Правда в Пламени

Напротив них сидела старуха. Такая старая, что казалось, время стерло с неё все лишнее, оставив только суть: кожу, похожую на высохшую, потрескавшуюся глину, впалые щеки и нос, острый, как клюв. Но её глаза… Маленькие, темные, невероятно живые и острые, они метались по залу, цепляясь за детали, с каким-то ехидным, всепоглощающим любопытством. Она не ела, а вертела в тонких, скрюченных пальцах кусок хлеба, разминая мякиш.

Мы молча сели на свободную лавку. Я заставила себя поднести ложку ко рту. Похлёбка была горячей, солёной, на удивление вкусной. Она согревала изнутри, поставляя телу доказательство: ты жива. Ты функционируешь.

– Ну что, птенчики, распробовали местные харчи? – проскрипел прямо передо мной сухой, как шелест прошлогодней листвы, голос. Это говорила старуха. – Силушка-то по жилочкам побежала? А слова-то… слова, пташки мои, они тут тяжёлые. На душу ложатся. И на плечи. Бросишь не глядя – спину надорвёшь.

Я медленно подняла на неё взгляд. Она ухмыльнулась, обнажив редкие, темноватые зубы. В её ухмылке не было тепла. Было знание. Старое и неприятное.

– Не обращайте внимания, – мягко, но твердо сказал седой мужчина. Его голос был якорем в этом странном разговоре. – Она любит загадочности. Меня зовут Роберт. Это Кейти. – Он снова легонько, почти по-отечески, похлопал девочку по спине.

– Я Нэра! А это Мэрхен! – с привычной ей готовностью вклинилась моя подруга, явно увидев в этом шанс для «прокачки сюжета». – Вы тоже… из нашего мира?

– Если под «нашим» подразумевать то место, где любую проблемы можно загуглить – да, – кивнул Роберт. Он отломил кусок хлеба, методично, почти механически обмакнул его в похлёбку. Каждое его движение было дозированным, осознанным. Как будто через этот простой ритуал он сохранял связь с реальностью. – Я преподавал историю. В университете. Ирония в том, что здесь мои знания – чистый лист. Бесполезный груз.

– История никуда не девается, – снова ввернула своё старуха. Её темные глазки сверкнули. – Она просто другая. Со зверями в стеклянных пузырях, эльфами да стариками в фиолетовых портянках. И слова здесь… пахнут иначе. Страх у них один запах, тоска – другой, надежда – третий. Иной раз так пахнет, что есть противно. – Она с отвращением швырнула свой размёсанный хлеб обратно в миску.

Кейти снова всхлипнула. Нэра, не долго думая, отщипнула от своей краюхи кусок, скатала из него аккуратный шарик и пустила его катиться по грубой поверхности стола. Шарик докатился до локтя девочки и остановился. Кейти замолкла, уставилась на него, потом на улыбающуюся Нэру. Медленно, недоверчиво, она взяла хлебный комочек в ладонь и сжала его. Плач стих, сменившись тихим, исследующим удивлением.

– Спасибо вам, – тихо, но искренне сказал Роберт. В его взгляде на Нэру мелькнула настоящая, немелованная благодарность.

– А у вас, когда подходили к тому шару, что-нибудь было? – не удержалась Нэра, обращаясь к Роберту. Мне стало не по себе от её прямолинейности.

Роберт медленно покачал головой.

– Нет. Шар остался чистым. Как и у Кейти. Как, если верить слухам, у большинства. Вас, значит, отобрали?

– Да! – Нэра не смогла сдержать сияющей улыбки. – У Мэрхен там какой-то магический зверь объявился, а у меня, типа, огонь!

Я с силой наступила ей на ногу под столом. Помолчи! – кричало моё выражение лица. Но Роберт лишь внимательно, без тени зависти или страха, посмотрел на нас.

– Поздравляю, – сказал он просто. – Это даст вам больше возможностей. И, как следствие, больше точек приложения для ошибок. Будьте внимательны. – Его предупреждение звучало не как угроза, а как совет человека, который уже успел оценить масштаб перемен.

– Опасности-опасности, – прошептала старуха, склоняясь так низко над столом, что кончик её носа почти коснулся поверхности. Её шёпот был словно скрежетом песка по стеклу. – Самые лютые – тихие. Не из чащи лесно́й, не из-под каменюг. Они в башке растут. Из словечек да думочек. Поливай их страхом, лелей сомнением – вырастут да сожрут, с косточками.

Её слова, сказанные таким тоном, обдали меня ледяной волной. Это не было старческим бредом. Это звучало как констатация факта. Как предупреждение о реальном, а не метафорическом законе этого мира. Я снова ощутила тот самый холодный ком под ложечкой. Слова имеют вес. Страх – это пища. А что, если мысли… тоже материальны?

– Не пугайте их, – с лёгким, усталым упрёком сказал Роберт, но я заметила, как его собственный взгляд на старуху стал чуть более пристальным. – Нам всем и так нелегко.

– Кто пугает? Ведьма предупреждает, – старуха откинулась на спинку лавки, и её тень на каменной стене за спиной казалась неестественно большой и колышущейся. – Вес слов. Помяните мое. Особливо ты, огневица. Огонь да слово – самые резвые гонцы. И самые безжалостные, коли не той ногой с утра встал.

Нэра слушала, заворожённо раскрыв рот. Я видела, как в её голове уже складывается новая теория: «таинственная старая ведьма, дающая героям загадочные пророчества». Но у меня в груди лишь сжимался холодный, тяжёлый камень. Её слова ложились прямо на сырую, незажившую рану моего собственного страха.

Мы доели почти в молчании. Роберт отвечал на редкие, осторожные вопросы Нэры о том, что он успел увидеть. Он говорил мало, по делу, одной рукой продолжая успокаивающе похлопывать Кейти по спине.

Когда мы встали, чтобы отнести посуду, Роберт кивнул нам.

– Удачи на занятиях. Держитесь друг за друга.

Старуха лишь издала короткий, сухой звук, похожий на хихиканье. Её острый взгляд скользнул по мне, будто взвешивая.

– Учитесь, голубки. Не только чародейству. Учитесь, когда молчать надо. И когда говорить необходимо. А то груз неподъёмный поднимете – и крылышки откажут, да в пасть затащат, врага аль союзника – неведомо, да и обманчиво.

Мы с Нэрой вышли из шумного зала в прохладную тишину коридора, где ждал Габриэль. Вкус похлёбки и хлеба во рту смешался с медным привкусом тревоги. Этот мир говорил с нами. Не языком манифестов Аркудиуса, а языком детских слёз, усталой мудрости бывшего учителя и грозных, несущих реальную угрозу намеков самопровозглашённой ведьмы.

И я боялась, что мы ещё не научились понимать этот язык. А слова, как выяснилось, здесь и вправду обладали весом. И я с ужасом думала о том, какие тяжелые, необдуманные слова мы уже могли невольно произнести. И какие мысли, от которых не избавиться, уже росли где-то в темноте, питаясь нашим страхом.

***

Почти насладившись завтраком – этот странный, но сытный хлеб, эта густая похлёбка, которая согрела меня изнутри и на миг сделала мир чуть более осязаемым – мы вышли под надзором Габриэля на небольшой балкон, выходящий во внутренний двор. Воздух был прохладным, свежим, пахнущим морем и какой-то неизвестной хвоей. Габриэль молча наблюдал, как я с дрожащими пальцами достаю одну из тонких скруток «лунной мяты», что он добыл для меня. Зажигание было магическим – легкий щелчок его пальцев, и на кончике вспыхнула крошечная, почти невидимая искра. Я затянулась. Дым был травянистым, с явным привкусом мяты, но без того едкого, знакомого удара по горлу. Это было жалкое подобие, пародия на спасение, но мое тело, обманутое ритуалом – поднести ко рту, вдохнуть, выдохнуть – на мгновение успокоилось. Напряжение в плечах чуть ослабло, хотя холодный ком страха под ложечкой никуда не делся. Он просто притих.

Нэра стояла рядом, облокотившись на парапет, и с восторгом разглядывала студентов в разноцветных мантиях, снующих внизу, как муравьи. Она что-то быстро и возбужденно шептала, строя теории о значении каждого оттенка. Я почти не слышала её. Я смотрела на сизую дымку, растворяющуюся в воздухе, и думала о том, что даже этот акт слабости – курение – теперь контролируется кем-то другим. Даже мое отравление стало частью их системы.

Габриэль, почувствовав, что ритуал завершен (или просто устав ждать), кивнул.

– Пора. Первое занятие.

Он провел нас по бесконечным, уже немного знакомым, но от того не менее гнетущим каменным коридорам. Мы остановились у высокой дубовой двери с вырезанным символом – переплетением змеи и полумесяца. Габриэль отворил ее без стука.

Аудитория была небольшой, амфитеатром спускающейся к кафедре. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь узкое витражное окно, рисовал на каменном полу разноцветные блики. За кафедрой, спиной к окну, так что его лицо оставалось в тени, стоял он.

Черноволосый сумасшедший из коридора. Адлер Швартц. Он не держал в руках пылающий меч. Он просто стоял, положив ладони на темное дерево кафедры, и смотрел на входящих. Его взгляд, холодный и острый, как лезвие, скользнул по Габриэлю, прошелся по Нэре и намертво впился в меня. Это длилось всего секунду, но в ней было все: обвинение, ненависть, боль, такая яркая и несправедливая, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня, как на вора, укравшего у него последнее, самое дорогое. Затем, будто с силой оторвав взгляд, он резко перевел глаза на доску, где уже был начертан мелом какой-то сложный символ.

– Добро пожаловать в нашу академию, – его голос прозвучал низко, ровно, без тени вчерашней истерики, но в нем была сталь. – Меня зовут Адлер Швартц, и я буду вести у вас курс основ истории Трутхайма и введение в природу теневых архетипов магии.

Теневых. Темных. Как же. Фигура в тени, преподающая о тьме. Очень поэтично.

Дальше, что он говорил, я уже не услышала, потому что Нэра, сидевшая рядом, не могла угомонить свои эмоции. Она наклонилась ко мне, и ее шепот, полный безудержного, идиотского восторга, прорезал тишину подобно шипению паяльной лампы:

– Видишь? Видишь? Это же будет так легко, подруга! Он прямо здесь! Такой красивый, мрачный, трагичный… Это идеально! Учитель и ученица, запретная связь, он ненавидит меня, но не может устоять…

У меня сжались кулаки под столом. Кровь ударила в виски. Весь мой хрупкий, выстроенный за завтраком и сигаретой покой рухнул под натиском ее безмозглого романтизма. Здесь, в этом кабинете, где от одного взгляда этого человека становилось физически плохо, она видела сюжет для любовного романа.

– Умоляю тебя, – прошипела я сквозь стиснутые зубы, даже не глядя на нее, – просто заткнись нахуй.

Мой шепот, видимо, оказался громче, чем я думала. Или аудитория была слишком тихой. Адлер Швартц замолчал на полуслове. Он медленно повернул голову. Свет из окна теперь падал ему на лицо, высвечивая высокие скулы, резкую линию сжатых губ. Его аквамариновые глаза, такие же холодные, как и вчера, нашли нас в полумраке рядов.

– Леди, – его голос прозвучал громко, отчетливо, режуще вежливо. – Если вам уже с первых минут настолько неинтересно мое повествование, я не буду вас задерживать. Удалитесь с моего занятия. – Он сделал маленькую, театральную паузу, и в его взгляде промелькнула та самая, знакомая по вчерашнему дню, опасная искорка. – Желательно… через окно.

Он едва заметно ухмыльнулся, уголок его рта дернулся вверх, не в улыбке, а в гримасе презрения. Затем, с ледяным спокойствием, он развернулся к доске, будто только что предложил нам выйти через дверь, и продолжил, как ни в чем не бывало:

– Как я и говорил, название «Трутхайм» происходит от древнего наречия эльфийских племен и буквально означает…

– Вот гаденыш! – вырвалось у меня громко, сама не ожидая. Горячая волна возмущения смешалась с животным страхом. Он посмел! Посмел так сказать, глядя на меня этим взглядом…

Рядом со мной зашевелилась Нэра. Она наклонилась, и ее шепот теперь был полон не восторга, а фанатичной решимости:

– Я готова. Я готова даже с крыши спрыгнуть, красивый мужчина, ты только скажи куда и как…

Я закрыла глаза. В ушах зазвенело. Давящая тяжесть каменных стен, ядовитый взгляд преподавателя, идиотский лепет подруги – все это сомкнулось вокруг, как тиски. Внутри поднялась волна такого бессильного, всепоглощающего раздражения, что хотелось кричать. Или разбить что-нибудь. Или просто исчезнуть.

– Я говорила уже, – прошептала я в пустоту перед собой, голос мой дрожал от ярости и отчаяния, – что не хочу больше быть твоей подругой?

Мысленно, отчаянно, я воззвала к пустоте. К тому божеству Туисто, к местным богам, к силам этого чертового мира, к кому угодно.

Господь, если ты существуешь в этом мире, то прошу, избавь меня от этого. Хочется простого человеческого – тишины и спокойствия. Разве я так много прошу?

Глава 4. Грани слова "особенная".

Нэра.

Никогда в жизни не подумала бы, что буду получать удовольствие от хождения на занятия. Адлер Шварц стал моим персональным мотиватором.

На самом деле, инстинкт самосохранения кричал мне о том, что я слишком легкомысленна для произошедших с нами изменений, но я слишком хотела сбежать от прошлой реальности, поэтому позволяю себе эту легкость. Я ненавидела мир, из которого пришла: семья, которой нет до тебя дела, работа, которая не приносит удовольствия, отсутствие таланта, друзей – слишком много всего нужно перечислять. У меня есть только одна подруга, и я искренне рада, что мы оказались тут вместе. Да, эту радость разделяю только я, но уверена, что скоро и она сможет принять этот факт. Мэрхен всегда была той самой книжной девушкой, у которой все получается с первого раза, вокруг много людей, жаждущих ее внимания. При этом у нее всегда было свое мнение, четкая позиция и достаточно вредный характер…

Из ностальгических размышлений меня вырвал голос подруги:

– Может ты все-таки выберешь другой любовный интерес? Мне кажется, что он слишком зол на нас для тропа "от ненависти до любви", – она покосилась в сторону этого красавчика-препода, который прописывал на доске названия городов и провинций Трутхайма.

К слову, о моем выборе, если думать логически, то возможно я поторопилась с определением своей судьбы, но интуиция редко меня подводила при прочтении книг. Адлер сильно выделялся благодаря своей внешности, росту, телосложению, да и вообще все в нем кричало, что он точно не второстепенный герой. Да, и по типажу и контрасту мы бы хорошо смотрелись вместе: миниатюрная блондинка с длинными вьющимися волосами и брутальный высокий брюнет.

– Ну нет, ты же знаешь, что у главных героев были ситуации и похуже, поэтому мы с моим милым Адлером преодолеем эту проблему и будем жить долго и счастливо, пока ты ставишь злодея этого мира на путь истинный, – да, я окончательно сошла с ума, но не могу же я признаться подруге, что, возможно, ошиблась!

– Прошу только об одном тебя, моя дражайшая подруга, не втягивай меня в неприятности, пока я не освоюсь тут, – Мэрхен потерла переносицу, – а то, кто будет спасать твою задницу?

– Договорились, – я стукнулась виском о её плечо, – где ты вообще набралась таких фраз? «Моя дражайшая подруга?», решила полный курс адаптации в средневековье пройти?

***

Мысли о том, чтобы сменить объект своего литературно-романтического интереса, я отмела сразу. Принцип есть принцип. Да, Адлер Швартц смотрел на нас так, будто мы – биологические отходы, прилипшие к его идеально отполированному сапогу. Но разве это не классика? Ненависть с первой лекции, преодоление предубеждений, совместные опасности… Мой внутренний сценарист уже лихорадочно строчил новые главы. Мэрхен, конечно, смотрела на всё это с безнадёжным взглядом человека, которого тащат на канатке над пропастью против его воли, но я верила – она проникнется. Скоро.

Следующее занятие, однако, резко сменило декорации и настроение. Если Адлер был мрачным готическим собором, то Мастер Элвира, преподавательница защиты от тёмных искусств, оказалась крепостью, выдержавшей не одну осаду.

Мы вошли в зал, напоминавший больше лабораторию алхимика, скрещённую с арсеналом. Полки ломились от странных артефактов – затуманенных сфер, запертых в стеклянные колбы перьев тёмного цвета, скрученных корней, пульсирующих слабым светом. Но всё это меркло перед самой Элвирой.

Она стояла у демонстрационного стола, прямая, как клинок. Её лицо было картой сражений, о которых можно было только догадываться. Глубокий, почти аккуратный шрам пересекал левую бровь и спускался к скуле. Несколько более мелких, белесых линий расходились от правого уголка губ, будто что-то пыталось разорвать её улыбку (в которую я, честно говоря, не очень верила). Её волосы, цвета воронова крыла, были туго стянуты в практичный узел, а взгляд серых, холодных, как озерная вода в ноябре, глаз обводил нас, оценивая, классифицируя, вычисляя слабые места. Ни тени снисходительности или тепла, только сталь и пепел.

– Я – Элвира, – её голос был низким, хрипловатым, будто пропахшим дымом. – Здесь вы не научитесь летать или метать огненные шары. Здесь вас научат не умирать. Вернее, откладывать этот момент. Первый и главный принцип – тьма не приходит с громом и блеском. Она приползает с тихим шепотом в самой выгодной для вас маске. Доверие, желание, ностальгия, любовь – её любимые троянские кони.

И вот тут меня накрыло острое, почти физическое сожаление. У меня не было телефона. Не было возможности тайком снять эту колоритнейшую женщину на камеру, выложить в соцсети с подписью «Ваша новая учительница по ОБЖ, спрашивайте как пройти». Нельзя было сделать селфи на фоне заспиртованного когтя какого-то тваря или заснять, как она одним взгляхом заставляет замолчать даже самого ершистого студента. Этот мир был невероятно фотогеничным, а я оказалась отрезана от единственного известного мне способа делиться этой красотой. Пришлось впитывать всё глазами и запихивать в память.

Мастер Элвира не читала лекций. Она демонстрировала. Брала в руки безобидный на вид амулет и объясняла, какой ментальный вирус он может нести. Показывала жесты, которые кажутся безобидными, но в определенном контексте являются приглашением. Рассказывала не о эпических битвах, а о тихом, подлом искусстве манипуляции, подмены и разложения, которое используют тёмные культы и некоторые маги. Это было жутко, практично и безумно интересно. Я ловила каждое её слово, и даже Мэрхен, похоже, забыла на время о своих страхах, слушая, затаив дыхание. Это было не про фантастику. Это было про выживание.

А потом был Ганс. Если Элвира была отточенным кинжалом, то учитель рукопашного боя Ганс был добродушной, но невероятно плотной скалой. Широкоплечий, с руками, как окорока, он больше походил на довольного медведя.

– Красота! – рявкнул он, увидев нашу группу. – Будем лепить из вас адептов! Магия кончится, а кулак и нога – всегда с тобой!

Зал пах деревом, потом и пылью – запах, до боли знакомый мне по годам занятий каратэ. Когда Ганс начал разминку, а затем показал первую связку – базовый блок, уход с линии атаки и контратаку – моё тело отозвалось само. Мускулы вспомнили давние алгоритмы, позвоночник выпрямился, дыхание выровнялось. Это была моя стихия. Не магия, не загадочные артефакты, а чистая, простая механика тела, сила, скорость, расчёт.

Пока остальные попаданцы ковырялись в неловких попытках повторить движения, я с наслаждением вникла в отличия. Техники Ганса были грубее, приземлённее, рассчитаны не на спортивный поединок, а на реальное выживание. Меньше красивых высоких ударов ногами, больше работы на ближней дистанции, захватов, бросков, ударов в уязвимые точки. Это было в тысячу раз интереснее любого спортивного зала.

Когда Ганс начал парные упражнения на устойчивость и сбивание с позиции, я уже ловила его одобрительные кивки. Он подозвал меня, чтобы продемонстрировать на мне приём.

– Видите, как она стоит? Центр тяжести низко, ноги согнуты, взгляд не в пол, а на противника. Есть база! – похвалил он, и внутри у меня что-то ёкнуло от гордости. Наконец-то что-то получалось не по счастливой случайности или «законам жанра», а потому что я сама когда-то вложила в это время и силы.

Именно здесь, в этой знакомой, но новой стихии, я и познакомилась с Брендом. Он был местным, учеником Академии, магом земли, если судить по коричневой отделке его мантии. И он был огромен. На голову выше Ганса, шире в плечах. Когда мы отрабатывали парные упражнения, Ганс, хихикая, толкнул меня в его сторону.

– Держи, Бренд, нашу звёздочку! Проверь её стойку!

Я влетела в Бренда, но, использовав инерцию, тут же сделала быстрый шаг в сторону, приняв устойчивую позицию и блокируя его руку (чисто символически, ибо сдвинуть эту гору было нереально).

– Осторожнее, – его голос был удивительно тихим и мягким для такой махины. – Ты хорошо держишься.

В его карих глазах читалось не просто беспокойство, а искреннее удивление. Видимо, он привык, что новенькие летят на него, как снопы.

– Спасибо, – улыбнулась я, не отпуская его руку (теперь уже специально). – Стараюсь. А ты – отличная неподвижная гора для тренировок. На тебе можно отрабатывать любые атаки.

Он покраснел до корней волос, что на его смуглой коже выглядело очень мило.

– Э-э… я не гора. Просто… земная магия. Плотность.

– О, так ты ещё и маг? – сделала я глаза ещё шире, хотя уже всё знала. – Это впечатляет. Сила и магия в одном флаконе. Редкое сочетание для… такого доброго человека.

Бренд пробормотал что-то невнятное и, кажется, готов был провалиться сквозь пол от смущения. Мой лёгкий флирт разбивался о его каменную, но такую тёплую простоту. Это было освежающе. Он стал моим тихим гигантом на тренировках – помогал оттачивать приёмы против более высокого и тяжелого противника, терпеливо объяснял нюансы местных боевых стилей.

И тут же, для контраста, появился он – Ашфар. Стройный, с огненно-рыжими волосами, в роскошной мантии. Он наблюдал за нашими потугами с видом, полным брезгливого превосходства.

Когда один из попаданцев, неудачно упав, задел его плащ, Ашфар отшатнулся.

– Осторожнее, дикарь, – его голос был сладким и ядовитым. – Ткань из шелка пауков-шелкопрядов Тенебриса. Твоей жалкой жизни не хватит, чтобы отработать её стоимость.

– Простите, я… – залепетал парень.

– Не извиняйтесь, – холодно перебил Ашфар. – Просто держитесь на расстоянии. Вас, заблудших, и так слишком много развелось под ногами. Не мешайте тем, у кого в этом мире есть настоящее предназначение.

Он бросил на нашу группу презрительный взгляд. Мэрхен, стоявшая рядом, напряглась. Я же лишь мысленно потирала руки. Идеальный антагонист! Надменный аристократ! Это добавляло в наш сюжет необходимого конфликта. Я уже представляла, как на одном из спаррингов (когда я, конечно, как следует прокачаюсь) мне «случайно» удастся провести на нём болевой, аккуратно положив его на лопатки, чтобы не испортить дорогой шелк. Ради справедливости.

Таким был наш день. От холодной мудрости Элвиры – к радостному, знакомому напряжению в зале Ганса, где я наконец-то чувствовала себя не потерявшимся ребёнком, а человеком, у которого есть хоть какой-то навык. Мир обрастал деталями: верным другом-богатырём, ядовитым антагонистом и… да, всё ещё моим мрачным, сложным и невероятно фотогеничным преподавателем истории. История была в процессе написания, и я с удовольствием разминала не только тело на тренировках, но и сюжетные линии в своей голове.

***

Через несколько дней, когда первоначальный шок начал превращаться в фон, а расписание стало чем-то вроде оглавления новой, захватывающей книги, мы с Мэрхен стали смелее исследовать локацию под названием «столовая». И вот, настал тот самый ключевой момент – сцена обретения верных спутников! В любой достойной истории после вступительных испытаний герои находят свою первую партию. И наша партия подошла к нам сама, точнее, приплыла, проползла и приземлилась.

Первой появилась Элис. Она двигалась к нашему столу так осторожно, будто несла не деревянный поднос с одной-единственной миской похлёбки, а хрустальный шар, наполненный судьбами миров. Её рыжие волосы, цвета осеннего клёна, были собраны в пучок, из которого выбивались десятки непослушных кудряшек, словно нимб из меди. А веснушки! Их было так много на бледной коже, что казалось – кто-то рассыпал по ней золотую пыль. Большие, светло-зелёные глаза смотрели на нас с таким трепетным любопытством и робостью, что я тут же мысленно нарекла её «Застенчивой Феей Ручья». Её мантия с голубой отделкой (вода, конечно же!) только подтверждала теорию.

– М-можно присесть? – её голосок был тихим, как шелест камыша.

– Да конечно же! – воскликнула я, внутренне ликуя. Первый союзник! – Мы только рады новым знакомствам! Я Нэра, а это Мэрхен.

Элис улыбнулась крошечной, едва заметной улыбкой и аккуратно устроилась, будто боялась спугнуть момент. Мы заговорили о простом – о еде, о погоде. Она оказалась местной, дочерью рыбака, до сих пор не верящей, что её, простую девчонку, взяли в Академию. Идеальная предыстория для скромной, но невероятно сильной в будущем волшебницы! Я уже представляла, как в критический момент она спасёт нас всех, подняв гигантскую волну, а потом снова смущённо покраснеет.

Пока я обдумывала сюжетные арки для Элис, к нашему столу подошли ещё двое. Лианна вошла, как королева, обсуждающая свои владения. Смуглая кожа отливала теплым медным блеском, а её волосы – чёрные, как крыло ворона, и густые, как ночь, – были заплетены в невероятно сложную, тугую косу. Это было не просто причёска, это было архитектурное сооружение, оружие и украшение в одном лице. Её карие глаза с золотистыми искорками оценили нас мгновенно, с лёгкой, снисходительной усмешкой. Коричневая отделка мантии – маг земли. «Таинственная и мудрая принцесса пустыни или леса», – тут же определил мой внутренний кастинг-директор.