Диагноз - апокалипсис. Книга 1

Здесь, на этой подстанции, Иван провёл лучшие годы своей жизни. Здесь они обсуждали смены за кружкой дешёвого кофе, здесь Сергей доводил до белого каления диспетчеров, здесь рождались их маленькие внутрибригадные шутки. Это была его единственная, настоящая семья — не кровная, но спаянная общими бессонными ночами, литрами адреналина и тем особым, циничным юмором, который доступен только тем, кто слишком часто смотрел смерти в глаза.

Сейчас в боксе стояло только две машины. Двери распахнуты, как вырванные с мясом створки окон. Из одной машины на бетон вывалилась медицинская укладка, её содержимое — окровавленные бинты, ампулы, таблетки — было растоптано, превращено в липкую кашицу. В другой машине на сиденье виднелся бурый отпечаток ладони.

Иван почувствовал, как к горлу подкатил ком. Не страх, нет. Это была острая, колючая боль утраты, смешанная с иррациональным желанием закричать. «Где вы все? Где вы?». Его мысли метались, как затравленные зверьки. Ему казалось, что если он сейчас обернётся, то увидит их — живых, ворчащих на начальство, смеющихся. Но бетон был пуст. Только тишина, звенящая, как натянутая до предела гитарная струна.

Он поднялся по лестнице, держась за перила. Его пальцы, привыкшие чувствовать пульс, теперь нащупывали лишь холодный металл, покрытый чем-то вязким.

На втором этаже хаос стал абсолютным. Шкафы выворочены, опрокинуты. Картотеки — тысячи листов с диагнозами — разбросаны, как осенние листья в шторм. Мониторы с разбитыми экранами смотрели на него, как слепые глазницы черепов. Иван замер. Его сознание заблокировалось, пытаясь переварить масштаб разрушения. Он завис, чувствуя, как реальность вокруг истончается, становится картонной декорацией в безумном театре. Он не слышал, как скрипнула половица за спиной. Он не слышал сбивчивого, клокочущего дыхания.

Он был слишком глубоко внутри своей боли, чтобы заметить, как тени в углу ожили.

Валентина Петровна появилась из темноты не как человек, а как кошмар, сошедший со страниц дешёвого чтива. Когда-то она была женщиной, которая помнила дни рождения всех сотрудников. Она была душой этой подстанции — женщиной, чья жизненная сила могла бы питать небольшой город. Высокая, статная, с жёстким взглядом светлых глаз, которые могли пригвоздить к месту любого нарушителя дисциплины, она была той самой «бой-бабой», про которых говорят: на таких вся Россия держится. В её голосе, звучавшем в рации, всегда чувствовалась сталь, но стоило ей закончить смену, как эта сталь плавилась, превращаясь в неиссякаемый источник тепла.

Она знала про каждого всё. Кто с кем встречается, у кого болеет кошка, кто сегодня не выспался из-за бессоницы. Но больше всего она любила даты. В её большом блокноте, обклеенном старыми наклейками, были записаны дни рождения всех — от санитаров до водителей.

Иван до сих пор помнит свой первый год работы. Тогда он был совсем мальчишкой — дёрганым, замкнутым, привыкшим к тому, что дни рождения — это просто очередные 24 часа, которые лучше пропустить. В тот день он пришёл на смену, ожидая обычного прессинга и тяжёлых вызовов.

Но после смены Валентина Петровна просто сказала: «Никуда не уходи».

Она выгнала всех в столовую, где уже стоял стол, ломившийся от домашней выпечки. Для Ивана это был первый в жизни праздник, настоящий, с тортом и неловкими, но искренними поздравлениями. Он тогда перебрал — кажется, кто-то принёс самодельное вино, — и отрубился прямо на диване в комнате отдыха.

А проснулся он от того, что по телу разливалось уютное тепло. Сквозь тяжёлую, пьяную пелену сна он почувствовал прикосновение — нежное, почти материнское. Валентина Петровна накрывала его пледом, поправляя край, чтобы не дуло. Он помнил тепло её рук, сухих, пахнущих мылом и корицей, и её тихий, почти невидимый шёпот: «Спи, сынок, завтра будет трудный день». Рядом, на тумбочке, стояла кружка с ледяной минералкой — она знала, что с утра его будет мучить жажда.

И вот теперь... Её лицо — маска из серой кожи, перетянутой вздувшимися венами — рванулось к нему. Она не издала ни звука, лишь сухой шелест, похожий на трение сухой бумаги о наждак.

В последнюю долю секунды, когда тень уже накрыла его. Иван почувствовал на своей шее ледяное, омерзительное прикосновение. Мир на мгновение окрасился в черно-белые тона, прежде чем инстинкты, погребённые под слоями шока, вышвырнули его обратно в реальность. Она была рядом — запах гнили, исходящий из её рта, был так силён, что Иван почувствовал его вкус на языке. Это был вкус самого конца.

Иван летел в бездну, прямо в разверзнутую пасть Валентины Петровны. Её пальцы, сухие и жёсткие, как когти стервятника, впились в его плечи, вдавливая в пол. Он видел всё в пугающих деталях: как треснула кожа на её переносице, как под эпидермисом, словно под плёнкой, перекатывались крошечные, ритмично пульсирующие комочки. Это была не просто болезнь, это была биологическая колонизация.

— Тёть Валь, очнитесь! — его голос прозвучал жалко, тонко, как у школьника, которого зажали в углу дворовые хулиганы.

Она не ответила. Она издала звук, похожий на попытку проглотить щебень. Её челюсть, вывернутая под невозможным углом, рванулась к его горлу. Смерть пахла старой могилой и сырым мясом. Иван упирался ладонями в её грудь, чувствуя, как под форменной рубашкой, бьётся не сердце — а какая-то бешеная, механическая пульсация.

И вдруг — БАХ.

Воздух в коридоре взорвался. Удар пришёл точно в цель.

Лена действовала инстинктивно. Она вложила в этот замах всё своё отчаяние, весь парализующий страх последних часов. Пожарный топор, тяжёлый, сбалансированный кусок стали, описал дугу и с влажным, омерзительным хрустом вошёл в череп Валентины Петровны, чуть выше левой височной кости.

Череп подался, словно перезревшая тыква под молотом. Женщина дёрнулась в конвульсии, её когтистые пальцы на мгновение сжали плечи Ивана с такой силой, что он услышал, как захрустели его собственные кости. А затем она обмякла.

Иван, всё ещё придавленный тяжестью её тела, почувствовал, как на его лицо, на воротник формы, на руки хлынуло что-то горячее. Эта была кровь — густая, тёмно-вишнёвая, почти чёрная. Но она не была однородной. Вместе с ней из глубокой раны на него выплеснулись странные, пульсирующие сгустки.

Это были они. Микроскопические, переплетённые в плотные клубки нити, похожие на бледных, прозрачных червей.

Они выпали на лицо Ивана, на его куртку, на пол вокруг. Иван застыл, боясь даже моргнуть. Он смотрел, как существа, ещё секунда назад яростно извивавшиеся в глубинах мозга Валентины Петровны, коснувшись воздуха и его кожи, внезапно замерли. Они дёрнулись, свернулись в крошечные спирали и... умерли. Они просто превратились в безжизненные, бесцветные волокна, в сухой осадок, лишённый той дьявольской энергии, которая заставляла тело диспетчера двигаться.

Иван медленно оттолкнул от себя обмякшее тело. Оно скатилось с него, как пустая оболочка.

Лена стояла в двух шагах. Топор выпал из её рук, звонко ударившись о пол. Она смотрела на свои ладони, на края своей формы, забрызганные этой дрянью. И вдруг её прорвало.

— Я... я её... — голос Лены превратился в сдавленный визг. — Я убила её, Иван Петрович! Я убила... она же была добрая... она же...

Она повалилась на пол, свернувшись калачиком рядом с тем, что осталось от Валентины Петровны. Она не могла перестать плакать. Каждый вдох был похож на попытку вдохнуть битое стекло.

— Тише, — Иван, всё ещё покрытый этой липкой, чёрной смесью, поднялся на дрожащие ноги. Он подошёл к ней, но не решался коснуться — его руки были испачканы смертью. — Лена, посмотри на меня. Ты не её убила. Её не стало уже давно. Ты просто освободила её от этого... от этого паразита.

Он посмотрел на свои ладони. В свете тусклой лампы погибшие черви казались просто нитками мусора, но Иван знал: это была причина гибели города.

— Она бы меня убила, Лен, — тихо добавил он, глядя на девушку, которая всё ещё рыдала, обхватив себя за плечи. — Ты спасла мне жизнь. Дыши. Нам нужно уходить... иначе всё это... всё это было зря.

Он протянул ей руку — чистую, нас сколько это было возможно — и Лена, всхлипнув в последний раз, ухватилась за неё. Её ладонь была ледяной, а веснушки на лице казались теперь единственным ярким пятном в этом сером, умирающем мире.

Из-за опрокинутого шкафа, как из норы, показалась голова Саши — худой, щупленький, почти прозрачный в этом полумраке. Его русые волосы, вечно торчащие в разные стороны, напоминали гнездо, сбитое неопытной птицей. На нём была чёрная футболка с блёклым красным крестом на груди, сиротливо смотревшимся на фоне его бледности, и нелепые василькового цвета, узкие штаны, которые в сочетании с ярко-голубыми кроксами делали его похожим не на медика, а на перепуганного клоуна, сбежавшего из цирка. На поясе болталась сумочка, которая, казалось, была единственной вещью, дававшей ему хоть какое-то чувство защиты.

Он стоял, втянув голову в плечи, серо-зеленые глаза, маленькие и бегающие, судорожно сканировали коридор, не задерживаясь ни на чём надолго.

— Вы... вы её убили? — голос Саши был писклявым, полным предательского, липкого страха. Он сделал шаг вперёд, но тут же отпрянул, увидев на полу кашу из гнилой крови и червей возле головы Валентины Петровны.

— Боже, Иван Петрович, это же Тётя Валя! Мы что, теперь... мы что, теперь будем убивать своих?

— Саш, заткнись, — холодно бросил Иван, пытаясь собраться с мыслями, которые роились в его голове. Горе, гнев, страх — все это навалилось на Ивана, будто его придавило тяжёлой надгробной плитой.

— Я... я опоздал на десять минут, — голос Саши дрогнул, срываясь на ультразвуковой писк. — Дали вызов, мы погнали, всё было нормально... А потом, позвонила Валентина Петровна! Она кричала, что мы должны вернуться, что происходит что-то ужасное.

Саша нервно сглотнул, его пальцы до боли вцепились в ремешок сумочки. Он посмотрел на Ивана, потом на Лену, и в его глазах, на фоне грязной, испачканной в чём-то тёмном футболки, мелькнул искренний, первобытный ужас.

С нами был Пашка, — прошептал он, и голос его, прежде дрожащий, вдруг стал почти безжизненным. — Водитель. Вы же знаете его, он всего пару смен отработал, наш ровесник, улыбчивый такой...

Саша на секунду зажмурился, словно пытаясь стереть картинку, застывшую на сетчатке.

— Когда мы заехали на территорию подстанции, Пашка вышел первым. Вокруг был какой-то пиздец, он хотел спросить, что случилось. А потом мы увидели... увидели, что люди странно выглядят, как чудовища. Все наши коллеги бродили вокруг, но это были уже не они. Пашка... он просто побледнел, бросил ключи и побежал. Он закричал что-то, нелепое такое, про «маму»...

Лена, всё ещё сидевшая на полу, всхлипнула и перехватила инициативу, её голос звучал срывающимся шёпотом:

— Он побежал к забору, и я... я видела, как те, заражённые — те, что уже потеряли человеческий облик — все как один обернулись. Они не смотрели на нас, Иван Петрович. Они смотрели на Пашу. Десятки... они сорвались с места. Это была лавина. Они гнались за ним, как свора голодных гиен.

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— Я так испугалась, что не могла пошевелиться. Мы с Сашей просто стояли, вцепившись друг в друга, а этот гул... этот топот ног... он заполнил всё. Они побежали за ним и это ... Это спасло нас. Мы рванули к входу, заскочили внутрь и забаррикадировались в кабинете старшего.

Саша судорожно выдохнул, его маленькие серо-зеленые глаза снова забегали по стенам.

— Я слышал, как он кричал там, за воротами, — добавил он совсем тихо, и его голос сорвался на хрип. — И я не пошёл. Я ничего не сделал. Я просто задвинул стол и надеялся, что они не вернутся. Мы бросили его, Иван Петрович.

Лена закрыла лицо руками, её плечи снова мелко затряслись. Тишина, повисшая в коридоре, была тяжёлой, свинцовой. Тетерь, когда правда была озвучена, стало понятно почему Саша так отчаянно цепляется за свою сумочку и почему Лена с такой пугающей готовностью схватила топор — в этом мире выживет не тот, кто был смелым, а тот кто первый успеет захлопнуть дверь перед лицом смерти.

В этот момент лестница отозвалась тяжёлыми шагами. На площадку вышли Сергей и Марина, которая побоялась оставаться одна в машине. Сергей, обычно скупой на эмоции, замер увидев перед собой Ивана, Лену, Сашу и бездыханное тело Валентины Петровны.

Его взгляд упал на чёрную кровь, на странные, застывшие комки паразитов, и его лицо мгновенно пошло серыми пятнами.

— Валя... — прошептал он. Это не было вопросом. Это было признанием краха всей его вселенной.

Сергей сделал шаг вперёд, его коренастые плечи дрогнули. Он опустился на колени перед телом женщины, с которой десятки лет делил тяготы ночных дежурств. Он протянул дрожащую руку и коснулся её плеча — так, словно боялся, что она сейчас откроет глаза и накричит на него за то, что он опоздал.

— Валя... Валя, нет... — из его горла вырвался звук, похожий на скулёж подстреленного пса. По щекам , некрасиво и открыто, потекли крупные слёзы. Он раскачивался из стороны в сторону, закрыв лицо руками. — Мы же только вчера... мы же кофе... мы же хотели сходить на шашлык...

Марина застывшая в проходе, прикрыла рот ладонью, подавляя крик.

— Не трогайте! — Саша вдруг дёрнулся, его кроксы нелепо скрипнули по линолеуму. Он отступил к стене, прижимая к себе поясную сумку как щит. — Не трогайте её Сергей! Вдруг это заразно?! Вы видели, что из неё вытекло?! Мы все станем такими, мы все...

— Заткнись! — рявкнул Сергей, поднимаясь. Он не был выше саши, скорее чуть ниже, но в его глазах , красных от слёз горела такая ярость, что фельдшер вжался в стену, превратившись в ещё более жалкое подобие человека. — Она человеком была с большой буквы! Ты понимаешь, что такое — быть человеком? А ты... ты как крыса! Сидел в углу, пока она здесь...

— Мне страшно! — взвизгнул Саша, закрывая лицо руками. — Я просто хочу жить! Почему вы все такие герои, а я... я так не могу!

Иван выпрямился, и в его взгляде, который ещё минуту назад был затуманен болью, теперь застыла сталь. Он был здесь единственный, кто ещё удерживал реальность на плаву.

— Хватит! — его голос, низкий и твёрдый, разрезал хриплые рыдания Сергея, как нож. — Валя бы не хотела, чтобы мы здесь сгнили. Вы слышите? Военные не будут играть в «сортировку». Через час город станет огненным кольцом. Если мы хотим выжить, время на нытьё у нас нет.

Сергей вздрогнул, вытер рукавом лицо, перепачканное слезами и пылью, и медленно поднялся. В его глазах все ещё горела тоска, но ярость уже сменилась сухой решимостью.

— Воду, — скомандовал Иван, глядя на Сашу, который все ещё дрожал, вцепившись в свою сумочку. — Саша, приди в себя! В столовой холодильник. Там были соки, вода, продукты, которые ещё не успели испортиться. Лена, собирай всё, что найдешь съедобного: консервы, печенье, хлеб. Хватайте всё, что не требует готовки. Сергей, Марина — проверьте комнаты. Нам нужны пледы, сменная одежда, фонари. Любая мелочь может стать решающей.

Слова Ивана подействовали как нашатырь. Страх никуда не делся, он просто отошёл на второй план, уступив место животному инстинкту самосохранения. Саша, суетливо сглотнув, рванул в сторону столовой, едва не выронив свою сумочку. Лена, по-прежнему бледная, но уже уверенная, двинулась следом.

— Грузим всё в нашу «Газель», — добавил Иван. — Сергей, за руль. Ты знаешь город как свои пять пальцев, ты лучше выведешь нас через промзону, чем кто-либо другой.

Сергей кивнул, его коренастая фигура напряглась. Он подошёл к Марине, взял её за руку — крепко, до побелевших костяшек — и они вместе ушли вглубь кабинетов.

Через пятнадцать минут подстанция ожила суетливым, нервным движением. Они вернулись к машине, нагруженные сумками, бутылками воды, коробками с едой и ворохом вещей. Всё это свалили в салон «Газели».

— По местам! — скомандовал Иван.

Сергей прыгнул на водительское сиденье, тяжело дыша, и с силой вставил ключ в замок зажигания. Иван занял место рядом, на пассажирском кресле, бросив тревожный взгляд на Лену — она устроилась посередине, между ним и Сергеем, вцепившись в свои колени. Марина и Саша залезли в салон, забившись вглубь кучи вещей, среди которых уже маячили медицинские укладки и ящик с бутылками воды.

— Поехали, — тихо, но твердо сказал Иван, глядя на часы.

Двигатель «Газели» взревел — звук, который в наступившей тишине показался оглушительным выстрелом. Машина рванула с места, оставляя позади склеп, в который превратилась их жизнь. Сергей вёл уверенно, его крепкие руки на руле казались единственным якорем в этом мире, который стремительно катился в бездну.

Как только они выехали на центральную улицу, тишина в салоне стала невыносимой. Она давила на уши, густая и липкая, как смола. И в этой тишине, словно в старом, заезженном кинопроекторе, перед глазами каждого начали всплывать картинки — обрывки того мира, который только что схлопнулся, как карточный домик.

Сергей, сжимая руль так, видел, как в кабинете диспетчера на Рождество они все вместе пили чай с лимоном, а Валя — живая, шумная, с глазами, светящимися от тепла — смеялась над его неуклюжей попыткой рассказать анекдот. Он видел лицо водителя Лёхи, который два дня назад сиял от радости, получив первую зарплату, и угощал всех дешёвым печеньем.

Лена, сидевшая между мужчинами, смотрела в окно, где мимо проносились горящие остовы машин. Ей вспомнилось, как она, двадцатилетняя девчонка, впервые переступила порог подстанции. Она помнила запах дешёвого кофе, который всегда стоял в коридоре, и то, как Валентина Петровна по-матерински поправила ей воротник формы: «Не бойся, девочка. Мы тебя всему научим».

Они бросили их. Всех.

В мыслях Ивана мелькали лица тех, кто сегодня не пришел на смену: вот сидит дома старый фельдшер Михалыч, скорее всего, пьет свой утренний чай, не подозревая, что снаружи мир превратился в инфернальный зоопарк; вот диспетчер Оля, у которой сегодня выходной, наверное, играет с дочкой на даче… Они были живы... Может быть им удастся выжить в этом кошмаре. А все остальные — те, с кем Иван делил хлеб, кому доверял спину, кого учил ставить капельницы — остались там, за спиной, став частью легиона гниющих теней.

Они стали призраками своего собственного прошлого.

Марина в салоне тихо зарыдала, прижавшись к плечу Саши, который сидел, обхватив голову руками. В памяти всплывали фрагменты: шумные пересменки, поздравления с праздниками, даже глупые споры из-за графика отпусков. Всё это теперь казалось невероятным, почти сказочным сном, который прервался резким звонком будильника, оповещающим о начале конца света.

— Прощайте, — прошептал Сергей, и его голос, хриплый и надломленный, утонул в рокоте двигателя.

Это было прощание не с людьми. Это было прощание с человечностью. Они оставляли позади не просто подстанцию — они оставляли там свои души, свои надежды и ту версию себя, которая ещё верила, что если ты делаешь добро, мир ответит тебе тем же.

Город впереди уже превращался в огненную преисподнюю. Чёрные столбы дыма тянулись к небу, как когтистые пальцы, пытающиеся удержать уходящий свет. «Газель» неслась вперёд, маленькая точка в океане хаоса, а внутри неё сидели люди, которые только что осознали: они — последние. Последние, кто помнил, как пахнет кофе в столовой, как звучит смех Валентины Петровны и что значит быть живым до того, как этот мир окончательно сжёг сам себя в безумном приступе первобытной ярости.

Впереди был мост. А за ним — тьма. И больше ничего.

Глава 4

Воздух был пропитан тяжёлой, удушливой духотой — время замерло на отметке 10:30 утра. Но это не был привычный, бодрый утренний свет. Солнце, висевшее высоко в зените, казалось блёклым и больным, едва пробиваясь сквозь пелену чёрного дыма, который застилал небо над городом, превращая утро в подобие грязных, серых сумерек. Город умирал, и его агония была слышна в каждом грохоте, доносившемся из центра, где военные бомбардировщики, словно стальные стервятники, методично превращали кварталы в месиво из бетона и разлагающейся плоти.

Иван чувствовал запах — сладкий, приторный, как перезревшая гниль, смешанная с жжёной резиной и озоном. «Газель» неслась вперёд, дрожа всем корпусом, словно у неё в груди билось больное, перепуганное сердце. Внутри, в тесном пространстве, набитом канистрами, аптечками и липким от пота страхом, было не продохнуть. Сергей сидел за рулём, его коренастая фигура была напряжена до предела, а лицо — мокрая от пота маска сосредоточенности. Рядом с ним, вжавшись в сиденье, сидела Лена. Её веснушки на фоне мертвенно-бледной кожи казались брызгами засохшей крови. В салоне, среди хаоса вещей, Марина прижималась к дрожащему Саше, который всё еще судорожно сжимал свою поясную сумочку, как талисман, способный защитить от самой смерти.

Сергей резко ударил по тормозам — «Газель» клюнула носом, заставив всех в салоне вжаться в сиденья. Впереди мост был наглухо заблокирован. Хаотичное нагромождение брошенных автомобилей — седаны, фургоны, покинутые в приступе животной паники — превратили выезд в кладбище железа.

У самого заграждения копошилась толпа. Человек сорок, измученных, перепачканных копотью и страхом, суетились вокруг баррикады. Их лидер, коренастый мужчина в потёртой байкерской куртке, увидел приближающуюся машину и выскочил на середину дороги, энергично размахивая руками.

— Стоять! — рявкнул он, когда Сергей затормозил в паре метров.

Иван, не дожидаясь приглашения, толкнул дверь и вышел. Воздух сразу ударил в ноздри смесью бензина и чего-то ещё более неприятного. Лидер в куртке подбежал к нему, его глаза, обведённые тёмными кругами недосыпа, лихорадочно блестели.

— Не суйтесь дальше! — выпалил он, не здороваясь. — Проезда нет. Народ побросал тачки, когда начался этот ад, и теперь это мертвая петля. Мы здесь уже час пытаемся расчистить коридор, но нас мало, а они… — он дернул головой в сторону горизонта, где над центром города поднимались багровые столбы дыма. — Они скоро будут здесь. Слышите?

В тишине, наступившей после выключения двигателя, донёсся приглушённый, утробный рокот. Взрывы. Тяжёлая авиация утюжила город, превращая кварталы в пыль.

— Если поможете растащить эти груды металла, — мужчина указал на центральную часть затора, — мы сможем спастись. Но времени — кот наплакал. Тридцать минут, максимум сорок, и мы окажемся в капкане.

Иван обернулся к машине. Сергей уже выходил, хмуро оглядывая фронт работ.

Час работы превратился в вечность, наполненную скрежетом металла и грохотом разрывов. Иван валился с ног, его лёгкие горели, словно он вдыхал не воздух, а раскалённую крошку кирпича. Перед глазами плыло: реальность распадалась на фрагменты, как дешёвая киноплёнка, подпалённая сигаретным окурком.

Он огляделся. Мост превратился в живой муравейник отчаяния. Здесь были женщины, прижимавшие к себе кули с вещами; старики, чьи глаза выражали лишь старческое смирение перед неизбежным; дети, чьи крики тонули в гуле бомбёжек. И среди этого хаоса он увидел нечто, заставившее его на миг усомниться в собственном рассудке.

Саша. Тот самый трусливый, нелепый фельдшер в кроксах. Он наконец отпустил свою драгоценную поясную сумочку. Весь чумазый, с разводами копоти на бледных щеках, он вцепился в бампер седана тощими руками и толкал его с такой яростью, будто пытался вытолкнуть сам ад из своей жизни. Его кроксы скользили по залитому маслом асфальту, но он не останавливался.

— Давай, еще чуть-чуть! — хрипел мужчина в куртке, чей голос теперь звучал как предсмертное карканье.

Группа выживших — те, в ком ещё теплилась искра жизни, — вооружились тем, что попалось под руку. Арматура, куски выхлопных труб, обломки зеркал. Они стали стеной. Но орда заражённых, притянутая звуками взрывов и запахом пота, уже накрывала их, как чёрная приливная волна.

Иван видел, как справа от него один из «них» вцепился в мужчину. Раздался хруст, короткий вскрик, который тут же оборвался хлюпающим звуком — и вот уже бывший человек сам стал частью наступающего стада. Крик затих, сменившись утробным рычанием.

Проезд был почти свободен. Оставались считанные метры до прорыва.

Иван краем глаза выхватил сцену, которая навсегда выжглась в его памяти, как клеймо. Женщина. Она стояла в метре от него, вцепившись в руку шестилетнего мальчика. Ребёнок плакал, его тонкий голосок, казалось, прорезал даже грохот самолётов. Она отвернулась на секунду, чтобы подхватить сына на руки, сделать рывок к ближайшей машине...

Иван увидел, как из-за перевёрнутого автобуса хлынула толпа. Это было не просто стадо — это был монолит гниющей плоти. Он хотел сделать шаг вперёд, выставить монтировку, крикнуть, чтобы они бежали, но ноги были как свинцовые.

Было поздно.

Заражённые накрыли их, как чёрная лавина. Иван лишь на миг успел увидеть искажённое ужасом лицо матери и маленькую ладошку, тянувшуюся в пустоту, прежде чем на них обрушилась масса обезумевших тел. Он резко отвернулся, чувствуя, как внутри него что-то окончательно рвётся — тонкая нить, державшая его человечность.