Правда в Пламени

– Капитан Фитц, к вашим услугам, леди… Ледяная буря? Русалка? – он сделал театральный поклон, слегка пошатываясь. – Вы та, что только что чуть не потопила мой корабль? Должен признать, стиль – выше всяких похвал. Мой такелаж еще никогда не выглядел так… хрустально.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить слова. Песнь сирен пленяла разум.

– Вы пират, а я совсем забыла, что пираты в этом мире – борцы за справедливость, – выдавила я, чувствуя, как магия сирен затуманивает разум. – Это была… превентивная самозащита.

– Превентивная? – он рассмеялся. – Миледи, вы опередили меня на несколько ходов! Я только собирался предложить вам экскурсию по своему скромному судну.

Он был невыносим. И остроумен. И… чертовски обаятелен в своем наглом веселье.

– Девушка на борту – к беде, это каждый морской волк знает. – Его ухмылка была кривой, натянутой, как парус в штиль. – Но у меня же, к счастью, есть дом на суше.

Глупая шутка. Идиотская, вообще-то. Но за ней, как за потертым фасадом таверны, скрывалась та же выщербленная временем и потерями усталость, что грызла и меня. Мы нашли пещеру – не уютную берлогу, а просто укрытие от ночной сырости, пахнущее солью и влажным камнем. Он поведал, что его люди отшвартовали корабль к берегу для того, чтобы хоть немного привести его в порядок и вернуться в бухту, а он пошел на мои поиски, так как не боялся, что я с моим “крылатым чудищем” могу вернуться и закончить начатое. Но после моих объяснений и отсутствия Ирбиса рядом – больше не боялся меня и предложил посторожить меня ночью на этом пустующем от цивилизации острове. Затуманенным от пения разумом, я, конечно же, согласилась побыть с ним в пещере. Узнай это Нэра, решила бы, что я в край сошла с ума.

Он ловко, с привычными движениями, развел костер, будто делал это тысячу раз на тысяче незнакомых берегов. Достал из потертого камзола флягу, не серебряную и не резную, а простую, потертую, но от этого казавшуюся единственной настоящей вещью во всем этом безумии.

– За крутые повороты, – протянул он мне, и в его глазах на миг исчезло все напускное, осталась лишь усталая откровенность. – И за то, чтобы хоть кто-то в этом мире умел удивлять.

Я сделала глоток. Ром обжег горло, но холод внутри не отступал. А с моря все плыла и плыла та проклятая Песнь. Она не просто звучала в ушах – она вилась в крови, впитывалась в кожу, как туман. Она смешивала наши одиночества в один густой, дурманящий коктейль, где тоска по дому, которого нет, и желание забыться сплетались в тугой узел.

И он заговорил. Не своим пиратским бахвальством, а тихо, смотря в огонь. О матери. Ее голосе, который мог усмирить любой шторм, и о котором теперь остались лишь воспоминания, тускнеющие с каждым годом. Об отце-генерале, чье молчаливое осуждение было тяжелее любого крика. О друге, мальчишке с соседней улицы, с которым они мечтали объять все моря, и которого он своими руками, с обожженными ладонями, не удержал на скользкой, уходящей из-под ног мачте во время шторма, вызванного Кракеном.

– Иногда кажется, что я просто играю роль веселого дурака, – его голос внезапно сорвался, стал хриплым и уязвимым. – А если снять маску… я боюсь, что под ней ничего не останется. Ничего настоящего.

– Ничего настоящего, – повторила я его слова тихо, глядя на язычки пламени. – У нас… там, откуда я, с этим боролись по-другому.

Он поднял на меня взгляд, и в его усталых, раскосых глазах мелькнул интерес – не праздный, а острый, как взгляд человека, заметившего на горизонте незнакомый парус.

– «Там»? – переспросил он мягко.

И я заговорила. Не о драконах и магии, не о страшной Академии. А о простом. О безумии, которое теперь казалось раем потерянного рая.

– У нас были… коробочки, – начала я, и голос мой прозвучал странно отстранённо. – Из тёмного стекла и металла. Помещались на ладони. Мы называли их телефонами. В них была вся вселенная. Ты мог одним движением пальца увидеть лицо человека за тысячу миль. Услышать его голос. Мог узнать, что происходит в другом конце мира, за секунду. Мог найти ответ на любой вопрос. – Я закусила губу, пытаясь объяснить необъяснимое. – Там были карты, на которых светящиеся точки показывали, где ты стоишь, и как дойти до ближайшей кофейни. Или до библиотеки, полной книг, которых не нужно было листать – они просто открывались на этой стеклянной поверхности.

Фитц слушал, не перебивая. Его ухмылка исчезла без следа.

– Звучит как магия высших артефактов, – наконец сказал он.

– Хуже, – горько усмехнулась я. – Мы перестали это замечать. Это было как воздух. И там же были истории. Целые серии, как в книгах, только ожившие. Актеры играли роли, и ты мог смотреть их, лёжа на диване, в любой момент. У меня был любимый… – я на миг закрыла глаза, вспоминая уют гостиной, мягкий плед, мерцание экрана. – Сериал о детективе, который ненавидел людей, но был гением. И он каждый раз находил ответ. Всегда. Не важно, насколько всё было запутано. К концу серии всё складывалось в идеальную картинку. И это было успокаивающе. Предсказуемо. – Я открыла глаза. – Здесь ничего не предскажешь.

– А ещё, – продолжила я, потому что разворошив рану, было уже не остановиться, – если тебе было одиноко, или грустно, или просто лень… ты мог не выходить из дома. Совсем. Нажимал кнопки на этом стекле, и к твоей двери привозили еду из любого ресторана города. Любые вещи. Книги. Лекарства. Всё. И ты даже не видел человека, который это приносил. Просто брал пакет у порога. Это называлось удобство. – Последнее слово я выдохнула с такой тоской, что сама удивилась. – Удобство и изоляция в одном флаконе.

Я замолчала. Костер потрескивал. Песнь сирен теперь казалась лишь далёким, меланхоличным фоном к моим словам.

– И у тебя там никого не было? – тихо спросил Фитц. Не «что», а «кого». Он уловил суть.

– Был кот, – сказала я просто, и голос снова дрогнул. – И подруга, которая сейчас, наверное, сходит с ума от страха за меня. А так… да. Удобное, предсказуемое, одинокое существование. И я ненавидела его почти каждый день. А теперь… – я обвела взглядом тёмные стены пещеры, почувствовала холод камня под собой, услышала шум прибоя, в котором могла таиться любая опасность, – теперь я готова отдать всё, чтобы хоть на минуту вернуться в эту предсказуемость. Парадокс, да?

Он долго смотрел на меня, а потом медленно кивнул.

– Не парадокс, – сказал он. – Просто правда. Мы тоскуем не по месту, а по чувству, которое с ним связано.

– А у тебя что было? – спросила я. – До того, как стать «весёлым дураком»?

– Ощущение, что палуба под ногами – это единственное, что не предаст, – ответил он, откидываясь на камень. – И что горизонт – это не предел, а приглашение. Это чувство… оно почти такое же. Только здесь оно настоящее. Со штормами, сиренами, драконами и обожжёнными парусами. – Он снова взял флягу, сделал глоток. – Твоя «удобная» жизнь, леди Ледяная Буря… она, кажется, не оставила тебе шрамов. А моя – оставила. И, думаю, твоя новая – уже начала оставлять. – Его взгляд скользнул по моим выбеленным волосам, по разорванной одежде, задержался на лице. – Шрамы – это не всегда плохо. Иногда это просто знак, что ты жив. И что у тебя есть история, которую стоит рассказать.

Я ничего не ответила. Просто протянула руку за флягой. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись – его, шершавые от канатов и соли, мои, холодные и всё ещё дрожащие.

Мы сидели так близко, что тепло от его плеча обжигало мой бок сквозь тонкую ткань рубашки. Его рука – сильная, в шрамах и веснушках, – медленно, будто нехотя, нашла мою. Его пальцы сплелись с моими, и это было не романтично, а… необходимо. Как последняя соломинка для тонущего. Песнь сирен нарастала, превращая нашу душевную близость в нечто физическое, плотское, неотразимое. Его дыхание стало прерывистым, теплым у моей щеки. Я чувствовала, как все внутри замирает, цепенеет от этого незнакомого давления, и в то же время какая-то забытая, затоптанная часть меня кричала от желания этой связи, этого забвения, этого хоть на миг прекрасного самообмана.

Он наклонился. Его губы были в сантиметре от моих. Я уже чувствовала их тепло, вдыхала смесь запаха рома, морского ветра и чего-то неуловимо своего, только его…

***

А в подводном гроте:

– Довольно, – мягко сказала Лорелей. – Они заслужили немного искренности.

Она провела рукой по воде, и песнь сирен изменилась. Из томной, соблазняющей и губительной, она стала насмешливой, почти озорной трелью.

***

Фитц резко отпрянул, моргнув, будто вынырнув из глубокой воды. В его глазах было дикое смятение, растерянность и стыд.

– Черт… эти сирены… – прошептал он охрипшим голосом, отодвигаясь на почтительное расстояние.

И в ту же секунду ледяной укол стыда пронзил и меня. Что мы сейчас чуть не сделали? С кем? Мы даже не знаем имен друг друга. Я – безымянная дикарка с драконом в груди. Он – пират-неудачник, застрявший на незнакомом берегу. Это была бы не близость, а всего лишь галлюцинация, навязанная магическим мороком. Ужасно захотелось покурить, но озвучивать этого я не стала.

Тишина, наступившая после резкого обрыва песни, была почти оглушительной. Вместо сладкого яда в ушах теперь звенела пустота, нарушаемая лишь потрескиванием дров и далеким рокотом прибоя. Воздух между нами, еще секунду назад густой и тягучий, как патока, стал разреженным и неловким.

Фитц первым нарушил молчание, отвернувшись к огню и грубо проведя ладонью по лицу, будто стирая невидимую грязь.

– Прости, – его голос был низким, лишенным привычной театральности. – Это было… не от меня. Вернее, не совсем.

– Я знаю, – выдохнула я, обнимая себя за плечи. Дрожь вернулась, но теперь она была от стыда и от резко нахлынувшего холода. Магия сирен отступила, оставив после себя леденящую, неприкрытую реальность. – Я тоже. Это была просто… иллюзия.

Он кивнул, не глядя на меня, и принялся методично, с каким-то почти военным тщанием, поправлять костер, добавляя сухих веток. Пламя ожило, заиграло новыми языками, отбрасывая на стены пещеры гигантские, пляшущие тени. В его движениях не было прежней легкости – только сконцентрированная собранность, будто он собирал по кусочкам рассыпавшуюся маску.

– Ночь еще долгая, а холод не дремлет, – проговорил он наконец, снова став тем самым капитаном, оценивающим обстановку. Он снял с плеч свой камзол – темно-синий, бархатный, местами вытертый до блеска, но уже почти полностью высохший у огня. – Здесь, на берегу, сырость проникает в кости. Утренняя лихорадка – плохой попутчик.

Он не предложил его мне. Не сделал театрального жеста. Просто развернул и, коротко взглянув на меня поверх плеча, накинул мне на спину. Ткань была тяжелой, теплой от тела и огня, и пахла… им. Дымом, морской солью, дубленой кожей и чем-то неуловимо пряным. Запах был настолько осязаемым и реальным, что перебил последние отголоски морского наваждения.

– Спи, – сказал он просто, устроившись у противоположной стены пещеры, на почтительном, но все же слышимом расстоянии. – Я буду стоять на вахте. Дракон твой может и вернется, но местная фауна тоже не дремлет.

Я закуталась в камзол. Рукава были слишком длинными, пришлось засучить их. Ткань, грубая снаружи, была неожиданно мягкой и теплой изнутри. Я легла на бок, спиной к нему и к входу в пещеру, лицом к стене. Камень был холодным и неровным даже сквозь слой бархата. Но тепло от камзола медленно растекалось по спине, плечам, согревая озябшую кожу.

Я ждала, что он уляжется, уснет. Но слышала только его ровное, бодрствующее дыхание и редкое шуршание, когда он подбрасывал хворост в огонь. Напряжение не ушло. Оно лишь преобразилось. Из магического, навязанного извне, оно стало тихим, внутренним, пульсирующим где-то в глубине живота. Я чувствовала его взгляд на своей спине, будто физическое прикосновение. Вспоминала, как его пальцы – шершавые, уверенные – сплетались с моими. Как его дыхание смешивалось с моим в сантиметре от губ. Это не было иллюзией. Иллюзия была лишь в причине, но не в самом импульсе, в этом остром, животном узнавании чужого, но такого же одинокого существа.

Нельзя. Безумие. Опасность.

Но мое тело, согреваясь в его одежде, будто помнило то забытое тепло. И когда я, казалось бы, случайно, пошевелилась, и край камзола соскользнул с моего плеча, обнажив шею и верхнюю часть спины, я не стала сразу поправлять его. Лежала неподвижно, притворяясь спящей, чувствуя, как прохладный воздух пещеры ласкает обнаженную кожу. И ждала. Затаив дыхание.

С его стороны послышался едва уловимый сдвиг. Не шаг, а лишь изменение позы. Я знала, что он видит этот бледный лоскут кожи в отсветах костра, контрастирующий с темным бархатом. Знало это и мое тело, по спине пробежали мурашки, не от холода. Я медленно, будто во сне, перевернулась на другой бок, чтобы лежать лицом к огню – и к нему.

Глаза мои были прикрыты, но сквозь ресницы я видела его силуэт. Он сидел, обхватив колени, и смотрел не на огонь, а на меня. Его лицо было скрыто в тени, но я чувствовала тяжесть этого взгляда. Он не двигался, будто завороженный. А я, под предлогом поиска более удобной позы, слегка вытянула ногу из-под камзола. Узкая полоска кожи от щиколотки до икры, бледная и уязвимая в оранжевом свете пламени, мелькнула и исчезла обратно под тканью. Это был не жест. Это было почти неосознанное, животное проявление – проверка, вызов, приглашение.

Он резко откашлялся и отвернулся к огню, взяв в руки палку, чтобы с силой разворошить угли. Искры взвились фонтаном, осветив его резкий профиль, напряженную линию скулы, крепко сжатые губы. В тишине пещеры его дыхание стало чуть слышнее, чуть глубже.

– Спи, – повторил он, и в его голосе прозвучала хриплая нота, которой не было раньше. Не приказ, а почти просьба. – Утро вечера мудренее.

Я снова закрыла глаза, уже по-настоящему. Но теперь тепло камзола казалось не просто уютным. Оно было живым, обволакивающим, пахнущим им. И где-то в нескольких шагах от меня сидел источник этого тепла, натянутый как тетива, борясь с тем же немым, невысказанным притяжением, что висело в воздухе между нами, густое, как дым от костра, и такое же обжигающее. Мы разделены пространством, условностями, страхом и благоразумием. Но его камзол был на мне. А его взгляд, даже когда я не видела его, все еще касался моей кожи – и я это знала. И в этой знающей, порочной тишине мы и заснули – каждый на своем острове, но связанные одной дрожащей нитью напряжения, которое не погасло, а лишь затаилось до рассвета.

На рассвете, когда первые лучи солнца тронули воду у берега, окрасив скалы в розовые и золотые тона, магия Ирбиса окончательно иссякла. Я почувствовала, как странное тепло отступает от кожи, а корни волос на висках заныли знакомым образом, сигнализируя о возвращении к моей истинной, ничем не примечательной сущности. Я наблюдала, как прядь белоснежных волос на моем плече медленно, будто нехотя, темнеет, становясь снова грязно-каштановой.

– Так кто же ты на самом деле, миледи? – спросил он тихо. Он не улыбался. Его взгляд был серьезным и уставшим, он следил за преображением, как за таянием снега. А я сидела к нему полубоком, стараясь не показывать мой истинный образ.

– Та, кому пора возвращаться, – я отвела взгляд, снова ощущая весь груз ответственности, долга и страха, что обрушился на меня. – И… мне жаль о твоем корабле.

– Не извиняйся. – Он встал, отряхивая песок с своего роскошного, но теперь безнадежно испорченного камзола. – Это было самое захватывающее крушение в моей жизни. – Его губы тронула новая улыбка – не бахвальская, а какая-то… обнадеживающая. – Я найду тебя. Как только починю "Сиренару". Долг чести – показать, что не все пираты… такие уж неотесанные дикари.

В этот момент воздух над пляжем затрепетал, и с неба, словно по расписанию, бесшумно, как призрак, спустился Габриэль из магического портала. Его бесстрастный взгляд скользнул по моей белой прическе с одной лишь темной коротко прядью, по Фитцу, по потухшему костру. И в глубине его эльфийских глаз я прочла не досаду и не гнев, а… странное, леденящее душу удовлетворение. Будто пазл, который он собирал, наконец щелкнул, встав на свое место.

И я все поняла. Наша ночь откровений, наше с Ирбисом падение, наше почти-падение с Фитцем… Все это было не случайностью. Мы были пешками. И самое ужасное было в том, что где-то в глубине, под толщей льда и цинизма, я была этому почти рада. Потому что впервые за долгое, долгое время я чувствовала что-то. Пусть это было больно, стыдно и опасно. Но это было чувство. Настоящее. И за него, возможно, стоило бороться.

Глава 8. Абордаж ледяной принцессы

Фитц.

Чёрт побери все штормы, драконов и особенно – эльфов с их проклятой невозмутимостью! Я стоял на берегу, сжимая в кармане ледяной осколок, что не таял в ладони, и смотрел на пустую пещеру. Воздух всё ещё пах дымом от нашего костра и едва уловимыми нотами её запаха – морской ветер, смешанный с чем-то холодным и чистым, словно первый зимний воздух. Всего несколько часов назад здесь сидела она – та самая ледяная колдунья с волосами белее зимнего полотна, разметавшимися по плечам, и глазами цвета северного сияния, в которых плескалась целая буря. А теперь… теперь её уволок этот затянутый в шелка эльфийский щёголь с лицом, будто он довольствуется тем, что забрал эту девушку из моих рук.

– Ну что, капитан, – раздался за моей спиной саркастический голосок. – Позволили увести свою… гм… находку? Или, может, планируете стоять здесь до следующего прилива, мечтая о ледяных объятиях?

Барнаби, моя вечно язвительная обезьянка, устроилась на валуне и чистила банан с видом королевского дегустатора, явно наслаждаясь моментом.

– Она не находка, – буркнул я, разворачиваясь к морю, где волны с тихим шепотом накатывали на берег. – И если я ещё раз услышу твоё умное замечание, ты будешь чистить гальюн до следующего полнолуния. И без бананов.

– О, простите, ваша светлость, – парировал Барнаби, делая преувеличенный реверанс. – Я и не знал, что вы внезапно стали таким чувствительным. Должно быть, это магия… или, может, недостаток сна?

Но в его словах была горькая правда. Чёрт возьми, я и правда позволил этому магическому франту увести её. И теперь в голове вертелась лишь одна мысль: кто он ей? Покровитель? Любовник? Чёрт, да кто он такой, чтобы являться и забирать её, словно забытый зонтик? Может, он тот, кому она рассказывает свои секреты по ночам? Тот, кто знает, какая она на самом деле, без всех этих масок?

Ревность – гадкое, жгучее чувство. Я привык драться за свой груз, за свой корабль, за свою репутацию. Но драться за женщину, которую видел всего несколько часов? Это было… ново. И чертовски раздражало. Особенно, когда в голове всплывали нежелательные образы: как её белые волосы рассыпаются по подушке в моей каюте… как эти холодные пальцы скользят по моей спине, оставляя на коже мурашки… Чёрт, нет, это точно чары сирен. Или её губы, которые наверняка мягкие, несмотря на весь её ледяной вид… Остановись, Фитц. Она же с драконом. И она явно не из тех, кого можно просто пригласить на танец судьбы и решить, что все обойдется лишь флиртом.

– Знаете, капитан, – продолжил Барнаби, прерывая мои мысли. – Если вы будете и дальше так пялиться на ту пещеру, местные чайки решат, что вы строите гнездо. Может, всё-таки вернёмся к кораблю? Или вам нужно еще немного пострадать о потерянной любви с первого взгляда? Особенно о той, что может заморозить ваши… э-э-э… самые ценные сокровища одним неловким прикосновением?

– Заткнись, Барнаби, – проворчал я, но без настоящей злости. – Ты слишком много говоришь для обезьяны.

– А вы слишком много мечтаете для пирата, капитан. Особенно о ком-то, кого даже не знаете. Хотя, должен признать, ледяная королева в вашей каюте – это куда интереснее, чем очередной сундук с золотом.

Я глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Логика подсказывала, что это безумие. Она – опасная девушка с драконом, о которой я ничего не знаю. Я – капитан, у которого и так полно проблем. Но другое чувство, тёплое и упрямое, нашептывало, что именно её холодное присутствие заставляет меня чувствовать себя… живым. Чёрт, эти сирены точно ещё не отпустили меня. Иначе как объяснить, что я до сих пор чувствую её запах и представляю, как она смотрит на меня без всей этой магии, просто как женщина на мужчину…

– Капитан, но все-таки это плохая идея. Девушки с драконами обычно приносят одни проблемы.

– А когда у нас было иначе? – усмехнулся я. – К тому же, я дал слово.

– Вы всегда даете слова, которые потом приходится выкупать у судьбы за тройную цену.

– Пора возвращаться, – сказал я, заставляя выбросить дурные мысли из головы. – Пока мы тут разнюниваемся, наш корабль превращается в ледяную гробницу!

– Наконец-то! – воскликнул Барнаби, прыгая с валуна. – А я уж думал, вам понравилась роль страдающего романтика. Хотя, если подумать, ледяная принцесса и пират – это ведь почти сказка, не так ли? Только в вашем случае, капитан, сказка может закончиться обморожением определённых частей тела…

Я бросил в него камень, но он ловко увернулся, продолжая хихикать. Чёртов бабуин. Но в его словах была доля правды – эта женщина действительно заморозила мне разум. И самое ужасное, что мне начинало это нравиться.

***

Возвращение на – Сиренару было унизительным зрелищем. Мой гордый корабль, обычно стремительный и грозный, теперь напоминал плавучую хрустальную гробницу. Ледяная корка переливалась на солнце мерцающим саваном, а такелаж звенел, словно тысячи стеклянных колокольчиков, при каждом дуновении ветра. Команда работала до седьмого пота, но их усилия были жалки. Топоры и кирки оставляли на хрустальной глади лишь белые царапины, будто мы пытались поцарапать алмаз медной монетой. Звук ударов металла о магический лед отдавался в висках тупой, унизительной болью.

– Капитан, это безнадёжно, – доложил боцман Грок, вытирая потный лоб заляпанным рукавом. Его могучее тело напряглось от бессилия. – Лед не простой, вон даже чайки на него не садятся. Чует моя костлявая, тут без магии не обойтись. Это всё та ледяная чертовка…

– На "Сиренаре" колдуют только волны и ветер. – отрезал я, но даже в собственных ушах мой голос прозвучал слабо и потерянно. Фраза, вбитая в подкорку с детства. – Перестань позорить род, Фитц. Твои жалкие потуги не стоят времени настоящих магов. Голос отца, холодный и разочарованный, до сих пор звучал в голове.

– Капитан, – вступил корабельный маг Сайлас, подходя с почтительным, но настойчивым видом. Его худые пальцы нервно перебирали складки мантии. – Клянусь бородой Эдварда Тича, я лишь чуть-чуть попробую заставить его треснуть магическими потоками. Только такелаж, чтобы мы могли хоть паруса поднять. Иначе мы здесь до следующей зимы проторчим, а наши припасы…

Я заколебался, сжимая перила так, что суставы побелели. Глубоко внутри, под слоями лет тренировок и подавления, что-то шевельнулось – та самая – слабая магия, которую отец так презирал. Она могла бы помочь. Но я сжал её в кулак, загнал обратно. Показать её сейчас, после всех этих лет? Нет. Никогда.

– Ладно, – сквозь стиснутые зубы процедил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от собственной уступчивости. – Только такелаж. Твоей магией. И чтобы я не видел ни одной лишней искры. Понял?

Сайлас кивнул и принялся за работу, хоть он обладал стихией воды, но выпустить бесформенные потоки магии для изменения этого льда тоже мог. Воздух вокруг мачт задрожал, заструился знойным маревом, и лед наконец начал сдаваться, с треском и шипением осыпаясь на палубу. Я отвернулся, глядя на линию горизонта, но всё равно чувствовал знакомое жжение стыда в груди. Каждый раз, когда я позволял кому-то другому использовать магию, это было напоминанием: твоей собственной никогда не будет достаточно. Как говорил отец.

Мы кое-как, словно раненый зверь, добрались до ближайшей бухты цивилизации – Портового Гнезда, устрицы Трутхайма. Место было шумным, вонючим и прекрасным в своём грешном многообразии. Воздух гудел от криков торговцев, скрипа блоков, ржания упряжных ящеров и крепких ругательств. Запахи солёной воды, жареной рыбы, дешёвого рома и человеческого пота сливались в один знакомый, почти домашний аромат.

У причала нас уже поджидал наш старый приятель – мужчина, чей живот был достоин отдельного паруса – мастер-судостроитель Бартоломью. Увидев – Сиренару, он присвистнул, и его борода, похожая на спутанную рыболовную сеть, затряслась.

– Ну, Фитц, – прохрипел он, поднимаясь на борт с удивительной для его габаритов лёгкостью. – Опять влип в историю? От дракона, говоришь? С каких пор драконы льдом плюются? – Он постучал костяшками пальцев по обледеневшему борту, прислушиваясь к звону. – Хм… Дело серьёзное. Лед магический, кристаллизация сложная, проник глубоко в древесину. Материалы… особая пропитка, выжигание чар… – Он задумчиво почесал свою лысину, на которой блестели капельки пота. – Дорогое это удовольствие, капитан. Очень дорогое.