Правда в Пламени

– Покажи, – тихо сказала за моей спиной Мэрхен.

Я обернулась. Она стояла, прислонившись к косяку двери, и её лицо в сумерках выглядело усталым, но сосредоточенным. В её пальцах уже вертелась одна из тех тонких, ароматизированных скруток, что добыл для неё Габриэль. «Лунная мята». Она поймала мой взгляд и с виноватой, едва заметной гримасой сунула её обратно в маленький мешочек на поясе.

– Лимит, – пояснила она без эмоций. – Чёртов эльф считает каждую штуку. Говорит, магический табак тоже формирует зависимость, и с твоим огнём мне лучше не иметь дополнительных источников возгорания в крови. Буквально так и сказал.

Я не удержалась от слабой улыбки. Даже в таком состоянии наш надзиратель мыслил практично.

– Пойдём на балкон, – предложила она. – Проветриться. А то в четырех стенах сойду с ума.

Мы уселись на холодный каменный пол маленького балкона, свесив ноги в узкую щель между резными балясинами. Внизу, в садах Академии, уже зажигались первые волшебные фонарики. Мэрхен сидела, обхватив колени, и несколько минут просто смотрела в темноту, её пальцы нервно барабанили по собственным локтям. Потом она с глухим вздохом вытащила ту самую скрутку и, ловким движением запястья (отточенным, я уверена, в нашем старом мире), чиркнула по камню балкона крошечным огненным камнем, который Габриэль выдал ей вместо зажигалки. Кончик скрутки вспыхнул ровным, почти невидимым в сумерках жарким угольком.

Она затянулась. И я невольно залюбовалась. В этом не было той нервозности, с которой курила я в прошлой жизни, когда что-то выбивало меня из колеи. Каждое её движение было медленным, почти ритуальным. Она не вдыхала жадно, а втягивала дым с глубоким, медитативным спокойствием, задерживала его на секунду и выпускала ровной, упругой струёй, которая медленно растворялась в прохладном воздухе. Свет от её уголька выхватывал из темноты острые скулы, тень ресниц на щеках, сосредоточенную складку между бровей. В этот момент она выглядела не испуганной девушкой, а персонажем с обложки какого-нибудь нуарного романа – загадочным, немного уставшим от мира, но сохранившим свою холодную, хрупкую элегантность. Дым «лунной мяты» вился вокруг неё бледно-сизым, почти серебряным ореолом, пахнущим ментолом и далёкими, горьковатыми травами.

– Сегодняшняя – вне лимита, – сказала она голосом, слегка охрипшим от дыма. – За экстремальные условия. Габриэль, надеюсь, не ведёт видеонаблюдение за балконом.

– Он и так всё знает, – вздохнула я, глядя на её профиль. – Он, кажется, чувствует нарушения правил за версту.

Она кивнула, снова затянулась, и на этот раз выпустила дым аккуратным колечком. Оно поплыло в ночь и медленно расплылось.

– Он сказал: «Что ты…» – начала Мэрхен, не отрывая взгляда от темноты. – И не договорил. «Что ты такое?» Или… «Что ты за тварь?».

– Спасибо, очень поддерживаешь, – буркнула я.

– Я не пытаюсь поддержать, я пытаюсь понять, – она повернулась ко мне. Дым струился из уголков её губ. – Он испугался тебя, Нэр. Испугался прикосновения.

Когда она сказала это вслух, по моей спине пробежали мурашки. Она была права. За вспышкой ярости в его глазах промелькнул чистый, животный страх. Я протянула к ней руку, ту, что с меткой.

– А это? Это как-то связано?

Мэрхен бережно взяла мою ладонь, не касаясь черного пятна. Её пальцы были прохладными от вечернего воздуха.

– Думаю, да. – она кивнула. – Ты паровоз в обоих мирах, подруга. В том – дымила, когда бесили клиенты, в этом – жжешь всё, к чему прикасаешься.

Несмотря на всю тяжесть, я фыркнула. Это было так на неё похоже – свести мою магическую трагедию к едкому каламбуру.

– Спасибо за диагноз, доктор. Но ты больше похожа на паровоз, а еще у тебя зависимость в обоих мирах. Только здесь за тобой эльф с блокнотом считает, сколько ты «колечек» выпустила.

Она ухмыльнулась, и это было почти её обычной, саркастичной ухмылкой.

– Приходится себя ограничивать. Сегодня, считай, выбила талон на внеочередную. – Она сделала последнюю, долгую затяжку и аккуратно притушила остриё о камень, сохранив огарок. – На чёрный день. Или на особенно скучную лекцию по истории Трутхайма.

Разговор потекла дальше – о культистах, о Роберте, о её коте и о том, как искать путь назад, не сваливаясь в лапы к тем, кто сулит лёгкий покой. Она говорила, выпуская остатки дыма, и её слова, как и её курение, были теперь не порывистыми, а взвешенными, обдуманными. Лимит Габриэля, как ни странно, делал каждую её сигарету чем-то вроде ритуала, маленькой передышки, которую нужно было заслужить и правильно использовать. И в этой передышке было место не только для тоски, но и для трезвых решений.

– Знаешь, – тихо сказала она, когда небо окончательно потемнело. – Роберт не ищет способа назад. Он строит жизнь здесь. И у него получается.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что, возможно, пока я ищу способ вернуться, стоит… не забывать жить. Здесь. Хотя бы для того, чтобы не дать этому миру и этим людям сломать нас до того, как мы найдём дверь.

Это был её способ сказать, что она не сдаётся. Ни поиску пути домой, ни попытке устоять здесь. Это было больше, чем я могла надеяться услышать.

– Договорились, – сказала я, протягивая ей руку – ту, что без чёрной метки. – Жить и искать. Всё по плану.

Она пожала мою ладонь, и её рукопожатие было крепким.

– По плану. Только, ради всего святого, в следующий раз, увидев Адлера, не поджигай его. И себя заодно.

– Постараюсь, – засмеялась я. – Но ты же знаешь, трудно остановить разогнавшийся локомотив.

Мы сидели на балконе ещё долго, уже без сигареты, просто слушая ночь. Страхи наши никуда не делись. Моя ладонь ныла холодом чужой метки, а её глаза иногда с тоской смотрели в звёзды, которых не было на нашем старом небе. Но между нами теперь было не просто отчаянное веселье одной и молчаливая паника другой. Было понимание. Мы были двумя сломанными, странными механизмами, заброшенными в чужой мир, но мы были вместе. И пока мы вместе, мы могли хотя бы пытаться понять, как работать в этих новых, абсурдных условиях. И, возможно, однажды даже научиться в них жить.

Глава 7. Две маски в одной бухте

Мэрхен.

Дни в Академии текли плотнее, обретая чёткий, почти механический ритм. Если поначалу всё было водоворотом шока и новизны, то теперь это стало рутиной с привкусом магии. И в этой рутине я начала замечать детали. Не те, что бросались в глаза Нэре – романтические намёки, эпичные сюжетные повороты – а другие. Трещинки в идеальной картине.

Занятия шли своим чередом. Мастер Элвира продолжала терзать нас лекциями о тёмных искусствах, и её холодный, аналитический взгляд стал для меня своеобразным якорем. В её мире всё было логично: у каждой угрозы – причина, у каждой ловушки – механизм, у каждой слабости – объяснение. Это был язык, который я понимала. Страх перед неизвестностью она превращала в знание, а знание – в оружие. На её уроках я впервые почувствовала не просто пассивный ужас, а активное желание понять, чтобы выжить.

Ганс, наш медведь-учитель, выжимал из нас пот и смех. Нэра расцвела на этих тренировках, её тело вспоминало старые навыки, а глаза горели азартом. Я же была полной её противоположностью. Мои попытки провести бросок через бедро заканчивались тем, что я сама грациозно шлёпалась на маты, вызывая дружелюбный хохот Бренда, который всегда стоял рядом, готовый подхватить. Он был невероятно простым и тёплым. Его доброта была такой же монолитной и незыблемой, как скала, с которой ассоциировалась его магия. С ним было безопасно. И очень спокойно. Он стал нашим тихим щитом, и в его присутствии даже я могла на минуту расслабить постоянную внутреннюю собранность.

Лео – ходячий вычислительный центр, однажды подошёл ко мне после занятия по основам магической зоологии. Его очки блестели.

– Ваши показатели магической проводимости аномальны, – заявил он без предисловий, тыча пальцем в свою записную книжку. – Они нестабильны. Всплески происходят не во время практик, а в моменты эмоционального покоя или глубокого сна. Это противоречит базовым моделям. Вы либо гений непредсказуемого типа, либо внутри вас находится внешний источник колебаний. С вероятностью 87.4% – второе. Интересно. Можно ли его измерить?

Я только пожала плечами. Что я могла ему сказать? Что иногда по ночам мне снится не сон, а ощущение огромного, холодного присутствия, дремлющего где-то на дне моей собственной души?

Именно это «ощущение» стало главной трещиной. Оно приходило не во время уроков или общения, а в тишине. Когда я одна в комнате, пытаюсь читать скучный трактат по истории магических законов. Когда мы с Нэрой и нашей новой компанией – Элис, Лианной, Лео и Брендом – сидим в столовой, и общий гул голосов на минуту стихает. Внутри будто что-то шевелилось. Не зверь из сферы – тот чувствовался иначе, диким, мощным, но почти родным в своей чужеродности. Это было другое. Нечто глубокое, древнее и ужасно, пронзительно холодное.

В первый раз я списала это на стресс, на переутомление. Но это повторялось. Краем сознания, будто тень от далёкой тучи, скользящая по солнцу. Холодок по спине, не связанный со сквозняком в каменных коридорах. Мгновенное, леденящее чувство пустоты и наблюдения – как если бы на тебя смотрело нечто, для чего ты не человек, не личность, а просто точка в пространстве, объект для безразличного изучения. От этого чувства перехватывало дыхание, и несколько секунд я могла только сидеть, замерев, пока ледяная волна не отступала, оставляя после себя странную опустошённость и лёгкий шум в ушах, похожий на отдалённый звон хрусталя.

Я никому не сказала. Не Нэре, которая и так видела во мне ходячий комок тревоги. Не Габриэлю, чьи зоркие зелёные глаза и так слишком много замечали. Я боялась, что это – побочный эффект того «возвращения», признак того, что я неправильно собрана для этого мира. Или, что хуже, знак того, что «дверь», которую я искала, была не выходом, а чем-то иным. Чем-то, что уже начало потихоньку проявляться во мне.

Единственным отвлечением, кроме уроков, стали наши вечерние посиделки и мои побеги на балкон, чтобы покурить, а потом отчитаться Габриэлю о количестве, обязательно соврав. И Нэра. Она продолжала строить свои воздушные замки, но теперь в них появились и наши новые друзья. Она распределяла роли, придумывала общие квесты, и её безудержный, слегка безумный оптимизм иногда действовал лучше любой успокоительной настойки. Она была моей противоположностью – открытой, горячей, живой. Когда внутри накатывал тот леденящий холод, я иногда специально ловила её взгляд, слушала её смех, стараясь согреться этим человеческим, таким знакомым теплом.

Но холод возвращался. Тихий, настойчивый, как забытый долг. Он был во мне. И с каждым днём я всё больше боялась не того, что не найду путь назад, а того, что найду. Или что это «что-то» найдёт меня первой.

Однажды вечером, когда мы с Нэрой уже гасили свет, она вдруг спросила, глядя в потолок:

– Мэрх, а тебе не кажется, что в Академии слишком много тишины? Не внешней, а… внутренней? Как будто все здесь о чём-то молчат. О чём-то большом.

Я не ответила. Я просто повернулась к стене, сжавшись в комок, и притворилась спящей. Потому что она была права. Была тишина. И в этой тишине, в самой сердцевине её, во мне, звучал тихий, ледяной звон. И я не знала, чей это звон – набата или призыва.

***

Контроль – моя вторая кожа. Контролирую дыхание, когда хочется истерить. Контролирую лицо, когда хочется кого-то придушить. Особенно нашего местного готического принца Адлера с его вечным выражением лица, будто он только что понюхал протухшую рыбу. Нэра видит в нем – загадочного красавца, а я – человека, который слишком старается выглядеть драматично. Но это лирика.

Сегодня нас ломали через колено на рукопашном бою. Тренировочный зал пах потом и страхом. Инструктор, суровый детина с лицом, не выражавшим ничего, кроме скуки, сводил нас в пары, а мое любимое занятие – валяться на грязных матах, пока какой-нибудь мускулистый идиот пытается доказать свое превосходство. Моим личным идиотом стал Ашфар. Типичный продукт местной элиты: думает, что его родословная дает право класть ботинки на шею – попаданцам.

– Наконец-то смогу прикоснуться к дикарке без последствий, – прошипел он, занимая позицию напротив меня.

Я проигнорировала его, сосредоточившись на стойке. Но внутри все сжалось. Наша взаимная ненависть была почти осязаемой. Его первый бросок был жёстким. Второй – унизительным. Он не просто боролся, он наслаждался моим бессилием.

– Расслабься, дикарка, – его дыхание обжигало шею. – Чем быстрее ты сдашься, тем меньше синяков получишь.

Я должна контролировать дыхание. Не показывать страх. Они все ждут, когда я сломаюсь.

Я пыталась дышать, как учил Габриэль. Искать внутри ту точку покоя. Но находила только ком леденящего страха. Тот самый, что сжимал горло в темной комнате детства, когда родители снова ругались. Тот самый, что парализовал меня при первой же грубости в новом мире.

Они все смотрят. Смеются. Ждут, когда я заплачу.

Боль в боку, где он только что ударил коленом, смешалась с яростью. Яростью от бессилия. От того, что все повторяется – в каком бы мире я ни была, всегда найдется тот, кто захочет меня сломать. Контроль дал трещину.

И в этот момент Ашфар, проходя мимо под предлогом очередного захвата, прошептал совсем уж тихо, но так, чтобы я точно расслышала: – Я видел, как ты смотришь на Швартца. Не мечтай. Когда он наиграется с твоей подругой, он приберет и тебя. Мне же достанется то, что останется.

Что-то во мне щелкнуло.

Не ярость. Не гнев. Это было холодное, абсолютное, безразличное решение. Как будто не я, а кто-то другой внутри меня посмотрел на этого жалкого человека и вынес приговор.

Больно. Страшно. Я не хочу…

Но это были лишь слабые отголоски где-то глубоко внутри. Основное пространство моего сознания заполнила ледяная пустота.

Тьма сгустилась на краю зрения. Ледяная волна поднялась от копчика к затылку, выжигая все – и боль, и страх, и саму мысль о последствиях. Это было невыразимо странно – я понимала, что должна бояться, что ситуация ужасна, но не могла чувствовать этот ужас. Как будто смотрела на происходящее сквозь толстое ледяное стекло.

– Хватит, – подумала я. Или это подумал Он?

Воздух в зале замер, а потом треснул с таким звуком, будто ломались кости самого мира. Меня вырвало из реальности, выбросило в центр бури из сияющего инея и первозданного холода. Я чувствовала, как мои короткие темные волосы вытягиваются, тяжелеют, становясь белоснежным водопадом. Кожа приобрела фарфоровую белизну, а в глазах все залилось пронзительным синим светом. Я чувствовала, как меняется всё – зрение становится острее, кожа – холоднее, а в груди разливается спокойная, нечеловеческая сила.

Это не я. Это не я. Это не…

Но протест тонул в нарастающем ледяном спокойствии.

И тогда он появился. Не из ниоткуда. Он просто был. Всегда был. Ирбис. Белый дракон, чья перламутровая чешуя отливала лунным светом. Он затмевал своды зала, а его глаза – цвета арктической бури с вертикальными зрачками – были устремлены на Ашфара. Парень замер, его лицо исказилось первобытным ужасом.

Я должна испугаться. Я должна остановить это.

Но вместо этого я чувствовала лишь холодное любопытство. То самое, с которым смотрят на насекомое.

Ирбис материализовался не для эффектного появления. Он просто занял собой всё пространство, как самый главный в комнате. Ашфар замер с идиотской гримасой. Где-то на периферии сознания я отметила, что это было бы смешно, если бы не было так… пусто.

Инструктор что-то кричал. Слышались вопли. Но для меня мир сузился до Ирбиса и до жгучего желания улететь. Прочь. Подальше от этих стен, от этих взглядов, от той испуганной девушки, которой я должна была быть.

Он понял. Всегда понимал.

Когда я открыла глаза, я видела мир через призму его восприятия. И видела Ашфара – маленького, испуганного, ничтожного.

Ирбис не рычал. Он просто смотрел на него. И этого было достаточно.

Но самое ужасное было впереди. Ирбис посмотрел на меня. Нет, не на Ашфара. На меня. И в его взгляде я прочла:

Ну что, сказка, насмотрелись на это цирк? Можем убираться отсюда, пока я не чихнул и не превратил всех в ледяные статуи?

Это неправильно. Это опасно. Нас накажут…

Надоело? – пророкотал он в моем сознании.

И мое собственное – я, замурованное во льду, прошептало в ответ: – До смерти.

Ирбис ответил мгновенно. Его крыло, холодное и прочное, как скала, подюросило меня и магические ленты будто усадили меня как в седло на спину этого гиганта. Ещё один взмах – и каменные своды поползли трещинами. Мы рванули вверх, к небу, оставив внизу крики и ту девушку, которая все еще должна была чего-то бояться.

***

Мой разум был в тисках чистого, неразбавленного шока. Всё, что я знала о драконах, было вычитано в книгах и увидено на экране – величественные CGI-монстры, чья мощь была зрелищной, но безопасной, ограниченной рамками кинотеатра или страницами романа.

Реальность не имела с этим ничего общего.

Это не была «мощь». Это был конец мира. Каждое движение Ирбиса порождало вихри, рвущие облака. Мерцание его чешуи было не спецэффектом, а искажением самого света вокруг. Его дыхание – тем самым «леденящим пламенем» – не жгло, а стирало тепло, оставляя после себя абсолютный, антарктический холод и хрупкие, смертоносные осколки энергии, которые взрывались синим пламенем. Это нарушало все законы физики, какие я помнила. Это было невозможно. Это было здесь.

И я была связана с этим. Через эту проклятую, живую нить в душе я чувствовала не просто размеры или силу. Я чувствовала масштаб его сознания – древнего, чуждого, оперирующего категориями эпох, а не минут. Это было как пытаться удержать в голове всю глубину океана. От одного этого сознания можно было сойти с ума. Меня трясло не только от ветра и холода. Меня трясло изнутри, от перегрузки, от ужаса перед тем, что теперь навсегда поселилось внутри меня.

Я не справлюсь. Это слишком. Это чудовище. Я чудовище. Мы все умрем. Меня разорвут на части, когда узнают…

Паническая спираль мыслей закручивалась всё туже, сжимая горло. Я цеплялась за его шею не для устойчивости, а потому что мои собственные конечности онемели от страха.

И тут, сквозь ледяную бурю моих эмоций, по нашей связи пробежала… волна. Не слова. Не образ. Ощущение.

Представьте, как самый крепкий мороз внезапно смягчается. Не теплом, а ясностью. Как будто всю панику, весь мелкий, суетливый человеческий ужас взяли и на мгновение заморозили – не чтобы убить, а чтобы остановить, дать передохнуть. Вместе с этим пришло чувство немыслимой, непоколебимой уверенности. Не его уверенности в себе. А уверенности в меня. Твёрдое, безоговорочное знание, исходящее от него: Ты – моя призывательница. Ты – не слаба. Ты – не ошибка. Ты – точка отсчёта.

Это было не утешение. Это был факт, переданный на уровне инстинкта, глубже слов. Как будто самая древняя часть моего собственного мозга вдруг пробудилась и сказала: «Бояться нечего. Ты где надо. Я где надо».

Шок не прошёл. Ужас никуда не делся. Но их острую, режущую кромку на секунду притупил этот ледяной, спокойный покой. Это дало глоток воздуха. Просвет.

Твои страхи мелкие, — донесся наконец его «голос», но теперь он звучал не как рык, а как отдалённый гул ледника, не грозящий обвалом. – Как щепки перед айсбергом. Не засоряй связь. Смотри.

И он, кажется, на секунду специально показал мне мир своими глазами. Не как угрозу, не как карту для побега. А как… пространство. Огромное, красивое, полное ветра и высоты. И нас в нём – две точки, движущиеся в гармонии, которых законы этого мира касались иначе.

Это длилось мгновение. Потом связь вернулась к обычному, всё ещё ошеломляющему, но уже не сокрушающему разум уровню. Дрожь в моих руках не прекратилась, но в ней теперь была не только паника. Было осознание.

Даже самые эпичные фильмы моего мира и близко не стояли к этой реальности. Потому что они не могли передать чувство. Чувство связи с существом, для которого твои человеческие страхи – просто фон, а долететь до горизонта – вопрос нескольких взмахов крыльев. И этот холодный, древний покой, который он мог передать одним импульсом, был страшнее и сильнее любой паники. Потому что он был реальным. И он был теперь частью меня.

– Что мы наделали? Что я наделала? – прошептала я, вжимаясь в холодную чешую Ирбиса.

Голос в сознании отозвался глухим гулом, похожим на сход ледника:

Ты звала. Я пришел. Ты в опасности. Мы улетаем.

– Они нас найдут! Накажут!

Я защищу. А сейчас нам нужно только небо…

Мы неслись над бескрайним морем. Я цеплялась за его шею, пытаясь осмыслить происходящее. Через ту тонкую нить я почувствовала энергию дракона в себе и резко нахлынувшее спокойствие и легкость от полета. Страх ушел на второй план, и я наконец почувствовала себя свободной, паря над лазурной водой, в которой отражалось вечернее солнце, окрашивая все в золотые и багряные тона.

Ну что, довольна? – прорычал в моей голове Ирбис.

– О да. Особенно тем, что теперь мы оба в розыске. Отличный карьерный рост: от студентки до врага государства за один день.

Мелочи. Хочешь, спалим что-нибудь ещё? Для настроения.

А внизу, будто насмешка, плыло судно с высокими мачтами, на которых развевался черный парус с изображением черепа и скрещенных сабель. Пираты. Разбойники. В моем перегретом сознании, напичканном книжными штампами, это означало одно – опасность.

– Внизу! Пираты! – послала я импульс, желая лишь, чтобы Ирбис поднялся выше, облетел их.

Он воспринял это иначе. Как приказ. Как угрозу, которую нужно устранить. Он пикировал с такой скоростью, что у меня перехватило дыхание. Из его пасти вырвался не огонь, а сконцентрированная струя леденящего пламени, сжиженного воздуха. Она обрушилась на палубу, с грохотом покрывая мачты и такелаж коркой льда, которая тут же трескалась и вспыхивала синим пламенем.

Внезапно Ирбис вздрогнул и издал короткий, болезненный рык. Снизу, с корабля, метнулся сгусток магической энергии – ответный выстрел. Он угодил ему в основание крыла. Наша связь мгновенно донесла до меня его боль, ярость и разочарование.

Заруби себе на носу: я просто долго спал, вот и не успел увернуться с непривычки.

Мы потеряли высоту, падая в темные, холодные воды у скалистого берега. Ирбис, собрав последние силы, вынес меня на маленький песчаный пляж, скрытый в бухте между высокими скалами, поросшими мхом и колючим кустарником, и рухнул. Его тело начало терять форму, растворяясь в сиянии, возвращаясь в ту часть моей души, где он обитал.

– Прости…

Не за что. Мы – одно. Я вернусь. Главное дождись, сказка.

Он исчез. Но его дар – этот новый облик – остался. Я была одна. Совсем. В разорванной одежде. С белыми, как снег, волосами. На незнакомом берегу, где прибой с тихим шепотом накатывал на желтый песок, усыпанный ракушками и темными водорослями. Даже ни одной крутки с собой не было, чтобы хоть немного снять стресс после произошедшего. Будем надеяться, что меня все-таки кто-то спасет, не думая, что отследить такую махину как Ирбис было сложно после того, как он разгромил Академию, точнее ее часть.

***

А глубоко под водой, в коралловых гротах, три сирены переговаривались между собой:

– Смотри-ка, Лорелей, наш путник на берегу, – прошептала младшая, играя жемчужной нитью в своих пальцах.

– И не один, Селена, – ответила вторая, поправляя венок из морских лилий. – Та, что с белыми волосами… от нее пахнет древней магией. Холодной и опасной.

– А мужчина же тот самый… – старшая, Лорелей, провела рукой по поверхности воды, и в ней отразился образ капитана пострадавшего корабля. – В его сердце столько музыки. Грустной, одинокой музыки. Послушайте…

Она коснулась водной глади, и тихая мелодия – отголосок его мыслей – наполнила грот.

– О, он похож на ту певунью, что когда-то жила на восточном берегу, – воскликнула Селена. – У него ее глаза.

– Он пытается скрыть боль под шутками, – добавила вторая сирена. – Как мило. Давайте позабавимся с ними.

***

С моря донесся напев. Странный, обволакивающий, влезающий в разум. Он вызывал томление, грезы, обострение всех чувств. Сирены. Их песнь смешивалась с моим собственным страхом и одиночеством, рождая острую, почти физическую потребность в близости, в тепле, в том, чтобы меня нашли.

И меня нашли.

Из-за скалы появился он. Молодой человек в роскошном, хоть и промокшем насквозь, камзоле. Он был высоким, с хорошим телосложением и смуглой кожей. На его лице играла беззаботная ухмылка, но до его нетипичных для европейской внешности раскосых азиатских глаз она не доходила. В них была только усталость.