Диагноз - апокалипсис. Книга 1

Они выехали на поляну. Из-под колес взметнулось облако пыли, которое долго висело в неподвижном воздухе, прежде чем медленно осесть на траву. И тут наступила тишина. Не та мёртвая тишина города, полная скрытого рычания, а настоящая, глубокая тишина леса, в которой звенели комары. Воздух здесь был другим — в нем не было гари, в нем был запах разогретой хвои и прелой земли. Неужели? Неужели они вырвались?

Дача Сергея стояла чуть в стороне. Покосившийся деревянный забор, потемневший от времени и дождей, напоминал зубы старого пса. Дом выглядел маленьким, уютным и глубоко печальным. В центре двора раскинула свои корявые ветви огромная яблоня — её тень ложилась на землю плотным пятном, под которым приютилась выцветшая деревянная лавочка. Рядом с ней горделиво высился сруб колодца.

Это место было похоже на капсулу времени. Старая теплица с провисшей плёнкой, заросшие грядки, где среди сорняков пробивались упрямые кусты малины и крыжовника. В глубине огорода можно было угадать ряды картофельной ботвы, а на покосившихся кольях, подвязанные тряпочками, зрели огурцы и помидоры — маленькие, дикие, забытые хозяевами.

Сергей вышел из машины и замер. Он стоял, опустив руки, и смотрел на это буйство запустения.

Здесь пахло не апокалипсисом. Здесь пахло ей.

Света, жена Сергея. Она умерла пять лет назад — не от вируса, не от взрыва, а от медленной, всепожирающей онкологии, которая выпила её до дна. Сергей не был здесь с тех самых пор. Каждый куст, каждая доска в заборе кричали ему о том, как она смеялась, как поправляла волосы, как собирала этот крыжовник в фартук. После её ухода дача превратилась в мавзолей, в пространство, где время застыло в янтаре воспоминаний. Он сбегал отсюда, потому что тишина этого места была громче любого крика.

Он почувствовал, как в груди заворочался холодный, зубастый комок. Лёгкие обожгло воздухом, который вдруг стал казаться тяжелее и слаще, как запах старых, забытых в шкафу духов. Иван подошёл к нему, положил руку на плечо, будто бы зная о чем сейчас думает его друг, но Сергей лишь коротко кивнул, не поворачивая головы.

— Она жива здесь, Вань, — прохрипел Сергей, и в этом голосе было столько одиночества, что оно перекрыло даже ужас последних дней. — В каждом дереве. Она это место обожала. А я… я просто оставил его гнить.

Иван промолчал. Слова были лишними, а тишина была единственной данью уважения тем, кого они потеряли. Он лишь крепче сжал плечо Сергея, и эта простая связь между двумя мужчинами, уставшими до самой кости, стала их первым фундаментом в этом новом, обезумевшем мире.

Наконец, Сергей выдохнул, стряхивая с себя оцепенение, и они вместе шагнули на порог дома, где в полумраке начиналась новая, отчаянная глава их жизни.

Глава 6

Вечер на даче выдался душным — лето в самом разгаре, и даже после заката воздух оставался знойным, будто печь, которая никак не остынет. Под потолком висели пучки ромашки и мяты — они давно высохли, превратившись в хрупкие скелетики, но их призрачный аромат всё ещё боролся с тяжёлым духом пыли и застарелой плесени.

Комната, где все собрались, была небольшой, но уютной: деревянные стены, потемневшие от времени, массивный стол у окна с потрескавшейся краской, полки с консервами и припасами, найденными в сарае. Сквозь щели в ставнях пробивались последние лучи заката, рисуя на полу золотистые полосы. На полу расстелили одеяла и пледы — на них разложили скудный, но долгожданный ужин: хлеб, остатки колбасы, варёную картошку и свежие овощи и ягоды с огорода.

Марина, с заботливым взглядом и влажными от жары висками, заварила чай в большом эмалированном чайнике. Она разливала его по кружкам, тихо приговаривая:

— Всё будет хорошо.

Миша жадно откусил кусок хлеба, запил чаем и почти сразу начал клевать носом. Пот стекал по его раскрасневшемуся лицу, но он всё равно улыбался — сейчас он чувствовал себя в безопасности.

Эля, самая младшая из детей, прижалась к нему плечом, зевнула и через пару минут уже мирно спала, положив голову на свёрнутое пальто. Её светлые волосы прилипли к влажному лбу, но она даже не замечала этого — усталость взяла своё.

Кристина сидела в стороне. Она почти не притронулась к еде, лишь крутила в руках кружку, глядя в окно, за которым сгущались сумерки. Её рыжие волосы, обычно яркие, как огонь, сейчас казались тусклыми в угасающем свете дня. Лицо, обычно настороженное и серьёзное, сейчас выражало глубокую усталость и боль. Она машинально вытерла пот со лба, но взгляд так и не оторвала от окна.

Когда Миша и Эля засопели, свернувшись клубочками на одеялах, Кристина тихо встала, поправила плед на детях и вышла на крыльцо. Жаркий воздух окутал её, но на улице хотя бы дул слабый ветерок.

Иван вышел следом, не дожидаясь приглашения. Он не топал — ступал бесшумно, как хищник, привыкший проверять периметр. Он прислонился к косяку, сложив руки на груди. Его футболка прилипла к телу, а в уголках глаз залегли глубокие тени.

— Стены давят? — спросил он, чтобы разбить эту утробную тишину.

Крис не обернулась. Она смотрела на луну — холодный, безразличный глаз, висящий над верхушками елей.

— Не твоё дело, — отрезала Крис. В её голосе звенел металл.

Иван наконец повернулся. Его глаза, выцветшие от усталости и боли, всмотрелись в неё. В них не было отеческой жалости, которая раздражала бы её сильнее всего. Там была лишь сухая, холодная оценка. Он шагнул к ней — не угрожающе, но с тяжёлым, подавляющим авторитетом.

— Послушай меня внимательно, Крис, — голос Ивана упал до низкого, рокочущего шёпота. — Ты хочешь быть «жёсткой»? Ты хочешь выжечь всё живое внутри себя? Посмотри на меня. Ты видешь здесь героя?

Он грубо ткунул себя в грудь большим пальцем.

— Я вижу не«жёсткую» девчёнку, а ребёнка, который пытается играть в солдатика. Ты такая же, как Миша и Эля. У тебя такие же руки, такие же лёгкие, такое же сердце. И если ты думаешь, что превратишься в кусок льда, ты станешь сильнее — ты дура. Ты станешь первой, кто сдохнет, потому что у тебя не будет того, что заставляет человека выживать дольше всех — способности доверять.

Крис хотел было дёрнуться, вырваться, но Иван перехватил её взгляд, не давая отвести глаза.

— Ты взвалила на себя эту гору, думая, что если будешь страдать в одиночку, ты станешь неуязвимой. Это не сила, это глупость. Если ты действительно хочешь стать сильнее, если ты хочешь выжить в этом мире — начни с того, что прими нашу помощь. Учись, наблюдай, впитывай, но перестань замыкаться в себе.

Он сделал паузу, и в его глазах, на секунду, промелькнуло что-то похожее на искреннюю тревогу.

— Когда ты закрываешься, ты теряешь бдительность. Ты перестаёшь видеть, что происходит вокруг, потому что занята переживанием собственного горя. Это убивает быстрее, чем любая инфекция. Тебе не нужно быть «пустой». Тебе нужно быть живой. Живой — значит, уметь полагаться на тех, кто стоит рядом.

Крис тяжело дышала. Его слова были как пощёчина — холодные, неприятные, но отрезвляющие. Она хотела огрызнуться, но поняла, что внутри неё что-то сдвинулось. Он не жалел её, он не смотрел на неё как на ущербную — разговаривал с ней, как с равной.

— Я просто... я просто не хочу, чтобы кто-то ещё пострадал, — прошептала она, и эта маленькая трещинка в её броне выдала истинный страх.

— Тебе надо выговориться, не держи всё в себе, я выслушаю. — Иван прислонился к перилам рядом с ней. — Иногда слова помогают лучше любых лекарств.

Крис сглотнула. Её губы дрожали, но она стиснула их, превращая в узкую линию.

— В городе начался хаос. Мы с родителями пытались выбраться. Было так жарко, что дышать тяжело… Вдруг увидели маленькую девочку — на неё напал заражённый, а она была совсем одна. Родители бросились на помощь… Но маму укусили. Мы успели спасти Элю. Когда мы выбрались из города, маме стало плохо: её бросило в жар. Сначала она говорила, что это из-за беременности… Но потом она стала агрессивной...

Она замолчала, собираясь с духом. Иван не перебивал. Он ждал.

— Отец выволок её из машины, потому что... Она пыталась напасть на Мишу, попросил нас отвернуться. Но я смотрела… Она никак не успокаивалась, её глаза стали мутными, это была уже не мама. Он ударил её кирпичом по голове. После этого она затихла. Но перед этим она укусила его. Он просто ушёл в лес — наверное, боялся причинить нам боль. Перед уходом он сказал: «Позаботься о детях Крис, теперь ты за старшую».

Иван стоял неподвижно. Он чувствовал, как этот рассказ оседает на его коже холодным налётом. Он не стал её утешать. Он не стал обещать, что всё будет хорошо. Он просто положил свою тяжёлую, мозолистую ладонь на её плечо. Это не было жестом нежности. Это было признанием.

— Жизнь не справедлива, тебе пришлось пережить слишком много. Это ужасно. Твой отец… он всё правильно сделал. Он взял грех на себя, чтобы ты могла остаться собой, чтобы вы выжили. Если ты замкнёшься в себе, ты предашь его жертву быстрее, чем те твари догонят тебя.

— Я стараюсь быть сильной, — прошептала Крис. — Для Миши и Эли. Они ведь ещё совсем маленькие.

— Ты и так очень сильная, — сказал Иван. — Гораздо сильнее, чем многие взрослые.

Крис помолчала, но её напряжённые плечи выдали её. Она была готова сорваться в дом в любую секунду, ей было стыдно за свою искренность, но одновременно на душе стало чуть легче.

— Завтра на рассвете, — вдруг сказал Иван, глядя прямо на неё. Его голос стал жёстким, деловым. — Мы идём на разведку. По соседним участкам. Будем собирать всё, что может пригодиться.

Крис резко обернулась. В её глазах промелькнуло удивление, смешанное с азартом. Она ожидала, что ее оставят нянчить детей, пока взрослые «делают дела».

— Со мной? — переспросила она.

— Со мной, — кивнул Иван. — Но слушай внимательно, Крис. Это не прогулка по парку. В лесу и в соседних домах может быть кто угодно. Твари, мародёры, или просто те, кто сошёл с ума от этого кошмара. Если я скажу «замри» — ты не задаёшь вопросов. Если я скажу «беги» — ты не оглядываешься. Ты будешь делать ровно то, что я скажу. Никакой самодеятельности, никаких «я думала, так лучше». Ошибка там стоит жизни. Твоей, моей, их всех.

Он сделал шаг ближе, вторгаясь в её пространство, заставляя почувствовать всю серьёзность момента.

— Если хочешь быть полезной, начни с того, что научишься подчиняться. У меня нет времени на обучение демократии, когда за спиной дышат заражённые. Ты готова учиться?

Крис сжала кулаки. Внутри неё боролись страх и что-то новое — холодная, расчётливая жажда действия. Она видела в нем человека, который не врёт. Человека, который не будет играть с ней в «доброго дядю». И, возможно, именно это ей сейчас и было нужно. Возможно, этот мрачный тип действительно знал, как выжить в этом распадающемся мире.

— Я готова, — тихо, но твердо ответила она.

Иван чуть заметно кивнул, словно ставя галочку в невидимом списке. Он порылся в кармане, достал складной армейский нож и бросил его Крис. Она едва успела поймать его, лезвие глухо щёлкнуло, отразив лунный свет.

— Потренируйся открывать его одной рукой, пока никто не видит. Завтра утром проверим, насколько ты быстро учишься. А теперь — проваливай внутрь. И чтобы к утру была на ногах.

Иван вытащил из мятой пачки сигарету — она была помятой, как и всё остальное в их жизни, но в ней теплилась крохотная надежда на успокоение. Он чиркнул зажигалкой, прикрыв огонёк ладонью, и глубокая затяжка на секунду вырвала его лицо из тьмы. В этом слабом, рыжем свете его черты казались высеченными из кремня.

Крис, уже взявшаяся за ручку двери, обернулась. Огонёк сигареты, дрожащий в густом воздухе, приковал её взгляд. Она сделала шаг назад, к нему, и в её глазах, обычно холодных, блеснуло нечто почти детское, голодное до взрослых запретов.

— Дай попробовать, — тихо сказала она.

Иван выдохнул густой, серый дым, который медленно растворился в ночи, как призрак. Он посмотрел на нее с такой суровостью, что Крис на секунду сжалась.

— Вот ещё, — проворчал он, глядя на неё. — Ишь чего захотела, мне самому мало. Ступай спать, пока я добрый.

Крис фыркнула. В этом звуке было больше подростковой ярости, чем страха, и в этом был хороший знак. Она смерила его презрительным взглядом, сжав губы в тонкую полоску.

— Старый жмот, — бросила она, не оборачиваясь, и толкнула дверь.

Дверь скрипнула и закрылась, отрезав свет из дома. Иван остался один в темноте, которая теперь казалась не такой уж пустой. На губах у него играла едва заметная, почти болезненная усмешка. «Старый жмот», — повторил он про себя, и это слово вдруг отозвалось в груди странным, почти забытым теплом.

Он поднял голову к небу. Звезды над дачей сияли неестественно ярко, как ледяные иглы, протыкающие бархат ночи. В этой тишине, где каждый шорох в лесу мог быть предвестником конца, эта забавная, резкая грубость девочки вдруг показалась ему самым ценным подарком. Она не пыталась быть покорной, не пыталась играть роль жертвы — она огрызалась, как маленький, злой терьер. И это было хорошо.

Иван затянулся в последний раз, чувствуя, как никотин лениво растекается по венам, притупляя острые углы памяти. Где-то в доме тихо скрипнула половица, и он представил, как Крис ложится рядом с детьми, сжимая в руке его нож.

Он потушил окурок о перила, чувствуя, как на душе — там, где ещё минуту назад был лишь холодный пепел — стало чуточку теплее. Они всё ещё были здесь. Они всё ещё дышали. И, черт возьми, завтра они дадут этому миру бой.

Иван снова посмотрел на звезды. Они не давали ответов, но сегодня ему их было и не нужно. Сегодня он просто был жив. И этого было достаточно.

Тем временем в доме остальные тихо переговаривались, стараясь не разбудить детей.

Сергей, Саша и Лена сидели за столом. Перед Сергеем лежала помятая, местами потёртая на сгибах карта, которую он взял из бордочка машины. Он всегда доверял только бумаге. Навигаторы — это капризные электронные игрушки — всегда подводили в самый неподходящий момент, когда каждая секунда на счету, а вот старая добрая карта никогда не врала.

— Забор покосился совсем, — говорил Сергей, водя пальцем по краю карты, словно нащупывая путь к спасению. — С той стороны, у сарая, он вообще едва держится. Если мы не подопрём его досками, любой, кто навалится — заражённый или просто голодное зверьё — ввалится во двор вместе с этой гнилой трухой. Нужно пройтись по участкам, собрать всё, что осталось от старых домиков , любые доски, гвозди. Нам нужна крепость, а не решето.

Саша, который ещё пару часов назад выглядел как человек, готовый в любую секунду рвануть в лес, сейчас сидел тише воды. Он даже нашёл в себе силы улыбнуться, когда увидел Ивана. Он стал похож на ребёнка, который внезапно повзрослел, осознав, что сказка закончилась, но жизнь — нет.

— А что, если сделать ловушки из лески и консервных банок? — тихо предложил Саша. — Я видел в одном фильме, как парни в лесу так лагерь охраняли. Звук разносится на сотню метров, если кто-то заденет.

Сергей хмыкнул, но в его взгляде не было издёвки.

— В кино, Саш, всё красиво, — он постучал пальцем по столу. — Только в кино у них патронов бесконечное количество и враги всегда выходят по одному. Здесь жизнь поинтереснее. Не всё, что показывают в твоих сериальчиках, сработает, когда на тебя попрёт толпа. Но... банки — это неплохо. Давай попробуем.

Лена, сидевшая рядом, согласно кивнула. Она была сосредоточена, словно решала сложную математическую задачу, от которой зависело, доживут ли они до следующего рассвета.

В углу, в тени, Марина возилась с кухонной утварью. Она не участвовала в «военном совете», но её присутствие было фундаментом, на котором держалось всё остальное. Эта женщина наводила порядок, вымыла посуду, сделала освежающий морс из малины и старалась превратить этот хаос в подобие быта. Когда Марина обернулась, и в тусклом свете лампы её лицо показалось Ивану осунувшимся, но удивительно спокойным.

— Я беру на себя огород и хозяйство, — тихо сказала она. Её голос был ровным, лишённым дрожи, хотя Иван видел, как она на мгновение сжала пальцы на кухонном полотенце. — Буду присматривать за детьми, готовить, следить, чтобы в доме был порядок. Это всё, что я могу.

Она поставила перед Сергеем стакан с морсом. Он поднял на неё глаза — и в этот момент Иван заметил то, чего не видел раньше. Взгляд Сергея задержался на Марине чуть дольше, чем того требовала вежливость. В его глазах, промелькнуло что-то тёплое, почти забытое.

— Спасибо, Марина, — сказал Сергей, и его голос неожиданно смягчился. — Это морс такой вкусный. Ты умеешь делать уют даже там, где его, казалось бы, быть не должно.

Марина лишь на секунду опустила голову. Внутри неё бушевала буря — она только недавно потеряла мужа, и каждый такой жест внимания, каждая попытка Сергея быть добрым отзывались в её сердце глухой, ноющей болью. Она хранила это горе в себе, как запертую в клетке птицу, боясь выпустить его наружу, чтобы не сломаться окончательно. Она попыталась улыбнуться — слабая, почти призрачная тень улыбки, которая не дошла до глаз.

— Я просто стараюсь быть вам полезной, Сергей, — ответила она и отошла в тень, готовясь лечь спать

— Завтра утром, — голос Ивана прозвучал как удар хлыста, возвращая всех в реальность. — Мы с Крис пройдём по соседним участкам. Поищем материалы, инструменты.

Сергей посмотрел на него и кивнул. В этом взгляде было безмолвное признание: Иван — тот, кто точно сумеет выживать и стать для всех опорой.

— Аккуратнее, — сказал Сергей. — Возьмите с собой карту, чтобы не заблудиться.

Иван кивнул и подошёл к окну. Он смотрел, как снаружи, в непроглядной тьме, покачиваются ветви деревьев, похожие на костлявые руки, тянущиеся к стеклу. Дом жил своей маленькой, отчаянной жизнью. Он закрыл глаза. Завтра будет долгий день. И, возможно, последний, когда им ещё будет позволено вести себя так, будто они что-то контролируют. Иван прислушался к стрекоту сверчков, который вдруг оборвался, и понял — ночь только начинается, а вместе с ней начинается и их долгий, кровавый путь к выживанию.

Все разошлись по своим местам. Иван погасил лампу, проверил детей и сел у окна. Где-то в глубине души каждый понимал: впереди много трудностей. Но они не одни — и это давало силы двигаться дальше.

Глава 7

Первые лучи солнца, липкие и жёлтые, как янтарь, просачивались сквозь хвойные иглы, рисуя на земле искажённые, подёрнутые рябью тени. Роса превратила траву в скользкое, блестящее кладбище насекомых. Воздух казался слишком чистым, почти стерильным, как в операционной, где только что закончили мыть пол с хлоркой.

Иван проснулся первым. Он осторожно поднялся с жёсткого топчана, стараясь не потревожить спящих. Его тёмные волосы с заметной проседью слегка спутались, а глубокие морщины у глаз и высокий лоб подчёркивали следы пережитых испытаний. Волевой подбородок чуть дрогнул — он привычно потянулся, разминая затёкшие мышцы, и тихо вышел из дома.

Во дворе его взгляд сразу нашёл Сергея — тот сидел на скамье, сгорбившись, но в его позе не было безнадёжности. Скорее, это была поза человека, который наконец-то нашёл место, где можно просто посидеть. Смуглое лицо с небрежной щетиной, тёмные волосы, слегка вьющиеся на висках, — в нём и правда было что-то цыганское.

Иван подошёл бесшумно, остановился рядом и тоже посмотрел вдаль, на лес, окутанный утренней дымкой.

— Всё тихо? — негромко спросил он.

Сергей поднял глаза, слабо улыбнулся:

— Тихо. Ни звука. Ни шороха. Даже звери, похоже, сдохли или сбежали.

Он отхлебнул из кружки, поморщился — чай совсем остыл — и поставил её на скамью.

— Чай остыл? — спросил Иван, присаживаясь рядом. Дерево скамьи скрипнуло под ним — знакомый, домашний звук.

— Да черт с ним, с чаем. Ты посмотри, Ваня, — он кивнул на лес. — Ни звука. В городе утро всегда начиналось с гула, с сигналов машин, с этой вечной беготни. А здесь… здесь утро просто есть. Оно существует само по себе.

Иван прищурился, глядя на росу.

— Ты прав. Раньше я думал, что тишина — это отсутствие жизни. А сейчас кажется, что жизнь — это и есть тишина. Остальное — суета.

Сергей хмыкнул, поправил свои вьющиеся волосы и вдруг рассмеялся — тихо, беззлобно.

— Знаешь, я всю жизнь на «скорой» отпахал. Вечная гонка: мигалки, адреналин, чужие драмы. Думал, что без этого я — никто. А сейчас? Сейчас я радуюсь тому, что мы нашли пачку ржавых гвоздей. Мелочь, да? А чувствую себя королём.

— Это не мелочь, — серьёзно ответил Иван. — Это то, что держит наш мир. Мы с тобой как те дети, что строят шалаш в лесу. Нам не нужно много, нам нужно, чтобы крыша не текла.

Сергей кивнул, его взгляд смягчился.

— Марина вчера морс сварила. Из малинки. Я пил и вспоминал детство, когда мы к бабушке в деревню ездили. Вкус такой… забытый. Настоящий. С ней рядом как-то легче становится, Ваня. Она будто знает какой-то секрет, как не дать этому миру окончательно превратиться в гниль.

Иван посмотрел на друга. Он видел, как в Сергее просыпается что-то светлое, что-то, что он, казалось, похоронил в своей «бетонной коробке».

— Береги это, Серёга, — сказал Иван. — Сейчас это дороже золота.

— Буду, — просто ответил Сергей. — Знаешь, я ведь даже начал думать, что после всего этого… может, стоит попробовать что-то посадить? Ну, кроме картошки. Цветы, может? Глупо, конечно. Кому нужны цветы, когда вокруг разруха?

— А кому нужны мы, если мы забудем, что такое красота? — парировал Иван. — Так что сажай. Я помогу.

Сергей усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то цыганское, хитрое и одновременно глубоко печальное. Он провёл рукой по щетине, нервно потирая подбородок, как будто пытался спрятаться за своей рукой.

— Хорошо, что у нас с тобой, Ваня, никого не было в том городе, — произнёс Сергей. — По сути, нам нечего было терять. А вот Марина… Она мужа потеряла. Детишки — родителей. Лена с Санькой — у них родители в других городах остались. Неизвестно, как они это всё переживают.

Иван молча кивнул, засунул руки в карманы. Его широкие плечи чуть напряглись, когда он представил, каково это — знать, что где-то там, далеко, твои близкие могут быть в опасности. Он посмотрел на спящий дом, на окна, за которыми отдыхали товарищи.

— Да, — медленно произнёс он. — Нам, можно сказать, повезло в этом смысле. Никаких проводов, звонков, ожиданий… Чистые листы.

Сергей усмехнулся, но в усмешке не было радости:

— «Повезло» — странное слово тут. Но в чём-то ты прав. Я то вообще думал, что так и состарюсь один в своей маленькой квартирке, никому не нужный. В четырёх стенах, с котом, да и того нет… Поэтому и подработки стал чаще брать — хоть людей видеть, хоть какое-то дело, чтобы не сидеть одному. Одиночество всегда давалось мне тяжко.

Он помолчал, провёл рукой по волосам, взгляд его затуманился воспоминаниями.

— Света умерла, от этой... онкологии... Больше никого не полюбил. Казалось, что всё, жизнь остановилась. Думал, доживу свой век, буду тихо стареть, может, в какой-то деревне… А тут — бац! — эпидемия, хаос, а я вдруг понимаю, что впервые за долгие годы не один.

Иван положил руку на плечо Сергея:

— Знаешь, я тоже долго жил по принципу «ни к кому не привязываться». Но теперь… Теперь я вижу, что это не жизнь. Это просто существование. А сейчас у нас есть шанс построить что-то новое. Не просто убежище, а семью. Настоящую.

Сергей кивнул, выпрямился, расправил плечи:

— Ладно, философ. Пойду воды принесу. А то скоро солнце припечёт, и работать станет тяжелее. Марина обещала на обед что-то особенное придумать.

Иван кивнул, провожая его взглядом. Он чувствовал, как внутри него тоже разливается покой. Всё хорошо. У них есть дом, есть еда, есть надежда. Он достал сигарету, задумчиво покрутил её в пальцах, затем закурил. Пара глубоких затяжек — и он затушил сигарету о край пепельницы, которую смастерил из старой консервной банки, убрал остаток обратно в пачку и спрятал её в карман.

Сергей, набрав воды из колодца, умылся, смахнув капли с лица, и направился к домику — ему нужно было хоть пару часов поспать после ночного дежурства. Его коренастая фигура чуть покачивалась от усталости, но на лице читалось странное, почти непривычное умиротворение.

Иван проводил его взглядом и подошёл к калитке, где лежал старый потёртый рюкзак, он поднял его и начал проверять ремешки, когда за спиной скрипнула дверь. Крис вышла на крыльцо, выглядя так, будто всю ночь проспала в мешке с цементом. Её рыжие волосы торчали во все стороны, а на щеке все ещё красовался отпечаток от пледа, но взгляд был острым, как бритва.

Она натянула медицинскую жилетку, которая висела на ней, как парашют, и смерила Ивана взглядом, полным скепсиса.

— Ты что, собрался с этой хренью идти? — она ткнула пальцем на старый, потёртый рюкзак. — Выглядит так, как будто сейчас рассыпется в твоих руках.

Иван даже не обернулся. Он медленно проверил молнию на рюкзаке и хмыкнул.