Читать книгу Дочь ветров (Эллиот Хок) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Дочь ветров
Дочь ветров
Оценить:

3

Полная версия:

Дочь ветров

Корпус Снабжения. Вероятно, один из тех, на кого напали повстанцы. Причина, по которой сейчас город равняли с землёй.

Эйра забыла про герб. Видела только кровь, только человека, только то, что он ещё дышит. Колени сами коснулись земли, и она потянулась приподнять его голову.

Окровавленная мужская рука согнулась в локте. Слабо, неуклюже, но осознанно. Ладонь скользнула вниз по её спине и сжала ягодицу — не сильно, не больно, а гадко. Как прикосновение липкой тряпки. Последний рефлекс умирающего самца, который уже ничего не мог, но всё ещё хотел. Хотел напоследок почувствовать живое, тёплое, женское тело. Рядом.

Эйра отдёрнулась. Тело обдало холодом.

— Что вы... — она не договорила.

Снабженец ухмыльнулся. Кровь запеклась в уголках губ. Глаза — тусклые, но злые, цепкие — смотрели на неё с каким-то пьяным презрением.

— Вы все одинаковые, — прохрипел он. — Из Триречья. Я видел вас. Каждые полгода одно и то же. Стоите в ряд, дрожите. А потом...

Он закашлялся. Кровь запузырилась на губах.

— Молчите, — сказала Эйра. — Вам нужна помощь.

— Помощь? — Он сплюнул кровь. — Мне уже не поможешь. А ты... ты знаешь, куда их увозят? Твоих подружек? Всех этих красавиц?

Эйра молчала. Он не знал ни её, ни Лилит, не был на Селекции, говорил про девушек Триречья всех сразу. Может, стоял в оцеплении. Или проходил мимо. А может, просто слышал разговоры.

— В Ураганные горы, — продолжал он. Голос становился тише, но злее. — К гарпиям. Там их... дрессируют. Как грёбаных собак. А потом — в СеАкру. Знаешь, что такое СеАкра?

Эйра знала, но молчала.

— Небесный бордель, — прошептал он. — Глейсы. Красиво звучит, да? А на деле — бесправные, безголосые шлюхи. С ошейниками, как у скотины. Их распределяют между гражданами, и каждый... каждый может делать с ними что хочет. Что. Хочет!

Он снова закашлялся. Грудь вздымалась рывками. Но он продолжал, будто эти слова были единственным, что держало его в сознании.

— Твои подруги... все, кого забрали... они будут обслуживать любого. Любого, кто пожелает. Грязные и использованные. А через три года их выбросят. Как мусор. С неба на землю. И всё, конец.

— Замолчи, — сказала Эйра.

— Вы думаете, вы особенные? — Он ухмыльнулся. — Думаете, вас это не коснётся? Коснётся. Уже коснулось. Просто ты ещё не поняла.

— Замолчи!

Это был уже не крик, а вой. Он вырвался из того места внутри, которое Эйра берегла всё это время. Места, где жила надежда. Где Лилит ещё была жива, просто далеко. Где она могла вернуться. Где всё это было временно.

Снабженец дёрнул головой. Мутные глаза уставились в небо.

— Вы все одинаковые, — повторил он едва слышно. — Все...

И затих.

Эйра стояла на коленях перед мёртвым телом. Руки дрожали. В горле стоял ком. Она смотрела на эмблему Сеакрита у него на груди — единственное чистое пятно на грязном оранжевом — и чувствовала, как что-то внутри ломается. Не сердце, не вера — что-то более глубокое. То, что держало её на ногах все эти дни.

Это не было прозрением. Это было хуже. Это было подтверждением. Она всегда знала, что гарпии забирают девушек не для счастливой жизни. Она всегда чувствовала: за красивыми словами — «священные служанки», «живые иконы» — скрывается что-то тёмное. Но одно дело догадываться. Другое — услышать это от умирающего врага. В грязи, в лесу. Под гул глайдеров, стирающих город с лица земли.

Лилит. Её Лилит. Где она сейчас? В пещере гарпий? В клетке? Или уже в СеАкре, с ошейником на шее?

Эйра закрыла глаза, пытаясь представить лицо сестры, но увидела только кровь на оранжевом комбинезоне.

Внезапно раздался резкий гудок. Эйра подняла голову. Между деревьями, на высоте человеческого роста, висел небольшой серебристый дрон с оптическим сенсором, который вращался из стороны в сторону. Дрон смотрел прямо на неё. Гудок повторился — громче, резче, как сигнал тревоги. Красный огонёк на корпусе мигнул трижды: цель зафиксирована.

Эйра вскочила.

Мгновение дрон висел неподвижно, а потом развернулся и ушёл вверх, сквозь кроны, посылая сигнал. Короткий импульс ушёл в небо. И тишина, которая наступила следом, была страшнее любого звука. Эйра поняла без слов: за ней идут.

Ближайший глайдер — тот, что только что заканчивал боевой разворот над дымящимися руинами, — вдруг замер. Его нос качнулся. Машина отклонилась от курса — медленно, неотвратимо, как хищник, учуявший новую добычу. Крылья резанули воздух. Двигатели взвыли громче.

Он направлялся к холму, к ней.

Эйра побежала прочь. Лицо рвали ветки, но она не чувствовала. Ноги сами несли её вниз по склону — прочь от ещё тёплого тела, прочь от дрона, прочь от того, что приближалось с неба. Она бежала не как человек, а как дикий загнанный зверь, который не думает, не выбирает путь, а просто рвётся вперёд, потому что остановиться — значит умереть.

Глайдер выл где-то позади и выше. Его тень — длинная, стреловидная и неотвратимая — скользила по кронам. Гул двигателей то нарастал, то отступал, когда машина закладывала вираж, но не исчезал.

Машина знала, где она: приоритетная цель на мониторе пилота — преступница, убившая гражданина СеАкры.

Дрон, наверное, всё ещё висел где-то над лесом, передавая координаты. Или глайдер сам вёл её по тепловому следу. Или просто методично прочёсывал лес, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.

Поваленный ствол она перемахнула, не сбавляя шага. Приземлилась неудачно: нога ушла в мокрую яму, колено взорвалось болью. Вскрикнула, но тут же зажала рот ладонью. Не кричать, не дышать, не останавливаться.

Сверху, сквозь кроны, ударил свет.

Импульсные разряды вспороли землю у самых пяток — так близко, что подошвы обдало жаром. Грязь и щепа брызнули в стороны. Эйра вздрогнула всем телом, но не закричала. Закусила губу. Во рту стало солоно.

Она не видела его, только чувствовала тень — огромную, угловатую, перечёркивающую кроны. Ветер от антигравов прижимал траву к земле, поднимал облака хвои и пыли. Глайдер висел так низко, что она слышала не только вой двигателей, но и скрежет металла, будто машина дышала.

Прожектор ударил снова. Мертвенный, холодный луч прошёлся по стволам, высветил паутину ветвей, скользнул по её спине и замер.

Не дыши. Не дыши. Не дыши.

Очередь, вторая. Теперь левее. Вспорола куст, за которым она пряталась мгновение назад. Ветки разлетелись щепой. Глайдер не видел её точно — он бил наугад, проверял, прочёсывал квадраты.

Двигатели взвыли громче, машина разворачивалась для нового захода. Ветер ударил сильнее. Прожектор ушёл в сторону, оставляя после себя темноту, которая казалась ещё гуще, чем прежде. Гул стал тише. Он отдалялся. Заходил на новый круг.

Над головой дрожали ветки. Сквозь просвет в кронах она увидела небо — серое, затянутое дымом, — и тёмный силуэт глайдера, уходящий в сторону холма. Он не ушёл. Он вернётся. Она знала это так же точно, как то, что солнце сядет вечером.

Рывком поднявшись, она побежала снова. Теперь она не разбирала дороги. Ветки рвали лицо — она не уворачивалась. Корни цеплялись за ноги — она падала, поднималась и бежала дальше. Грязь забивалась под ногти, в волосы, в рот. Платье превратилось в лохмотья. Один рукав оторвался напрочь — она не помнила, где и когда. Лес становился всё гуще, всё темнее. Она петляла, как загнанный заяц, резко меняя направление, бросаясь то влево, то вправо, стараясь сбить тепловой след. Ручей. Она пробежала по воде, не чувствуя холода, не зная, помогает ли это. Ей говорили когда-то: вода сбивает запах. Но у глайдера не было носа — только сканеры: тепловые, движения, жизни.

Она и была жизнью. Движением. Она была тёплой.

Склон уходил всё круче. Ноги скользили по мокрой траве. Она уже не бежала — катилась, цепляясь за стволы, оставляя на коре клочья одежды и крови. Где-то мелькнул овраг. Она перемахнула его, не заметив. Грохот за спиной снова нарастал. Глайдер возвращался. Она слышала, как его прожектор с шипением режет воздух где-то позади, слева, ближе. Ещё ближе.

Гул становился тише не сразу, постепенно. Сначала пропал прожектор, потом стих вой двигателей. Потом только ветер шумел в кронах — обычный, вечерний, не прижатый антигравами к земле.

Здесь она остановилась. Грудь ходила ходуном. Ноги дрожали. Прижавшись спиной к дереву, она подняла голову. Небо между кронами пустовало.

Глайдер ушёл? Потерял её? Или просто ждал, зависнув где-то за деревьями? Она умерла?

Она стояла, боясь дышать. Лицо в грязи и крови, волосы сбились в колтун, одежда висела клочьями. В боку кололо так, будто там застрял осколок стекла. Прислушалась. Ничего. Только ветер. Только далёкий гул — но не над ней, а где-то у города: там всё ещё работала артиллерия.

Она сделала шаг, ещё один, оттолкнулась от дерева и пошла. Быстро, но уже не бегом. Лес впереди светлел. Там, за деревьями, светлела прогалина. Луг? Поле? Она не знала. Брела, спотыкаясь, и тишина вокруг становилась всё глубже.

Она вышла на свет. Лес кончился. Перед ней лежала поляна — широкая, залитая закатным солнцем, покрытая высокой недвижимой травой. Ветер стих. И посреди поляны стоял глайдер.

Но он был не сеакритский. Он походил на те машины, что кружили над горящим городом: та же стреловидная форма, те же крылья, те же четыре двигательные гондолы по бокам фюзеляжа. Но сходство было обманчивым. Корпус не зеркальный, а тёмный, матовый, покрытый царапинами и копотью. Вместо бело-фиолетовой окантовки Сеакрита — широкая красная полоса по диагонали через весь фюзеляж, от носа до хвоста. Грубая и кричащая. Как шрам. Как вызов. Дверь аппарели была перетянута потрёпанной шкурой хищного животного с когтями, которые ещё не обломались.

Ноги приросли к земле. Сердце колотилось где-то в горле. Красная полоса. Красная полоса через фюзеляж. Она уже видела такую. Где? Когда? В учебнике? Нет. На картинке, которую показывал отец. Или не показывал. Или... пилла́рии!

Слово всплыло само — обрывок урока: голос учителя, душный класс, весна, Лилит рядом, рисует что-то в тетради. Пилларии — союзники. Союзники Сеакрита? Да. Вечный договор. Шесть нуволков. Красная полоса на корпусе.

Пираты небес — так их называл отец. Не при учителе, дома, за столом, когда думал, что девочки не слышат.

В горле пересохло. Мысли неслись, перебивая друг друга, как голоса в толпе. Красная полоса — это не Сеакрит. Это хуже. Сеакрит — закон, порядок, приказ; пилларии — это дикая стая. Они не спрашивают. Они берут. Их боятся даже те, кто носит белую броню. Ирокезы, татуировки, хищный взгляд. Отец говорил: у них нет правил. У них есть добыча.

За спиной, в лесу, затихал гул сеакритского глайдера. Того, что шёл за ней. Того, что видел её лицо. Одного из тех, что стёрли с земли целый город.

А здесь, впереди, стоял глайдер пиллариев. Эйра оказалась между ними — между законом, который убивает по приказу, и стаей, которая убивает ради удовольствия. Между двумя хищниками.

И тут на плечо легла тяжесть. Рука — большая, грубая, в кожаной перчатке — стиснула его до боли. Эйра дёрнулась и обернулась.

Он стоял вплотную — высокий, плечи шире, чем она помнила по картинкам. Кожаная куртка в заклёпках. На шее выколота змея, кусающая собственный хвост. Ирокез, выкрашенный в грязно-рыжий. Глаза светлые, почти жёлтые. Это он. И он улыбался. Неторопливо, лениво, как человек, который уже получил то, что хотел.

— Заблудилась? — сказал он.

Эйра рванулась, но рука сжалась крепче. Двое других пиллариев подошли ближе — один с расписанным лицом, другой в тёмных очках. Они переглянулись и усмехнулись.

— Я... — голос Эйры сорвался. — Это территория Триречья. Дом Триречья. Вы не имеете права...

Пилларий с ирокезом склонил голову набок, будто слушая забавную зверушку.

— Сеакрит пришёл за Эргоном, — затараторила она. Слова сыпались сами, без контроля. — Это не наша земля. Мы не мятежники. Мы все платим. Мы под защитой дома гарпий. Триречье — протекторат гарпий. Вы не можете...

Пилларий резко, одним движением дёрнул её за руку. Эйра вскрикнула. Он развернул её к себе, взял за подбородок и заставил поднять голову. Пальцы были жёсткими, как сталь, одного пальца на руке не хватало. Он смотрел на неё сверху вниз, и улыбка всё ещё была на его лице, но теперь в ней появилось что-то другое. Не веселье, а приговор.

— Зайка, — сказал он тихо. — Мы не Сеакрит. Мы — пилларии. Мы не приходим устанавливать власть. Мы не приходим карать. Мы не подписываем договоры с вашими вшивыми домами. — Он помолчал. Жёлтые глаза смотрели прямо в неё. — Мы собираем урожай.

Он отпустил подбородок и взял её за волосы, намотал прядь на кулак — достаточно, чтобы она не могла дёрнуться. И направился к глайдеру. Эйра шла следом, согнувшись, спотыкаясь. Ноги не слушались. Голова гудела.

Двое других пиллариев ждали у аппарели. Тот, что в тёмных очках, посторонился, пропуская их внутрь. Тот, что с татуировками, хмыкнул:

— Хороший улов.

На краю аппарели он остановился, обернулся, посмотрел на лес, из которого только что выбежала Эйра. Сеакритский глайдер всё ещё висел над деревьями — чёрный силуэт на фоне заката.

Пилларий ухмыльнулся.

— Передайте сеакритским, — бросил он своим, — девчонка наша.

И шагнул в темноту глайдера.

Аппарель закрылась с негромким шипением. Двигатели взвыли громче. Глайдер дрогнул и начал подниматься.

На холодном металлическом полу десантного отсека, прижавшись спиной к вибрирующей переборке, сидела Эйра. Пилларий с ирокезом стоял над ней, держась за поручень. Двое других ушли в кабину. Сквозь открытую дверь в пилотский отсек доносились обрывки фраз, потрескивание помех и низкий гул приборов.

Глайдер набирал высоту. Сквозь узкое бронированное окно в борту Эйра видела, как земля уходит вниз. Лес становился пятнистым ковром. Поляна, на которой её схватили, — крошечным зелёным пятачком. А дальше, за лесом, за холмом, лежал город. Вернее, то, что от него осталось.

Он горел весь, от края до края. Дым поднимался над руинами чёрной стеной — густой, маслянистый, подсвеченный снизу оранжевым заревом пожаров. Улицы угадывались только по провалам между грудами обломков. Крыши, которые она видела с холма — те, что складывались внутрь себя, как бумажные, — теперь просто отсутствовали. Их не было. Ничего не было. Только огонь. Только пепел. Только чёрная земля, которая когда-то была городом.

Эйра смотрела, не в силах отвести глаз. Слёзы текли по грязным щекам, но она не замечала их. Город внизу умер, и она видела всё это от начала до конца.

Из кабины донёсся голос — грубый, с ленцой, но с явной угрозой:

— Почему этот чертолёт ещё толком не взлетел? Поднимай!

Второй голос — суше, резче — огрызнулся:

— Может, тебе ещё чаю принести?

Повисла короткая пауза. Эйра услышала звук — тихий, металлический, безошибочно узнаваемый. Щелчок. Так выходит из ножен хорошо смазанный клинок.

Она повернула голову и сквозь приоткрытую дверь в кабину увидела, как пилларий с ирокезом — тот, что держал её за волосы, — достал тесак. Широкое лезвие, тёмное от старости, с зазубринами у рукояти. Он направил остриё между ног пилоту — не касаясь, но достаточно близко, чтобы тот замер.

— Сейчас сеакритские ударят артиллерией, — сказал он тихо. — Это не просто рейд. Это показательная порка. Города больше нет, дома нет. Через минуту там не будет даже земли, на которой он стоял.

Он чуть повернул тесак.

— И если мы не поднимемся прямо сейчас, нас накроет вместе с ними.

Пилот сглотнул.

— Поднимаю.

Глайдер рванулся вверх. Перегрузка вдавила Эйру в пол. За окном город превратился в оранжевое пятно, потом в точку, потом исчез за пеленой облаков.

А потом небо внизу вспыхнуло.

Она зажмурилась, но свет всё равно пробивался сквозь веки — белый и безжалостный. Слышала, как пилларии в кабине уже спокойно и буднично переговариваются о чём-то. Для них это был просто фон. Обычная работа — союзники делали своё дело.

Глайдер выровнялся. Перегрузка отпустила. За окном снова раскинулась чистая, холодная и равнодушная синева. Земля осталась где-то внизу, под слоем облаков, под слоем пепла.

Эйра осталась в полумраке, с руками, сжатыми в кулаки, и с красной полосой на корпусе, которая теперь была единственным, что она видела перед глазами.

ГЛАВА 5. ПОСЛЕ КАРАТЕЛЬНОЙ ОПЕРАЦИИ

Солдат сидел на остове того, что когда-то было стеной. Перламутровая броня, словно покрытая лаком, была припорошена пеплом, но тот не держался и осыпался при каждом вдохе. На левом наплечнике значилось выштампованное: «Рядовой 1 класса Рэнник».

Сняв шлем, боец поставил его рядом, на покорёженный кусок арматуры. Лицо молодое, глаза старше. Достал сигарету, сунул в зубы, пошарил по карманам, но зажигалки не нашлось. Тогда наклонился и поднёс кончик сигареты к крохотному клочку ткани — обрывку флага дома Эргон, ещё тлевшему на обломке балки. Ткань шипела, догорая. Сигарета занялась.

Затянувшись, он выдохнул дым в серое небо и безразлично посмотрел вдаль. Впереди, насколько хватало глаз, простиралось ничто: гладкое, плоское, чёрное. Артиллерия поработала на совесть. Неподалёку стояли три глайдера. Аппарели открыты. Редкие солдаты неспешно бродили среди руин: кто-то осматривал остовы зданий, кто-то ворошил пепел носком сапога. Торопиться было некуда — время будто остановилось.

— Схрон найден?

Рэнник не обернулся. Он узнал голос — сержант Номен, командир отделения.

— Ага, — лениво протянул он и кивнул в сторону. Там, метрах в пятидесяти, зияла воронка величиной с дом. Края оплавлены. Земля ещё дымилась. — Артиллерия всё сравняла с горизонтом. Я даже ни разу не выстрелил.

Последние слова прозвучали с лёгким разочарованием.

Номен был чуть старше, с нашивками сержанта на плече, с лицом, будто вырезанным из старого дерева. Сержант хмыкнул, стянул перчатку и тоже полез за сигаретой.

— Артиллерия — боги войны, — заметил он философски.

— Кто же тогда мы?

— Ты — бог попроще.

Номен поставил сапог на тот же остов, на котором сидел Рэнник, и продолжил с явной солдатской издёвкой:

— Успеешь ещё покарать плохих бармалеев. Ярость твоя будет неотвратима.

Уголок рта у Рэнника дёрнулся в усмешке. Он выпустил дым и парировал с наигранным пафосом, выпрямив спину и задрав подбородок:

— Сапог воина-поработителя…

«Ступить на землю может только нога воина-поработителя» — негласный закон Сеакрита, вбиваемый в голову ещё с учебки. Только военные имели право касаться поверхности планеты. Для гражданских спуск вниз был позором. Для воина — привилегией. Так им говорили.

Командир не ответил. Затянулся ещё раз и заговорил снова, уже другим тоном:

— Воины-поработители были не одни. На огонёк завернули пилларии.

— Да? — Рэнник выпустил струю дыма. — Славные ребята. Пришли на бесплатную раздачу печенек?

— Ну да… — подтвердил Номен. — Парни знатно развлеклись. Просили добавки.

Рэнник покачал головой:

— Эх... Лучше пилларии, чем этот сброд из Корпуса Снабжения.

Номен кивнул. Оба знали, о чём речь.

Корпус Снабжения числился низшей кастой Сеакрита: грязные комбинезоны, грязная работа — сбор дани, логистика, конвои. Презирали его все, от офицеров до рядовых, и причина была проста: сборщики ступали на землю не как воины, с оружием и правом карать, а как прислуга. Для жителя небесного города спуск на поверхность без боевой задачи — это позор, ритуальное унижение; ссылка в Корпус Снабжения — наказание хуже смертного приговора. Те, кто носил оранжевый цвет, знали это. Знали и ненавидели всех остальных.

Вдруг винтовка заговорила. Она лежала у ноги Рэнника — матовая, с мерцающим индикатором на стволе, плазменное оружие с интегрированным ИИ. Индикатор мигнул, и винтовка произнесла слегка искусственным, но с различимой интонацией голосом:

— Корпус Снабжения является членом дома Сеакрит. Каким бы скромным ни было их положение, нападение на них — это нападение на Великий дом.

Владелец даже не повернул головы.

— Знаешь, — сказал он в пространство, — если бы ты кого-нибудь вчера подстрелила так же искусно, как умеешь влезать в разговоры...

— Надо же кому-то делать грязную работу, — откликнулся Номен. — Ты же не хочешь попачкать свой парадный мундирчик?

— Единственное, чего я хочу, — Рэнник затянулся в последний раз и отбросил окурок в пепел, — так это крепкого алкоголя и сочненькую молоденькую Глейсу.

Винтовка снова ожила:

— При вашем звании вы не можете получить во владение Глейсу. Это привилегия только среднего и высшего офицерского состава.

Рэнник закатил глаза. Номен расхохотался — коротко, скупо, по-солдатски.

— Тебе здесь не даст даже стая местных бродячих собак, — сказал он сквозь смех.

— Да пошёл ты.

Оба замолчали, потому что увидели её.

К ним шла лейтенант Императорской полиции Олия.

Выглядела она эффектно даже здесь, среди руин и пепла. Длинные волосы собраны в тугой пучок, широкий фиолетовый пояс, а на нём золотой клинок в роскошно оформленных ножнах. Полевая броня IP — самая лёгкая, с перьевой фактурой, скорее церемониальная, чем боевая. Сразу видно: боевые действия не её фронт работ, она здесь офицер, птица высокого полёта.

Двое быстро одёрнулись. Сапоги щёлкнули по пеплу. Спины выпрямились. Отдали честь.

Агентов IP боялись и уважали все. Они были рукой Императора. Их слово — закон для любого гражданина, включая высших офицеров. Появление агента IP в любом месте означало, что всё происходящее находится под высочайшим контролем.

Олия остановилась. В руке лежал планшет. Она бросила на солдат отстранённый взгляд, будто они были частью пейзажа.

— Развлекаетесь? — голос прозвучал бесстрастно.

Затем она перевела взгляд на планшет и заговорила — отрывисто и деловито:

— Мне нужен полный рапорт об уничтожении целей в городе. А также записи с камер разведывательных дронов.

Солдаты переглянулись. Номен кашлянул. Рэнник снова посмотрел на воронку, где когда-то был город. Где-то там, под слоем пепла и камня, лежали тела. Десятки, может, сотни. А теперь нужно было составить рапорт.

— Будет сделано, — сказал Номен.

Олия кивнула, развернулась и пошла прочь. Белая форма мелькнула среди руин и скрылась за корпусом глайдера.

Рэнник проводил её взглядом. Потом посмотрел на свою винтовку. Индикатор на стволе всё ещё мерцал.

— Вот скажи, — пробормотал он, обращаясь не то к винтовке, не то к Номену, не то к самому себе, — мы боги или разнорабочие с плазменными винтовками?

Винтовка промолчала. Номен не ответил. Рэнник снова достал сигарету, снова наклонился к догорающему флагу и закурил. Дым поднялся в серое небо и растворился без следа.

Где-то далеко, над облаками, горели огни городов Сеакрита. Тех самых, где дети учили урок про наказание нехороших народов.

ГЛАВА 6. В ПЛЕНУ

Сознание возвращалось толчками. Первое, что она почувствовала, — запах: тяжёлый, маслянистый, въевшийся в ноздри. Грязь и машинное масло — смесь, от которой тошнило. Второе — гул. Низкий, пронизывающий, он шёл отовсюду. Двигатели ворочались где-то глубоко внутри. Эйра не могла понять. Третье — боль. Вся правая сторона тела полыхала огнём. Рёбра, плечо, голова.

Под ней было что-то твёрдое и холодное — железная палуба; рёбра ощущали её даже сквозь рваную одежду. Тряска, вибрация, гул.

Эйра открыла глаза. Сперва только темнота, прорезанная редкими полосами тусклого света откуда-то сверху. Полосы ложились на лица — десятки лиц. Люди лежали вокруг, сбившись в кучу, как тряпичные куклы. Некоторые шевелились. Многие — нет.

Стон. Справа, в метре. Женщина лет сорока в одежде, ещё хранившей крой, привычный для горожанок Эргона. Она лежала на боку, поджав ноги к животу; рука вывернута неестественно. Лицо белое, мокрое от пота. Рядом мальчик лет двенадцати. Он сидел на корточках, прижимая к себе чью-то голову — может быть, матери, может быть, сестры, — и смотрел в пустоту.

Эйра попыталась сесть. Рёбра отозвались резкой, колющей болью; чтобы не застонать, она закусила губу. Приподнялась на локте.

Вокруг раскинулся грузовой отсек. Огромный, с неровным потолком, откуда свисали пучки кабелей и вентиляционные трубы. Кое-где сквозь щели в обшивке пробивался свет, и в нём кружилась пыль. Наверху медленно, рвано вращались вентиляторы, бросая на лежащих движущиеся тени. Тени кромсали лица, превращая их в маски.

Сама она оказалась в углу, спиной к стылой стене. В дальнем конце отсека плакал ребёнок. Ближе к двери хрипел мужчина. Гул двигателей глушил отдельные слова, но не мог заглушить общее чувство ужаса, запах страха.

Как она здесь оказалась? Память отдавала лишь обрывки — лес, глайдер, свет прожектора, бег, поляна, красная полоса и руки, схватившие её. Она сглотнула. Во рту стоял вкус золы.

— Где мы? — прошептал кто-то рядом.

bannerbanner