Читать книгу Дочь ветров (Эллиот Хок) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Дочь ветров
Дочь ветров
Оценить:

3

Полная версия:

Дочь ветров

— На нуволке, — ответил другой голос, мужской, хриплый. — Пилларии.

Эйра повернула голову. Мужчина, привалившийся к стене в трёх шагах от неё, смотрел в упор. Старше; на лице запеклась кровь. Он дышал тяжело, но ровно.

— Какой нуволк? — спросила она.

— Нуволк «ЭгнОзи», — он поморщился и коснулся рёбер. — Поздравляю… Теперь мы товар.

Эйра хотела спросить ещё, но не успела.

Лязг. Тяжёлый звук металла о металл. В дальнем конце отсека распахнулась дверь, и хлынул резкий, белый, режущий глаза свет. Эйра зажмурилась. Послышались тяжёлые, грубые шаги — несколько пар.

Когда она открыла глаза, внутри уже стояли четверо. Первый — с выбритыми висками и клочковатой бородой. Куртка вся в нашивках: поблёкшие символы, названия кораблей, цифры. Правого рукава не было, и обнажённую руку от плеча до запястья покрывали татуировки: черепа, звёзды, змеи. Второй — молодой, с лицом, изрезанным свежими шрамами. На переносице блестела металлическая пластина, вживлённая прямо в кожу. Пальцы его беспрестанно крутили какой-то мелкий механизм: разбирали и собирали, не глядя, вслепую.

Третьей была коротко стриженная женщина с выбритым затылком. На шее висело ожерелье из крупных желтоватых клыков, сбитых в одну нитку. Она стояла чуть позади, скрестив руки на груди, и смотрела на лежащих так, будто оценивала их на вес. Четвёртый — с сединой в нечёсаной гриве, глубокие морщины, руки в грубых перчатках. Он опирался на длинный металлический прут — не оружие, скорее кусок арматуры, — и был единственным, кто не смотрел на пленников: взгляд его упирался в пол.

Женщина с ожерельем прошлась вдоль стены, разглядывая людей, как товар на витрине.

— Девок, — сказала она. — Пять штук. Молодые.

Остальные кивнули и начали выбирать.

Первой схватили девушку лет двадцати пяти, лежавшую у входа. Та вскрикнула, когда её рывком подняли на ноги и поволокли к двери; вырвалась было, но её просто швырнули в стену.

Эйра следила, как выбирают вторую. Третью. Четвёртую.

Потом молодой с металлической пластиной остановился напротив неё. Смотрел сверху вниз, не торопясь. Свет падал на лицо, углубляя шрамы; на переносице блеснула пластина. Губы поджались — он оценивал.

— Хорошая, — протянул пилларий. Голос был молодой, но сорванный, словно от долгого крика. — Беру!

Он схватил её за волосы. Что делает, Эйра сообразить не успела: рука сама сжалась в кулак и ударила его по запястью. Отчаянно, грязно, не думая. Удар не вышел — парнишка даже не поморщился, лишь дёрнул её вверх и отвесил тяжёлую звонкую пощёчину. Эйра вскрикнула, но устояла на ногах.

Коридор оказался узким, со стенами из грубого металла, сплошь исцарапанными. Она шла, спотыкаясь о стыки железной палубы. Гул двигателей здесь был громче. Свет сверху, сквозь решётки, ложился полосами, вентиляторы отбрасывали тени. Нож парня бросался в глаза. На поясе, в простых ножнах — клинок, вырезанный из листа металла.

Молодой пилларий не опасался её вовсе: тащил, как тряпку, — словно проделывал это каждый день.

У какой-то двери они остановились. Пилларий отпустил волосы и принялся возиться с засовом. Эйра привалилась к стене, тяжело дыша. Можно было бы попытаться бежать, но куда? Повсюду они. Коридор уходил в обе стороны, и в каждой маячили тени.

Наконец замок провернулся. За дверью открылась тесная каморка. Железная койка под грязной тканью. Света почти не было.

— Заходи, — сказал он.

Она не двинулась.

Не дождавшись, он рванул её за руку и втолкнул внутрь. Эйра упала, боль в рёбрах взорвалась. Крик застрял в горле. Она до крови прикусила губу.

Пилларий закрыл за собой дверь.

Взгляд без злобы, без страсти — так смотрят на вещь, которую собираются использовать. Лицо в полумраке казалось старым, хотя парню едва ли исполнилось двадцать пять. Шрамы, металлическая пластина, пустые глаза.

— Не дёргайся, — сказал он. — Будешь умной, я тебе дам пожить.

Парень шагнул к ней и наклонился. Рука грубо, тяжело легла на плечо. От грязного тела несло потом и табаком. Он прижал Эйру к койке, одной рукой удерживая, другой принялся расстёгивать ремень.

Взгляд Эйры упёрся в его пояс. Нож был прямо перед ней, ничем не закреплённый.

Она не думала. Всё произошло за одно мгновение. Выхватила нож и, пока парень не успел среагировать, ударила вверх — резко, туда, где у мужчин болит сильнее всего. Клинок вошёл в мягкую плоть между ног.

Комнату наполнил не крик, а рёв. Парень отшатнулся, зажимая рану. Кровь хлынула сквозь пальцы. Его качнуло, спина ударилась о стену, и он сполз на пол.

Эйра не оглянулась. Она уже была у двери. Рванула её на себя — и врезалась в грудь другого пиллария.

Широкоплечий, с выбритыми висками, ждал в коридоре. Взгляд его скользнул с неё на того, кто корчился в каморке, и пилларий с расстановкой, почти с уважением хмыкнул:

— А ты шустрая.

Он ударил её — не сильно, но точно, прямо в висок. Свет погас.

Она упала; потом её подняли. Эйра пыталась вырываться, но руки уже не слушались. Её снова волокли по коридору, и перед глазами мелькали только сапоги и капли крови на них. Чьей? Она не знала. Зато во рту стоял собственный вкус — железо, соль.

Её бросили на пол. Где-то в другом отсеке. Слышались голоса. Много голосов. Гул двигателей будто изменился — или она просто перестала его слышать.

Эйра попыталась приподнять голову. Свет резал глаза. Лиц было не разобрать — только силуэты: трое, четверо. Они стояли над ней, переговариваясь.

— Эта, — сказал чей-то голос, глубокий, вязкий, как дёготь, — Гаррека пырнула, суку.

— Жив?

— Жив.

— Но стал на двенадцать сантиметров короче, — усмехнулась женщина. — Отцом он точно больше не станет.

— Молодец… — без одобрения, без злобы, просто констатация.

— На арену её, — сказал кто-то над Эйрой, — пусть там и сдохнет.

— Погоди, — старший поднял руку. Неспешно обошёл Эйру, разглядывая, как товар на рынке, потом присел перед ней на корточки.

Эйра молчала, всматриваясь в морщины, в седину, в невозмутимые глаза. На зверя он не походил — скорее на человека, видевшего слишком много смертей.

— Ты ещё жива только потому, что твои выкрутасы показались мне забавными. Запомни. Мы всегда берём то, что нам нужно, — сказал он, — и то, что нам нравится. Мы не боги, мы не говорим про священный долг и небесные заповеди — мы просто берём. Это честно, м-м-м?

Эйра не отвечала. В его глазах не было издёвки: он говорил правду. Ту, в которую верил.

— Сеакрит, — продолжал старший, — говорит, что они приносят мир, а мы не говорим — мы просто гасим свет, и всё.

Он выпрямился и обвёл взглядом своих. Эйра не отрывала глаз от его лица. Слова оседали в голове тяжёлыми камнями. Она ненавидела его. Ненавидела всех их. Но он говорил правду. Грязную, циничную правду.

— Она ударила Гаррека ножом в яйца, — сказал старший. — У Гаррека были яйца, теперь они у неё. — Он помолчал. — Да, арена... Пусть там всех развлекает.

Старший повернулся и ушёл. Остальные переглянулись. Широкоплечий пожал плечами.

— Встала! — рявкнул он Эйре. — Сама — или я тебя за ноздри подниму?

Эйра заставила себя подняться. Рёбра ныли, голова кружилась, но она встала и теперь стояла перед ними, шатаясь, но не падая.

Широкоплечий оглядел её.

— Дорн, — бросил он коротко. — На арене выживают те, кто быстрее и злее.

Дорн толкнул её в плечо, заставляя идти. Эйра шла, не зная куда. Но внутри, где-то глубоко, она поняла.

Пилларии были не лучше Сеакрита. Но они не притворялись: не носили белые мундиры, не говорили о божественном праве. Они собирали урожай. И в этом была их сила.

Память подбросила плакат, висевший на площади её деревни: белая эмблема и надпись: «Дом Сеакрит — свет, озаряющий тьму. Мы протягиваем руку всем, кто ищет защиты. Мы даруем земным домам мир, процветание и надежду. Наша энергетическая программа — залог вашего будущего. Вместе — к звёздам».

Сеакрит она ненавидела; пиллариев — чуть меньше: не потому, что те лучше, а потому, что уже сами назвали себя мразями — за неё.

Дорн толкнул тяжёлую решётку. За ней открылся другой отсек — тёмный, пропахший кровью и потом. Эйра шагнула внутрь. Решётка лязгнула за спиной.

Дорн заговорил безучастно, почти скучая:

— Если хочешь жить — учись резать глотки. Убивать так, чтобы мурашки по коже…

Пилларий ушёл. Эйра осталась одна в темноте. Спина нашла шершавую стену, и тело тяжело сползло на пол. Рёбра болели. Голова гудела. Но в груди горел огонь.

Простить их она не могла. Принять — тоже. Но поняла: здесь, в этом аду, действовали другие правила — слабые умирали. Но умирать она не хотела.

Эйра закрыла глаза; гул двигателей убаюкивал. Где-то вдалеке снова лязгнула решётка.

— Я выживу, — выдавила она дрожащим голосом. И это был не вопрос — это была клятва.

ГЛАВА 7. РЕМЕСЛО ГАРПИЙ

Их разместили в подвесных клетках. Каменный колодец уходил вверх и вниз без видимого предела, и в нём, покачиваясь на цепях, висели плетёные из стальных прутьев сферы — по одной на каждую девушку. Клетка Лилит была третьей от края. Внутри — только тюфяк из прессованного мха и тонкое одеяло. Пол — решётка, сквозь которую видна бездна. Засыпая, Лилит видела под собой клетки других девушек, уходящие в туманную глубину, а над собой — такие же сферы, взмывающие к невидимому своду. Цепи приглушённо звенели, когда кто-то ворочался. Ветер гулял по колодцу, раскачивая клетки, и в этом ритме было что-то одновременно усыпляющее и жуткое.

На третий день их повели на клеймение. Мирейн принимала каждую в маленьком каменном отсеке без окон. «Руку. Левую», — и Лилит протянула запястье. Инструмент, похожий на пистолет с лазерным прицелом, прижался к коже, и раскалённая игла выжгла знаки: Л-10-7. Запах палёной плоти. Острая, мгновенная, но терпимая боль. Лилит не закричала.

Мирейн повернула её голову за подбородок и повторила процедуру на шее — ниже уха, где кожа тоньше, а боль злее. «Штрих-код дублируется по протоколу безопасности. Если решишь отрубить себе руку. Прецеденты были — идентификация сохранится». Вечером, в подвесной клетке, Лилит разглядывала на запястье красный опухший ожог и мысленно шептала: «Я не номер, Эйра. Я — Лилит. А ты — Эйра. И этого они выжечь не смогут».

Уроки распределили между наставниками, как этапы обработки на конвейере. Керра вела строевую муштру и общий надзор. Мирейн взяла на себя боль: коррекцию фигур, выжигание волосяных фолликулов везде, кроме головы (волосы больше никогда не росли), новые керамические зубы. Саэль преподавала ритуалы и этикет в маленькой каменной нише, украшенной гобеленом с символами Синода. Керон читал курс об устройстве жилища в небесном городе, и его уроки были самыми долгими. Он вставал слишком близко, дыхание касалось щеки; уродливые обрубки крыльев расправлял, заставляя смотреть. «Вы — моё главное дело», — говорил он, и Лилит научилась не встречаться с ним глазами.

В конце четвёртого месяца их повели в сердце горы — туда, куда раньше не водили.

Керра шла впереди, и её шаги не издавали ни звука. Коридор расширился, и Лилит увидела их.

Каменные статуи выстроились вдоль стен и уходили во тьму, насколько хватало глаз, — Глейсы, бывшие. Все в натуральный рост, высеченные из тёмного, почти чёрного камня с вкраплениями слюды. Их лица были прекрасны и одинаковы, словно всех ваяли по одному образцу. Длинные одежды, венки на головах, сложенные в ритуальном жесте руки — но глаза пустые. Каменные бельма смотрели в никуда.

— Это те, кто служил до вас, — произнесла Керра бесстрастно. — Самые достойные. Их сны питали небеса, их лица помнит Синод.

Лилит вглядывалась в каменные черты. Сколько их? Сотни, тысячи — и галерея, вырубленная в теле горы, не кончалась. Иные статуи потрескались от времени, у одной недоставало руки.

Керон, плетущийся позади, почти нежно коснулся обрубком крыла одной из статуй, протянул руку и задержал пальцы на каменной щеке, что-то прошептал, не разжимая губ. Лицо его стало странно задумчивым. Лилит уловила это краем глаза и занесла в свою коллекцию наблюдений.

«Ты будешь стоять здесь, если сломаешься, — сказала себе Лилит. — Каменное тело, пустые глаза, вечная служба. Нет, Эйра, я не останусь здесь камнем».


К исходу шестого месяца их начали готовить к «очищению».

Началось с осмотров. Каждую девушку Мирейн осматривала поодиночке, в маленькой келье перед основным медицинским отсеком: измеряла температуру, брала кровь из вены тонкой стеклянной иглой, заносила данные в планшет и ни слова сверх необходимого. Но в день самого «очищения» инструменты на лотке лежали иначе: их стало больше, и выглядели они по-другому — не для осмотра.

Отсек очищения располагался глубоко в скале, дальше даже, чем галерея статуй. Сюда не долетал ветер. Воздух стоял спёртый, пропитанный антисептиком и чем-то металлическим, чему Лилит не находила названия. Стены здесь были гладкими, почти зеркальными — камень, отполированный до стеклянного блеска. Холодный, белый до синевы свет лился из панелей на потолке. Он не давал теней и не прятал предметов.

Вдоль стены, у самого входа, стояли три пустые каталки. На ближней ещё лежала смятая, с бурым пятном у края, свёрнутая простыня. Чья она, Лилит не знала. Но Миру — ту самую, что прижималась к ней в первую ночь и обещала быть сильной, — увели на осмотр позавчера. И больше её никто не видел.

— Раздевайся. Ложись.

Голос Мирейн звучал так же, как всегда, безучастно, без интонации: инструкция, а не приказ. Мирейн стояла у стола, перебирая инструменты длинными пальцами, унизанными кольцами-когтями. Сегодня колец было больше — на каждой фаланге, до самых костяшек.

Лилит сняла серую тунику, аккуратно сложила на указанный стул. Воздух пробежал по коже ледяным прикосновением. Она легла на каменный стол, и холод проник сквозь лопатки, сквозь позвоночник, сквозь тазовые кости — внутрь, туда, где до сих пор жило то, что она считала собой.

Потолок пестрел трещинами. Лилит знала их наперечёт — выучила за время осмотров: три крупные, расходящиеся из одного центра, как русло пересохшей реки; семь мелких, едва заметных; одна, самая глубокая, в форме буквы «Э».

«Эйра. Я здесь. Ты держишь меня за руку. Твоя ладонь тёплая. Ты сжимаешь мои пальцы — и тот, где штрих-код. Я чувствую. Пожалуйста, будь здесь. Не отпускай».

— Это очищение, — голос Мирейн доносился откуда-то из-за головы. — Сегодня ты перестанешь быть женщиной, способной дать жизнь, и станешь образом Дочери Ветров. Глейса не может иметь детей. Дети — грех для Дочери Ветров, они плод земли. Твой удел — вечность.

Холодный гель коснулся живота — Мирейн наносила разметку для процедуры. Лилит вздрогнула, но заставила тело замереть. Где-то глубоко в сознании мелькнула мысль: вот оно, вот что значит «материал» — не просто слово, не просто метафора, а сырьё, из которого удаляют ненужные функции.

— Всё пройдёт быстро: ты почувствуешь лёгкое давление, затем короткую боль. Она пройдёт, чистота останется.

Сканер зажужжал над телом. Не касаясь кожи, он скользил вдоль нанесённых линий. Лилит ощущала тепло — странное, глубинное, проходящее сквозь кожу и мышцы, добирающееся до того, что было скрыто внутри. Давление — именно такое, как обещала Мирейн. Она считала трещины: раз, два, три — русло реки; четыре, пять, шесть — мелкие; семь — буква «Э».

За давлением изнутри пришла боль: острая, глубокая и неправильная.

Крик так и не вырвался. Лилит вцепилась в невидимую руку Эйры с такой силой, что настоящие пальцы, лежавшие на холодном камне, побелели. Взгляд не отрывался от трещины в форме «Э». Вдох. Выдох. Вдох.

А потом случилась вспышка. Это была не галлюцинация, не сон, не бред, рождённый болью, — во всяком случае, не совсем. Позже, много позже, она узнает слово для этого образа: яркий, резкий, ворвавшийся в мозг, как осколок стекла, пронзивший тишину.

Эйра — грязная, в крови, с клеймом на лице: свежий ожог, ещё багровый, ещё сочащийся. Волосы спутаны, прилипли ко лбу. Под ногами жёлтый, крупный, с пятнами бурого песок, и Эйра дерётся. Кулаки сбиты; из рассечённой брови течёт кровь, заливает глаз, но он остаётся открытым. Вокруг лишь стены, тени, рёв толпы, сливающийся в один нечеловеческий гул. Кто-то швыряет ей под ноги камень. Эйра уворачивается. Губы разбиты, но шевелятся: она что-то кричит, но звука нет. Лилит не слышит слов, но знает: это боевой клич.

Она живая. Живая! Дерётся, не сдаётся. Видение длилось секунду, может быть, две — и пропало. Свет снова стал просто светом, потолок — просто потолком, трещина — просто трещиной в камне.

В ушах стоял гул. Тело казалось чужим, опорожнённым, как выпотрошенная рыба. Внутри саднило. Не там, где касался сканер, а глубже, под рёбрами, в том месте, где раньше жила надежда на будущее, которое не наступит. Мирейн что-то говорила — Лилит видела, как шевелятся её губы, но слов не разбирала: кажется, инструкции по уходу, кажется, когда можно будет встать.

Лилит лежала и смотрела в потолок.

«Это не сон. Сны не пахнут песком. Сны не оставляют вкус крови во рту». Рассудок подсказал выход: галлюцинация, бред. Мозг, спасающийся от боли, нарисовал картинку — единственное, ради чего стоило жить. Это ложь, но ложь полезная. А внутри, глубоко под брешью, которую оставила процедура, беззвучно росло что-то другое: не пустота, не смирение — ярость. Не на гарпий (они просто инструменты, такие же мёртвые внутри, как их каменные статуи), а на само мироздание, на несправедливость, вписанную в устройство вещей, на то, что сёстры разлучены, на то, что одна дерётся в песке, а вторая лежит на каменном столе и теряет часть себя.

Когда Лилит наконец смогла сесть, голова закружилась. Мирейн без слова, без лишнего жеста протянула тунику. Одевшись, Лилит побрела к выходу, придерживаясь за стену; ладонь скользила по полированному камню, не находя опоры.

У двери Мирейн окликнула её:

— Следующая процедура через неделю. Контрольное сканирование. Без опозданий.

Лилит кивнула, вышла в коридор, прислонилась спиной к холодной, грубой стене — не такой, как в медицинском отсеке, а живой, неровной, с выбоинами и острыми краями. Закрыла глаза.

***


Прошла неделя после «Очищения». Каждый вечер, когда девушек запирали в подвесных клетках, Лилит смотрела сквозь решётку пола вниз — на клетку Миры двумя ярусами ниже. Сегодня оттуда убрали даже тюфяк. Дверца стояла распахнутой и поскрипывала на ветру.

Лилит поднялась и ударила ногой по прутьям. Ещё раз. И ещё — пяткой. Клетка дёрнулась. Тогда она бросилась всем телом на противоположную стенку, обратно, снова и снова, пока сфера не пошла широкой дугой над пустотой. Цепь взвизгнула в креплении. Клетка с лязгом врезалась в соседнюю, и звон покатился по колодцу вверх и вниз. Лилит пинала решётку, пока на пальцах ног не лопнула кожа. Вцеплялась в прутья и трясла их, упираясь коленом. Под рёбрами, там, где неделю назад прошёл сканер, рвануло болью — будто внутри что-то оторвалось. Она не остановилась.

— Глейса! Я бездушная Глейса! — Голос треснул и ушёл в хрип. — Мира… Вы убили её! Слышите?! Убили! — Она ударилась лбом о прутья. — Я не предмет…

Зубы начали рвать тонкий плед. Клочья старой ткани летели сквозь прутья и медленно, по-птичьи, кружились вниз.

Лилит била себя кулаками по бёдрам, по животу — туда, где теперь было пусто. «Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу это послушное тело! Мира плакала, Мира боялась, а я лежала тихо, как хорошая вещь, и считала трещины. И выжила. Хорошие вещи не ломаются. Сломайся!!!»

Над головой застонала цепь, и Лилит повисла на прутьях всем весом. «Пусть оборвётся. Пусть!»

Но цепь выдержала. Ни одна из сотен клеток не отозвалась. Внизу и вверху девушки лежали, отвернувшись к прутьям, и не шевелились. Лилит сползла на решётку, прижалась лбом к холодному металлу. С разбитых пальцев капало в туман, и капли пропадали, ни до чего не долетая. Клетка раскачивалась всё медленнее, всё тише — пока не замерла.


***


Финальный смотр проходил в центральном зале, там же, где всё начиналось. Обнажённые девушки стояли в ряд: одинаковые волны длинных волос, золотые венки, ошейники — куклы.

Все четверо наставников обходили строй: Саэль улыбалась, Мирейн оценивала, Керон задержался перед Лилит, и она чувствовала его взгляд, а Керра, не глядя, отодвинула его плечом.

Керра остановилась напротив.

— Ты готова. Ты — лучший продукт этой группы, Л-10-7. Глейса. Я довольна результатом.

Л-10-7 опустилась на колени, поцеловала костлявую руку. Керра замерла на лишнюю секунду, потом отдёрнула пальцы. «Ты довольна, — подумала Л-10-7, не поднимая глаз. — Ты видишь идеальный образец». И где-то глубоко внутри, в том тайном убежище, куда не добрался ни один урок, ни одна беседа, ни одна процедура, добавила: «Но это не он — это я. Лилит».

На краю пещеры-ангара ветер трепал волосы. Снова облака под ногами, снова бездна. Из тумана на посадочную площадку неспешно заходил белоснежный глайдер Синода. Внутри под охраной лежали контейнеры с энергоячейками — плата по соглашению, ровно столько, сколько указано.

ГЛАВА 8. ДОКЛАД

Кабинет Императора был лишён окон: только стены из цельного базальта — чёрного, с редкими прожилками серебра, добытого в копях Хассана, — и единственный источник света: холодное сияние тридцати голограмм, медленно плывущих под сводчатым потолком.

В центре зала, на массивной платформе из чёрного дерева, покоился шар. Матовое безмолвное стекло диаметром в два человеческих роста парило в магнитном поле. Его держали девять фигур, искусно выделанных из белого камня с серыми прожилками, — Глейсы. Каждая на коленях, с вытянутыми вверх руками. Их ладони замирали в нескольких сантиметрах от поверхности шара, не касаясь его. Застывшие в вечном усилии удержать макет планеты.

Император стоял перед шаром. Его отражение — искажённое, размытое, будто призрак, — дробилось в матовой поверхности. Рука неторопливо вращала глобус, и мимо проплывали голограммы городов: парящий над пустыней Зик-Ка́р, мрачный Кирд, красавец Актарио́н. Двадцать девять огней.

Пальцы замерли на стекле. Холод — всегда холод.

— Войдите.

Эола возникла бесшумно. Тень, отделившаяся от другой тени. Безупречная форма IP без единой складки; движения точны, как у хирургического инструмента. Она остановилась ровно на предписанной протоколом дистанции и склонилась в церемониальном поклоне — не глубже и не быстрее, чем требовал этикет.

Император не обернулся.

— Садитесь.

Эола опустилась на край дивана у стены, ладони легли на колени. Она оглядывалась — не рассматривала кабинет, хотя бывала здесь лишь в третий раз за десять лет службы в должности директора IP. Её ровный, без напряжения взгляд был устремлён на Императора.

— Докладывайте.

— Карательная операция завершена, ваше величество. Город Эргон пал. Сопротивление подавлено. Потери противника...

Она выдержала короткую паузу — не для эффекта, а потому что цифра того требовала.

— Шестьдесят тысяч четыреста пятьдесят один человек.

Император медленно повернулся.

Цифра кольнула не сразу. Сначала он просто принял её — очередная сводка, очередной город, очередной урок непокорным. Но что-то в ней зацепилось за край сознания, как заусенец за шёлк. Шестьдесят тысяч четыреста пятьдесят один. Он знал другую цифру. Похожую. Почти такую же. Оттуда. Из прошлого.

— Шестьдесят тысяч четыреста пятьдесят один, — тихо повторил Император.

— Император абсолютно прав, как и всегда. — Её голос звучал размеренно — ни лести, ни подобострастия: констатация факта, как «так точно», как «цель поражена».

Пауза вышла долгой, тяжёлой. Шестьдесят тысяч четыреста пятьдесят шесть. А там было шестьдесят тысяч пятьсот шестьдесят девять. Разница — сто тринадцать жизней. Почти совпало — почти. Под сводами кабинета слышалось только едва уловимое гудение магнитной подушки.

Взгляд ушёл от Эолы к глобусу, к голограммам городов. Двадцать девять, а должно быть тридцать.

— Термоядерное оружие? — спросил он, всё ещё глядя на шар.

— Не применялось. Только высокомощные плазменные заряды. Фон в норме, заражения местности нет.

— Выжившие есть?

— Около двухсот человек рассредоточились в горных тоннелях. Пилларии блокировали выходы.

— Их судьба? — вопрос прозвучал почти рассеянно. Но Эола не различала интонаций — она докладывала.

— Пилларии были лично заинтересованы, чтобы никто не ушёл.

— Хорошо.

Император прошёл вдоль глобуса. Тень упала на белую фигуру ближайшей Глейсы. Каменное лицо было пустым, глаза закрыты. Шестьдесят тысяч четыреста пятьдесят один. И шестьдесят тысяч пятьсот шестьдесят девять. Две цифры, два города: один наказан за мятеж, другой...

Остановился. Пальцы легли на матовую поверхность глобуса, гася медленное вращение. Голограммы городов замерли. Взгляд сам собой нашёл пустоту между огнями — то место, где когда-то горел тридцатый.

bannerbanner