
Полная версия:
Дочь ветров

Эллиот Хок
Дочь ветров
ГЛАВА 1. ДВОЕ НА ДОРОГЕ
Утро в Триречье пахло мокрой травой и дымом. Солнце только встало над вечнозелёными равнинами, и туман ещё лежал в низинах — густой и белёсый, похожий на разлитое молоко. Небо стояло чистое, без единого облака. Деревня просыпалась неторопливо, как всегда: скрипели ставни, гремели вёдра у колодца. Со стороны выгона доносился низкий, ритмичный гул — там старый пастушеский дроид, модель «Аргус-3», гнал скотину на пастбище. Его сервоприводы поскрипывали при каждом шаге, а единственный оптический сенсор, мутный от царапин, вяло вращался из стороны в сторону. Дроиду исполнилось лет тридцать, не меньше. Половина защитных пластин отсутствовала, обнажая пучки проводов и потускневшие шестерни, но он пока ещё работал. В Триречье всё работало дольше положенного срока — потому что нового взять было неоткуда.
За околицей, насколько хватало глаз, тянулись поля — гладкие, ухоженные, поделённые межами. В отдалении, вдоль грядок, уже полз наземный робот-опрыскиватель — неуклюжая машина на шести суставчатых ногах, с баком для удобрений на горбатой спине. Он двигался тягуче, переставляя ноги с приглушённым жужжанием моторов. Один из суставов подклинивало, и робот слегка припадал на правую сторону, но продолжал работать. А за полями, далеко-далеко, вставали Ураганные горы.
Их вершины тонули в облаках. Даже в ясные дни облака не уходили оттуда: они клубились, темнели, прорезались вспышками молний. Там, в вырубленных в скалах пещерах-ангарах, жили гарпии — крылатые господа, которым Триречье служило с незапамятных времён. Служба эта не слыла ни радостью, ни бременем, но порядком вещей. Гарпии забирали девушек дважды в год, и это принималось как данность, такая же, как смена сезонов или восход солнца. Забирали тех, кому исполнилось восемнадцать. Об этом не спорили. С молоком матери здесь впитывали простую истину: господа с гор защищают долину, а долина платит за это лучшими дочерьми. Так было всегда. Так будет всегда. И никто в Триречье не задавал вопроса «почему?».
Лилит проснулась первой и теперь лежала на узкой кровати у стены, глядя в потолок. По деревянным балкам полз солнечный луч — косой, золотистый, с пылинками внутри. На прикроватной тумбе вполголоса гудел маленький круглый проектор с треснувшим корпусом. Он показывал время и температуру: 6:47, 19 градусов. Достался от бабушки. Сбоил каждую неделю, и отец всякий раз возился с ним, вооружившись отвёрткой и тихим ругательством, но время прибор показывать не переставал.
Следя за солнечным лучом, она думала о том, что сегодня не обычный день. Этой весной им обеим исполнилось восемнадцать. В один день. Они родились вместе, но были не похожи друг на друга — так вышло. Обе вошли в этот коридор одновременно и стояли в нём бок о бок, ожидая, кого из них заберут, а кто останется. Потому что сегодня прилетят гарпии.
Повернув голову, Лилит увидела Эйру: та спала, раскинувшись поперёк матраса и сбив одеяло в ноги. Одна рука свесилась к полу, тёмные спутанные волосы закрывали лицо. Спала всегда так, будто боролась с кем-то во сне и победила.
Сегодня одну из них могут забрать. Любую или обеих, если сканер покажет совместимость и так решат крылатые господа. Тогда всё закончится. Вот эта комната с косым лучом на потолке. Вот этот проектор, который сбоит каждую неделю. Вот это окно, из которого видно горы. Всё это останется здесь, а одна из них — или обе — улетит навсегда.
Лилит не боялась за себя — боялась за Эйру и знала: Эйра боится за неё. Вслух об этом не говорили никогда, но знание лежало между ними каждую ночь, как третий человек в постели.
— Эйра, — позвала она.
Эйра не пошевелилась.
— Вставай. Сегодня прилетают.
На этот раз Эйра открыла глаза. Не сразу: сначала моргнула, потом уставилась в потолок. Она тоже всё понимала. Она тоже не спала полночи, хоть и притворялась спящей.
— Знаю, — сказала она тихо. — Я помню.
— Солнце уже.
— Пусть уходит. Я его не звала.
Лилит невесело, одними уголками губ усмехнулась, встала, накинула простое серое платье, как у всех девушек Триречья, и подошла к окну. Рама поддалась со скрипом. В комнату ворвался утренний воздух — влажный, пахнущий травой, землёй и солнцем.
— Может, пронесёт, — сказала Эйра, наконец садясь на кровати. Одеяло сползло с плеч. — Вдруг нас не выберут.
— Может, — согласилась Лилит.
Вряд ли — это обе знали. Сестёр забирали часто: поговаривали, что если гарпиям приглянулась одна, они вернутся и за другой. Почему — никто не знал, но звучало пугающе.
Над трубой соседского дома стелился дым: там топили печь, старую, ещё довоенную, на биомассе. Чуть дальше, у дома старосты, на крыше вяло вращалась миниатюрная ветровая турбина, подкармливая энергоячейку. Ячейка — старая, сеакритская, с половинной ёмкостью, — но даже такая здесь считалась сокровищем.
— Хороший день, — сказала Лилит. — Солнечный.
— Перед отбором всегда солнечно, — отозвалась Эйра. Она потёрла глаза кулаками, совсем как в детстве. — Будто издеваются.
Лилит не ответила, так и стояла у окна, глядя на горы. Тучи над ними клубились, как всегда, но сегодня ей показалось, что они темнее обычного. Или это просто страх.
За дверью послышались шаги матери, а потом и голос:
— Девочки! Завтрак!
— Идём! — крикнула Эйра.
Лилит не двигалась.
— Лилит? — Эйра посмотрела на неё.
— Мы справимся, — сказала Лилит. — Что бы ни случилось сегодня. Мы справимся.
Эйра промолчала, поднялась, подошла к сестре и просто встала рядом. Несколько секунд они стояли так, глядя на горы: две восемнадцатилетние девушки, для которых это ясное утро могло обернуться последним днём вместе.
— Завтрак, — повторила Эйра. — Пойдём. Мама ждёт.
Они вышли из комнаты.
Завтрак тянулся в молчании. Кухню освещала тусклая лампа под потолком: энергоячейка в ней доживала последние дни, и свет то и дело моргал. Мать ворчала, что пора бы заменить, но достать новую было непросто — ячейки привозили из города раз в полгода, и очередь на них расписывали на месяцы вперёд.
Отец сидел во главе стола и смотрел в тарелку. Мать подкладывала хлеб, руки у неё дрожали — едва заметно, но Лилит видела. Младший брат, на три года моложе сестёр, ничего не понимал и весело болтал: они с мальчишками ходили к ручью, а там старый дроид-погонщик застрял в грязи и гудел, пока его не вытолкали.
— Сегодня на площади собрание, — сказал отец наконец. — В полдень. Гарпии не любят, когда кто-то прячется.
— Мы не будем прятаться, — сказала Лилит.
Отец поднял на неё глаза — серые, как у Эйры; у Лилит были материнские, карие. Долго смотрел на старшую дочь, потом перевёл взгляд на младшую. Всё понимал. Его девочки выросли, обе достигли возраста, когда гарпии могли их забрать, и сегодняшний день мог разлучить их навсегда.
— Я знаю, — сказал он. — Вы у меня храбрые. Обе.
И замолчал. Над столом мигнула лампа. С выгона донёсся гул дроида. Слов не осталось.
После завтрака сёстры вышли на дорогу. Эта дорога принадлежала им — старая, утоптанная, она вела от деревни к подножию гор. В детстве сёстры бегали по ней босиком, ловили кузнечиков. Теперь шли молча, плечом к плечу. Солнце припекало, ветер играл волосами — у Эйры тёмными, у Лилит русыми. Со стороны они, наверное, казались отражениями друг друга. Кривое зеркало, в котором одна душа раздвоилась на два тела.
В поле, вдоль грядок, полз тот самый робот-опрыскиватель, которого Лилит видела из окна. Теперь он был ближе, и она разглядела: на правом суставе не хватало защитной пластины, провода висели открыто, подрагивая при каждом шаге. Робот тащился, оставляя за собой влажный след и приглушённо жужжа.
— Ты боишься? — спросила Эйра.
— Нет, — ответила Лилит. — А ты?
— Нет.
Обе знали, что лгут. Возраст подходил им обеим, и та, которую выберут сегодня, если выберут, улетит в горы навсегда. Но эта ложь была необходима: она держала их на ногах.
У поворота, где дорога раздваивалась — одна ветка уходила к полям, другая к горам, — они увидели человека. Он шёл со стороны гор, тяжело опираясь на палку. Одежда простая, дорожная, запылённая, стоптанные сапоги. Плащ выцвел до серого. Лицо узкое, измождённое, с глубокими складками у рта и острыми скулами. Глаза светлые, почти бесцветные. Странным казалось другое — не старость, нет, а особая выделка лет, будто годы выпили из него всё лишнее.
Старик оступился, нога подвернулась на камне, палка вылетела из руки, и он тяжело, боком упал в дорожную пыль. Лилит бросилась к нему первой. Эйра — сразу за ней.
— Вы целы? — Лилит наклонилась и подхватила его под руку. — Давайте помогу.
Старик не ответил. Он попытался встать сам, но тут же поморщился и повис на руке Лилит. Эйра подобрала палку и подала ему. Вдвоём сёстры поставили его на ноги. Он оказался легче, чем выглядел.
— Благодарю, — сказал он. Голос был негромким, с хрипотцой. — Подвернул ногу. Старая история.
— Вы издалека? — спросила Эйра. Она всегда говорила первой.
— Издалека, — ответил старик. Отряхнув плащ, он посмотрел на сестёр — сначала на одну, потом на другую. По лицу пробежала странная тень. Будто он узнал их. Будто видел уже.
Лилит заметила этот взгляд. Ей стало не по себе.
— Может, воды? — предложила она. — У нас есть.
— Не откажусь.
Лилит протянула флягу. Старик взял её обеими руками — осторожно, как берут что-то хрупкое. Сделал несколько глотков, вернул.
— Благодарю, — повторил он.
— Это мелочи, — отмахнулась Эйра. — Не стоит благодарности. Вы до деревни дойдёте? Тут недалеко.
— Дойду. — Старик перевёл взгляд на горизонт. Над Ураганными горами сгущались тучи. Не те, что висели там всегда — серые, клубящиеся, — а другие: тёмные, почти чёрные. Они наползали с востока быстро, неестественно быстро, и в их глубине уже поблёскивали первые молнии.
Заметила это и Лилит. Утро стояло солнечное — откуда взялась гроза?
— Надвигается буря, — сказал старик. Голос его изменился, стал глубже, задумчивее. — Порой и взмах крыла бабочки может породить ураган. Да… Никогда не знаешь, какую бурю ты можешь создать.
Он помолчал, всё так же глядя на горы.
— Кто знает, крылья какого мотылька её спровоцировали.
Эйра переглянулась с Лилит. Старик говорил странно, может, не в себе: в Триречье иногда забредали такие бродяги и странники, слишком долго прожившие под открытым небом и разучившиеся говорить по-человечески. Но Лилит вдруг зазнобило, хотя день ещё не померк.
— Нам пора, — сказала она. — Отбор. В полдень. Вы уверены, что дойдёте?
— Да, конечно. — Старик кивнул. — Идите.
Сёстры двинулись дальше. Лилит обернулась. Старик всё ещё стоял на повороте и смотрел им вслед, а за его спиной тучи затягивали небо. Солнце скрылось за пеленой. Первые капли дождя упали на дорогу — крупные, редкие, оставляющие тёмные пятна на пыли.
— Странный, — сказала Эйра.
— Да, — согласилась Лилит.
— Про бабочку... это к чему?
— Не знаю. Но он смотрел на нас так, будто знал.
— Знал что?
Лилит промолчала: что именно он знал, она не представляла. Но холодок внутри не проходил.
Шаг сам собой стал быстрее. Дорога поднималась в гору. В полях последний раз прогудел дроид-погонщик, загоняя скотину под навес. Старый механизм чуял грозу лучше любого барометра.
У околицы Лилит остановилась и взяла Эйру за руку без слов, как делала тысячу раз в детстве. Эйра не вырывалась.
— Что бы ни случилось сегодня, — сказала Лилит, — ты знай: я с тобой. Даже если не рядом. Даже если далеко. Даже если нас разлучат через несколько часов.
Эйра посмотрела на неё. Серые глаза блестели. Ветра ещё не было, но что-то уже дрожало в воздухе.
— Я знаю, — сказала она. — Я тоже. Всегда.
Они стояли на дороге, держась за руки, а над головами копились тучи. И где-то в небе — пока ещё далеко, но уже различимо — послышался низкий гул. Не дроид, не агромеханизм. Тяжёлый, глубокий звук, от которого вибрировал воздух. Глайдер.
Лилит подняла голову и увидела его: зеркально-серебристый корпус сверкнул в последнем солнечном луче, прежде чем тучи сомкнулись. Глайдер заходил на посадку. Дождя ещё не было. Ветер только начинал подниматься.
— Пора, — сказала Эйра. Голос дрогнул, но совсем чуть-чуть. — Идём.
К площади шли молча. Дождь по-настоящему припустил, только когда они уже подходили к месту сбора. А впереди, над вершинами гор, расправляла крылья первая гарпия.
На площади собралась вся деревня. Девушки стояли в ряд — те, кому исполнилось восемнадцать в этом году. Их было около двадцати. Лилит стояла третьей с краю, Эйра — пятой. Между ними — чужая девушка, которую они знали с детства, но сейчас не могли вспомнить её имя. Всё стало неважным.
Гарпии прибыли на двух глайдерах. Один сел за околицей, там, где поле переходило в пустошь. Второй опустился прямо на площадь, подняв тучу пыли и капель. Выглядел он изящно: зеркально-серебристый корпус с бело-фиолетовой окантовкой, короткие крылья, четыре двигательные гондолы по бокам фюзеляжа. Пахло от него гарью и горячим металлом. Аппарель открылась с негромким шипением гидравлики, и наружу выступили трое — быстро, без обычной медлительности. Спешили: тучи над горами густели с каждой минутой, и гарпии хотели закончить отбор до того, как гроза обрушится на долину.
Они были высокими, закутанными в многослойные тёмные одежды. Крылья, сложенные за спинами, казались плащами, но когда одна из гарпий развернула их, по толпе пронёсся вздох. Перепонки ловили свет молний и отсвечивали багровым. Размах — метра четыре, не меньше. Эти крылья напоминали оружие. Или произведение искусства. Или проклятие.
Старшая гарпия, женщина с лицом, изрезанным шрамами, быстро обвела взглядом строй девушек. Паузу, как обычно, растягивать она не стала. Страх работал на неё, но времени не было.
— Сканирование и отбор, — бросила она. — Быстрее.
Две другие гарпии двинулись вдоль строя, почти без задержек. В руках у них поблёскивали небольшие серебристые устройства с мерцающими индикаторами и крошечными экранами — сканеры. Как они работают, в Триречье не знал никто; знали лишь, что сканеры определяют совместимость: на экране загоралось длинное девятизначное число. Если гарпий всё устраивало, девушку уводили.
Работали без раздумий. Сканер показывал число, и гарпия, окинув девушку взглядом, либо выводила её из строя, либо шла мимо. Лилит смотрела прямо перед собой: не хотела видеть лица тех, кого уводили, не хотела слышать их имена.
Сканер приближался. Вот он показал число на девушке слева — та всхлипнула, когда её вывели. Вот на девушке справа — та зажмурилась. Следующей была Лилит. Наконец гарпия остановилась напротив Эйры. Лилит задержала дыхание.
Гарпия поднесла сканер. Экран засветился. По телу Эйры пробежал странный холодок. Нахмурившись, крылатая провела устройством ещё раз, потом склонилась к экрану, вглядываясь в цифры.
— Что там? — бросила старшая. Голос её звучал нетерпеливо. Ветер уже рвал тенты над площадью.
Ответа не последовало. Гарпия перевела взгляд на Лилит, поднесла сканер к ней, экран вспыхнул снова — и она замерла.
— Не может быть, я не знаю, кого выбрать, — пробормотала она.
Старшая шагнула ближе, крылья нервно дрогнули. Она выхватила сканер из рук подчинённой и сама провела им над Лилит. Потом над Эйрой. Потом снова над Лилит. Лицо её оставалось непроницаемым, но пальцы сжались на корпусе устройства.
— Одинаковые значения, — сказала она. — У обеих: семь-четыре-один-восемь-три-девять-ноль-два-пять.
Старшая помедлила. Дождь хлестал по крыльям, за горой глухо громыхнуло. Гроза накатывала, и времени на раздумья не оставалось.
— У нас квота — осталось одно место, — напомнила вторая гарпия. — Надо уходить сейчас, или глайдер не поднимется.
— Да знаю я, — отрезала старшая, переведя взгляд с Лилит на Эйру и обратно. Обе подходили, обе показывали одно и то же число. А буря уже была здесь: ветер рвал тенты.
Порыв ветра ударил в толпу. Белую ткань, которую Лилит сжимала в пальцах, вырвало у неё из рук. Платок взметнулся в воздух и полетел вдоль строя, подхваченный грозовым вихрем. Лилит бросилась за ним не думая и пробежала несколько шагов, прежде чем поймала. Ветер трепал волосы, дождь стегал по лицу. Запыхавшаяся, она вернулась в строй, сжимая платок в кулаке.
Старшая посмотрела на неё. До аномалий ли теперь: гроза накрывала площадь, и глайдер не мог ждать. Лилит стояла прямо перед ней, тяжело дыша.
— Эту, — бросила старшая, указав на Лилит. — Забираем и уходим.
Решение было принято в долю секунды. Не потому, что Лилит подходила больше. Не потому, что Эйра осталась в строю. А потому, что надо было выбрать хоть кого-то, и Лилит, бежавшая за платком, оказалась прямо перед глазами.
— Нет, — сказала Эйра. — Нет, подождите...
Её не слушали. Две гарпии уже подхватили Лилит под руки и почти бегом повели к глайдеру. Лилит обернулась. Их глаза встретились — карие и серые. И в этот миг между ними пролетело всё, что они не сказали друг другу за восемнадцать лет.
— Лилит! — крикнула Эйра и рванулась вперёд. Чьи-то руки удержали её — она не знала чьи. Может, отца. Может, соседа.
— Лилит!
Аппарель закрылась. Двигатель взвыл. Машина поднялась над площадью, и ветер от её антигравитационных стабилизаторов ударил в толпу. Люди заслоняли лица. Дождь смешался с пылью. Гроза накрыла долину.
Эйра вырвалась и побежала — не к глайдеру, нет, тот уже был высоко, — а за околицу, на дорогу, откуда виден весь горизонт.
Под проливным дождём, на дороге, Эйра смотрела, как глайдер уходит к горам. Он становился всё меньше, пока не превратился в точку. Потом точка исчезла в облаках. И только тогда Эйра поняла, что плачет.
— Лилит, — сказала она. — Я с тобой. Я всегда с тобой.
Дождь барабанил по плечам. Ветер выл в проводах. Где-то за спиной, в деревне, скрипел сервоприводами старый дроид-погонщик, укрываясь от грозы под навесом. Мигала лампа на кухне. Проектор на тумбе показывал время. Мир продолжал жить.
А далеко в горах, ближе к пещерам гарпий, другая девушка прижалась лбом к ледяному иллюминатору глайдера и смотрела, как земля уходит вниз. Она не знала, что сестры здесь нет. Знала только одно: там, внизу, на дороге, стоит кто-то, кто её любит. И этого было достаточно.
ГЛАВА 2. УРАГАННЫЕ ГОРЫ
Глайдер шёл над облаками. Лилит сидела у иллюминатора — маленького, забранного желтоватым стеклом, исцарапанным по краям. Она прижималась лбом к стылой поверхности и смотрела вниз, где проплывали воздушные громады, подсвеченные закатом. Солнце садилось где-то за спиной, и облака впереди казались уже не ослепительными, а серыми, тяжёлыми, как намокшая вата.
Все места в десантном отсеке были заняты. Девушки из Триречья сидели на жёстких скамьях вдоль бортов, пристёгнутые ремнями, которые пахли чем-то кислым: не то старым потом, не то машинным маслом. Разговоры смолкли. Остался только низкий, вибрирующий, проходящий сквозь кости гул двигателя; он делал речь почти невозможной. Да и не о чем было говорить: все знали, куда их везут.
Лилит смотрела в иллюминатор и думала.
Она знала об этом мире достаточно, чтобы бояться, и слишком мало, чтобы понимать. В школе Триречья им рассказывали: есть три небесных дома. Сеакри́т — владыка, теократическая империя, живой бог на троне. Его города парят в небе на двигателях А́ско — древних, гениальных, дарованных предками ещё до Великой войны. Пилла́рии — союзники, небесные пираты, грабящие землю с молчаливого согласия Сеакрита. И гарпии — они младшие партнёры, крылатые, живущие в Ураганных горах, самые малочисленные, те, к кому Лилит летела сейчас.
Великая война. Им говорили о ней мало и неохотно. Ядерный конфликт. Дома́, стёртые с лица планеты. Руины, которые до сих пор находят в пустошах. Сеакрит вышел победителем и установил новый порядок. Небесные дома правят. Земные платят дань. Так было всегда, так всегда и будет.
Но мысли Лилит всё время соскальзывали с грандиозного устройства вселенной на что-то маленькое, частное и родное. Эйра.
Она закрыла глаза и попыталась представить лицо сестры. Это оказалось трудно не потому, что она забыла, а потому, что помнила слишком много. Эйра смеётся, запрокинув голову, не стесняясь, во весь голос. Эйра злится и уходит смотреть на горы, и спина у неё прямая, как струна. Эйра заплетает ей волосы перед сном, и пальцы у неё тёплые, осторожные, хотя сама она никогда не была осторожной.
— Ты чего? — спросила Эйра в то утро, когда прилетели гарпии. Лилит стояла у окна и смотрела на небо. — Боишься?
— Нет, — соврала Лилит.
— Я тоже, — соврала Эйра.
Они стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели, как на горизонте сгущаются тучи. Лилит хотела сказать что-то важное, но не знала, что именно. «Я вернусь» было бы неправдой. «Я тебя люблю» было бы слишком мало. Она промолчала.
Теперь, в глайдере, Лилит думала о том, что надо было сказать. Надо было обнять. Надо было запомнить каждую чёрточку лица. Надо было...
Она открыла глаза. За иллюминатором облака расступились, и она увидела их.
Ураганные горы. Они вырастали из земли, как клыки исполинского зверя, вгрызшиеся в небо. Чёрные, острые, неестественно высокие. Вершины терялись в облаках — не в тех белых и пушистых, что остались позади, а в других: тёмных, клубящихся, пронизанных вспышками молний. Ветер выл между пиками, и вой этот был слышен даже сквозь гул двигателя.
Глайдер пошёл на снижение. Лилит вжалась в иллюминатор, пытаясь разглядеть город — тот самый, о котором говорили шёпотом даже в Триречье. Город гарпий.
Сначала Лилит не поняла, что видит. Ей показалось, что гора изрыта оспой — сотни тёмных отверстий в отвесной скале, хаотичных, как соты диких пчёл. Но когда глайдер подошёл ближе, она разглядела детали.
Отверстия были не хаотичными. Они складывались в ярусы, соединённые верёвочными мостами и каменными лестницами, вырубленными прямо в скале. Из одних пещер лился тусклый желтоватый свет, другие зияли темнотой — ни проблеска, ни движения. Между ними, цепляясь за выступы и карнизы, лепились пристройки, деревянные балконы, навесы из грубой ткани, платформы, на которых громоздились тёмные силуэты.
Платформы. Лилит моргнула, но зрение не обманывало. На каменных платформах, открытых всем ветрам, темнело что-то — сгорбленные, неподвижные фигуры, закутанные в тряпьё. Люди? Она не могла разглядеть лиц: слишком далеко, слишком темно. Фигуры не двигались. Просто стояли, прикованные к месту невидимыми глазу цепями.
Машина заложила вираж и пошла на посадку. Вход в главный ангар зиял огромным чёрным провалом в скале, подсвеченным по краям мерцающими огнями. По бокам от него, на каменных выступах, сидели они.
Столько гарпий Лилит видела впервые. Они были людьми и не людьми одновременно. Тела как у обычных мужчин и женщин, но за спинами — крылья. Перепончатые, как у летучих мышей, но крупнее, мощнее, с острыми костяными гребнями на сгибах. Одежда тёмная, многослойная, перехваченная ремнями и верёвками. Лица скрыты капюшонами, но даже так Лилит чувствовала их цепкие, оценивающие и холодные взгляды.
Одна из гарпий проводила глайдер взглядом. Когда машина проходила мимо, она расправила крылья — медленно, величественно, будто показывая товар лицом. Перепонки на свету молний отливали багровым. Лилит отшатнулась от иллюминатора.
Глайдер нырнул в темноту ангара. Свет погас, двигатель взвыл в последний раз и смолк.
Безмолвие… Только ветер свистит где-то снаружи, в каменных лабиринтах горы, и шаги: тяжёлые, размеренные, приближающиеся.
Тяжёлая аппарель опустилась вниз. В проёме стояли трое — высокие, крылатые, в многослойных балахонах. Старшая — женщина с лицом, изрезанным шрамами, и с пустыми глазами. Такой взгляд Лилит видела однажды у змеи, которую убил отец.
— Выходить, — сказала гарпия. Голос был низкий, чуть сиплый, но без угрозы. Просто команда.
Девушки отстегнули ремни и начали выбираться из глайдера. Ноги затекли, и первые шаги давались с трудом. Лилит спрыгнула на каменный пол и огляделась.
Внутри ангар оказался гораздо больше, чем снаружи. Высокий свод терялся в темноте, подсвеченный редкими масляными лампадами. Стены грубо вырублены в скале — неровные, в трещинах, по которым стекала вода. Пахло камнем, дымом, по́том и чем-то ещё — животным и неуловимым.
Вдоль стен стояли другие глайдеры — не такие, как сеакритские, а грубые, собранные словно из запчастей. Дальше, в глубине ангара, начинались переходы и лестницы, уводящие в темноту. Где-то там, в недрах горы, гарпии жили. Там же, видимо, находились и платформы с тёмными силуэтами, которые она видела снаружи.
— В ряд, — скомандовала старшая. — Быстро!

