого горла.

— Вы хотите что-то мне сказать, — проговорила она. — Скажите.

Хантер молчал.

— Скажите, — повторила она тише. — Если вам есть что сказать, скажите это сейчас.

Он посмотрел на неё, и в его лице было столько всего сразу, что она не смогла разобрать ни одной мысли: злость, и обида, и что-то похожее на страх.

— Нет, — сказал он.

— Нет?

— Нет.

И отошёл к окну, и встал там, спиной ко всему залу, и больше не обернулся.

Эмма осталась у стола. Миссис Лоу прошла мимо и спросила, не дурно ли ей; Эмма ответила, что всё прекрасно.

Через минуту подошла Эшли.

— Я вам не помешала?

— Нет, — сказала Эмма.

— Вы обе такие бледные, — проговорила Эшли, глядя на мужа у окна. — Хантер, тебе нехорошо?

— Мне жарко, — сказал он, не поворачиваясь.

— Здесь всем жарко, — сказала Эшли. — Но бледные только вы двое.

Она сказала это легко, почти шутя, и Эмма увидела, как у Хантера дёрнулось плечо.

Остаток вечера прошёл как во сне.

Эмма танцевала ещё дважды: с викарием, который говорил о том, что нынешняя молодёжь слишком быстро танцует, и с мистером Форстером, который наступил ей на подол и извинялся так долго, что они пропустили половину фигуры. Хантер не пригласил её ни разу.

Она знала, что он не пригласит. Он сам сказал ей в четверг: «Я не собирался». И всё-таки весь вечер она ловила себя на том, что ждёт.

Перед отъездом она искала мать и нашла её в малой гостиной, у камина.

Мистер Смит уже велел подавать экипаж и стоял в дверях с шляпой в руке.

— Ты побледнела, — сказала мать.

— Здесь душно.

— Здесь всегда душно.

Они вышли в переднюю. Лакей подавал шубы; кто-то смеялся на лестнице; леди Мортимер прощалась с гостями у дверей и говорила каждому, что он украсил её вечер.

Хантер и Эшли выходили следом.

На лестнице было тесно: шубы, плечи, чей-то локоть у самого лица, и в этой тесноте Эмма на секунду оказалась рядом с ним. Он не смотрел на неё и говорил с кем-то через плечо; рукав его фрака касался её рукава. Она уже решила, что так всё и кончится.

Потом он наклонил голову, будто поправлял перчатку, и сказал очень тихо, так, что это могло быть обращено к перилам, и его дыхание коснулось её уха:

— Если вы выйдете за него, я не смогу здесь остаться.

Эмма остановилась.

— Хантер.

— Идите, — сказал он. — Вас ждут.

Она вышла на улицу. Кучер открыл дверцу, отец подал ей руку, мать сказала, что вечер был утомительный, но приличный.

Всю дорогу домой Эмма смотрела в окно на тёмные поля и повторяла про себя одну фразу, и не было в ней ни радости, ни торжества, ни даже надежды.

Только очень острое чувство, что она впервые в жизни получила то, чего добивалась, и от этого ей стало хуже, чем было.

Глава 3. Так, как это возможно.

В воскресенье Эмма проспала к завтраку.

Это было почти неприлично: в доме Смитов считалось, что молодая женщина встаёт вовремя, даже если накануне танцевала до двух. Мать ничего не сказала, только посмотрела, когда Эмма вошла в столовую, и это было хуже замечания.

— Как бал? — спросил отец, не отрываясь от газеты.

— Приличный.

— Леди Мортимер довольна?

— Леди Мортимер всегда довольна, когда у неё полный дом.

Отец хмыкнул и перевернул страницу.

— Кроуфорд был?

Эмма налила себе чаю.

— Был.

— Он мне нравится, — сказал отец. — Не блещет, но без глупостей. Такие люди редко разоряются.

— Он осторожен.

— Это и есть «без глупостей».

Мать подняла глаза от чашки.

— Он танцевал с тобой три раза.

— Ты считала?

— Считала миссис Лоу. Мне передали.