Диагноз - апокалипсис. Книга 1

— В МАШИНУ! — взревел он, и голос его сорвался на животный крик, перекрывая даже рёв моторов. — ВСЕ В МАШИНУ, ЖИВО! МЫ УЕЗЖАЕМ!

Сергей уже держал дверь «Газели» открытой. Лена, Марина, Саша — они ввалились внутрь, не глядя назад, охваченные тем же ледяным ужасом. Иван запрыгнул последним, чувствуя, как чьи-то холодные, липкие пальцы едва не коснулись его ноги.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая их от криков, хруста костей и запаха смерти. Сергей ударил по газам. «Газель» рванула с места так, словно сама смерть гналась за ней по пятам. Все внутри были сплошным комом из чужой крови, чёрной копоти и безумного, трясущегося страха. Они тяжело дышали, хватая ртом воздух, который был пропитан гарью до такой степени, что жёг лёгкие.

Иван не смотрел в зеркала. Он просто смотрел вперёд, в бесконечную, пылающую дорогу, зная, что в этом мире больше нет места ни дням рождения, ни спасению. Остался только путь через ад, который они теперь везли с собой внутри.

Прошло не больше десяти секунд после того, как колеса окончательно покинули бетонное покрытие моста. А потом мир перестал существовать.

Оглушительный, чудовищный грохот ударил по перепонкам так, что Ивана на мгновение ослепило. Заднее стекло «Газели» — единственное, что связывало их с тем, что осталось позади — пошло веером мелких, как чешуя, трещин. Уши заложило, превратив окружающий мир в звенящую пустоту.

Иван и Сергей одновременно дёрнулись к зеркалам заднего вида.

Мост, который секунду назад был последней нитью, связывающей их с цивилизацией, просто исчез. Опоры, словно подкошенные косой гиганта, сложились, и многотонные конструкции вместе с машинами, людьми и тем «стадом», которое только что пожирало их надежды, рухнули в мутную, взбаламученную воду реки. Это было не кино. Это был кошмар, от которого нельзя было проснуться: огромные куски асфальта уходили под воду, унося с собой крики, которые вмиг захлебнулись в рёве падающих обломков.

Несколько долгих мгновений в машине царила гробовая тишина. Только гул в ушах и прерывистое, свистящее дыхание Саши, который всё ещё сжимал в руках кусок арматуры, словно это был святой крест. Его пальцы, белые от напряжения, мелко дрожали, а глаза смотрели в одну точку на отражение себя в окне — там, где ещё недавно была его сумочка, его мир, его безопасность. Сейчас там не было ничего.

Марина, сидевшая рядом, не плакала. Она лишь сильнее вцепилась в локоть Саши, будто искала в этой худенькой, костлявой фигуре подтверждение тому, что они всё ещё существуют в реальности, а не в коллективном бреду.

Сергей, чьи руки на руле дрожали так, что машину слегка водило из стороны в сторону, первым нарушил молчание. Его голос звучал хрипло, будто он жевал песок.

— У меня… у меня дача есть, — выдавил он, глядя на дорогу перед собой пустыми глазами. — Километров восемьдесят отсюда. Глушь. Там поселок почти заброшенный, мы с отцом последний раз были три года назад, когда крышу чинили… Там людей почти нет, одни старики, да и те, наверное…

Он сглотнул, пытаясь подавить подступивший к горлу ком.

— Это лучший вариант, — быстро вставил Иван. Он чувствовал, как от ответственности у него ломит затылок. — Если там тихо, мы сможем переждать. А если нет… по крайней мере, нас не сожгут вместе с этим городом.

Саша, до этого молчавший, вдруг судорожно выдохнул.

— Дача… да, давай на дачу. Лишь бы подальше отсюда. Лишь бы… подальше.

Лена молчала, прижавшись затылком к сиденью. Она видела в зеркале, как речная вода смывает последние следы того ада, из которого они только что выбрались.

— Едем, — скомандовал Иван, положив руку на плечо Сергея. — Сергей, веди. Не сворачивай. Нам нужно уйти с основных дорог, пока военные не начали прочёсывать периметр.

Сергей кивнул и вдавил педаль газа. «Газель» понеслась вперёд, подальше от дымящихся руин, оставляя позади город, ставший могилой для тысяч, и устремляясь в сторону дачного посёлка, где, как они отчаянно надеялись, их не найдёт ни зараза, ни огонь. Восемьдесят километров. Восемьдесят километров неизвестности в мире, который, казалось, сошёл с ума окончательно и бесповоротно.

Глава 5

«Газель» шла по разбитому асфальту, выплёвывая из выхлопной трубы облака едкого сизого дыма. Город остался позади, превратившись в далёкое, нереальное зарево, но воздух здесь, вдали от центра, был ничуть не лучше. Он был густым, тяжёлым, пропитанным запахом пыли и странной, тревожной тишины, от которой уши закладывало сильнее, чем от рёва самолётов.

Датчик топлива лениво качнулся и лёг на красную отметку. Сергей вдарил кулаком по рулю — звук получился глухим, безнадёжным.

— Топливо на нуле, — прохрипел он, не глядя на остальных. — Километра два, от силы три, и мы встанем. Дальше только пешком.

Иван, сидевший рядом, потер лицо, оставляя на коже грязные разводы копоти. Он посмотрел в салон, через маленькое окошко. Марина сидела в салоне, обхватив плечи руками, Саша невидящим взором уставился в пол, а Лена… Лена просто смотрела в окно, словно ждала, что за очередным поворотом появится другой, «нормальный» мир.

— Ищи место для остановки, — приказал Иван. — Нам нужно топливо. И небольшой отдых. Если где-то стоит брошенная машина, у которой ещё не слили бак — это наш единственный шанс.

Машина ползла по обочине, словно раненый зверь. Впереди, почти сливаясь с придорожной пылью, показался «Опель». Он стоял одиноко, безмолвный свидетель чьей-то прерванной попытки бегства. Машина выглядела почти целой, если не считать чёрных, разбрызганных по дверям пятен, похожих на подсохшую нефть.

Сергей вышел первым. Иван следовал за ним, сжимая монтировку.

Все выглядело подозрительно тихо. Слишком тихо. У обочины, свернувшись в неестественный, почти эмбриональный комок, лежала женщина. Её беременный живот казался огромным, почти чужеродным на фоне худого тела. Кожа приобрела серовато-синюшный оттенок, словно жизнь покинула её задолго до того, как тело коснулось асфальта. Вокруг — лужа густой, запекшейся крови, а в голове… Иван поморщился. Голова была пробита кирпичом, который лежал здесь же, испачканный в сером веществе. Это не было делом рук «заражённых». Это было делом рук людей, которые, видимо, решили, что так — «гуманнее».

Сергей замер, не в силах оторвать взгляд. В луже запёкшейся крови было нечто, уже потерявшее волю к жизни. Это были те самые «нити» — полупрозрачные, белесые существа, которые они видели в ране Валентины Петровны. Они выглядели как обрывки спутанной лески или варёной лапши, выброшенной на берег. Лишённые своего пульсирующего ритма, они безжизненно лежали в тёмной жиже, вытекшей из проломленного черепа вместе с последними остатками жизни.

Иван подошёл следом и почувствовал, как к горлу подкатывает жёлчь. Один из таких червей, длинный, тонкий, как человеческий нерв, прилип к забитому кирпичу, валявшемуся рядом. Он выглядел, как пересохший, безжизненный волосок, который больше не подавал признаков движения.

— Боже... — выдохнул Иван, едва сдерживая рвотный позыв. — Они... они вытекли вместе с мозгом.

Самое ужасное было осознание того,ч то всё это время женщина, возможно, была в сознании, пока внутри неё творился этот биологический кошмар. А теперь — лишь пустая оболочка и дохлые, вытекшие черви, напоминающие отходы какой-то чудовищной лабораторной операции.

Сергей сглотнул, пытаясь прийти в себя. Он уже хотел отойти, как вдруг услышал всхлип — доносился он из салона машины.

Он подошел к окну, заляпанному грязью. За стеклом, в тесной ловушке металла, сидел мальчишка лет десяти. Пухлый, со светлыми волосами, он прижимал к груди руки, а по его щекам текли прозрачные ручейки слез, оставляя чистые полоски на пыльном лице.

— Мама… — прошептал он, глядя прямо в глаза Сергею.

— Вань! — голос Сергея сорвался, превратившись в хрип. — Тут… тут дети.

Там, в тесной ловушке металла, сидели трое.

Мальчик, пухлый, лет одиннадцати, съежился на переднем сиденье. На нем была нелепая голубая футболка с котиком и бежевые шорты, которые теперь казались издевательством над всем происходящим. Его светло-рыжие волосы прилипли к потному лбу, а глаза-льдинки были красными от слез. Он трясся, как осиновый лист, и смотрел на Сергея с таким вселенским ужасом, словно тот был монстром из его худших снов.

Рядом с ним, словно живой щит, сидела старшая девочка. Пятнадцати лет, взгляд янтарно-карих глаз — тяжёлый, как свинец. Она была похожа на маленькую бунтарку в своей чёрной футболке с логотипом «Нирваны» и широких джинсах. Несмотря на то, что её массивные кроссовки были покрыты слоем дорожной пыли, а рыжие волосы спутались в колтуны, в её осанке было что-то, от чего даже у Ивана невольно выпрямилась спина. Она не плакала. Она охраняла.

А рядом с ней, вжавшись в обивку, как привидение, застыла вторая девочка, лет двенадцати. Белые, как лен, волосы и пронзительные голубые глаза, которые смотрели сквозь взрослых, словно она видела не их, а саму смерть. Её белая футболка была небрежно испачкана сажей, на худых запястьях пестрели яркие фенечки — осколки прежней жизни. Она молчала. Была статуей, окаменевшей от шока.

Иван подошёл, стараясь не смотреть на обочину, где в луже крови догнивали остатки паразитов. Он медленно опустился на корточки, стараясь выглядеть как можно менее угрожающим.

— Эй, ребята, — начал он, чувствуя, как внутри всё сжимается от одного вида этого детского ужаса. — Мы не... мы не заражены. Давайте мы вам поможем.

Мальчик в ответ только громче зашмыгал носом, уткнувшись лицом в колени. Он боялся. Боялся всего: людей, монстров, шороха ветра. Он был олицетворением всего того, что должно было остаться в детстве, но теперь оказалось вышвырнуто в мир, где правила писали не взрослые, а каннибалы.

Старшая девочка прищурилась. Она медленно перевела взгляд с монтировки в руке Ивана на его лицо. В этих глазах не было веры, только холодный расчёт выжившего. Она не верила в сказки о «добрых незнакомцах». Она знала, что за улыбками часто скрываются зубы.

— А откуда нам знать? — её голос прозвучал хрипло, неестественно для подростка. — Вы можете быть одними из них. Прячете укусы под куртками. Идите куда шли, оставьте нас в покое, вы нам не нужны.

Когда Лена приблизилась к «Опелю», воздух вокруг нее словно стал чуть прозрачнее, избавившись от тяжелого марева бензиновой гари. Она опустилась на корточки, не обращая внимания на битое стекло и чёрную кровь под ногами.

Миша, забившийся в угол, вдруг замер. Его взгляд, полный животного ужаса, прикипел к лицу Лены. У нее, как и у него, на переносице и щеках россыпью сидели веснушки — маленькие, золотистые пятнышки, которые сейчас выглядели как знаки принадлежности к одному, уже почти исчезнувшему виду людей. Она не была похожа на монстра. Она была похожа на кого-то, кого он знал в той, другой жизни, где люди не ели друг друга.

— Нам нужно открыть дверь, — мягко сказала Лена, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Мы не можем оставить вас здесь. Вам нужны взрослые, которые позаботятся о вас.

Внутри Лены в этот момент бушевал тихий, ледяной шторм. Эти дети — особенно Миша, с его влажными от слез глазами — были как удар под дых. Где-то там, в другом городе, за сотни километров, у неё оставался младший брат. Она не знала, жив ли он, живы ли её родители, не знала, успели ли они спрятаться, когда начался этот ад. Связи не было — телефон превратился в бесполезный кусок пластика. Смотря на Мальчика, она видела брата. Это было больно, это было почти невыносимо, но именно эта боль заставляла её стоять на коленях в пыли, не отступая.

Иван в это время работал с старшей девочкой. Он видел, как она напряжена — её плечи были взведены, как пружины часового механизма.

— Послушай меня, — сказал он, понизив голос до доверительного, взрослого тона. — Слушай... Ты уже несёшь на своих плечах целую гору. Дай мне часть этой тяжести, хотя бы на пару часов. Ты же просто ребёнок, черт побери.

Девочка смотрела на него исподлобья. Она была угрюмой, недоверчивой, её янтарные глаза оценивали его, как хищник оценивает соперника. Она презирала свою слабость, но глубоко внутри, под слоями «Нирваны» и подростковой бравады, она понимала: Иван прав. Она была слишком мала для этого конца света.

— У нас есть вода и немного еды, — мягко сказала Лена. — Если вы останетесь здесь, вы станете добычей. Мы не хотим вам зла.

Мальчик приподнял голову, глядя на Лену заплаканными глазами. Он увидел в её взгляде что-то, что заставило его чуть ослабить хватку на своих коленях.

— Крис… — прошептал он, дёргая сестру за рукав. — Они… они не выглядят как монстры.

Старшая — Крис — продолжала смотреть на них с недоверием. Младшая же вдруг чуть подалась вперёд, изучая лицо Лены — ища в нем те самые признаки. Наконец, она чуть кивнула, хотя и не произнесла ни слова.

Мальчик шмыгнул носом, глядя на Ивана, и неуверенно произнёс:

— Меня зовут Миша. Это Кристина… моя сестра. А это Эля, наша подруга. Мы просто… мы просто хотим домой.

Кристина перебила его, ее голос был полон стальной решимости:

— У нас теперь нет дома. Мы одни. Откуда нам знать, что вы не бросите нас через пять минут?

— Мы не бросим, — твердо ответил Иван. — У нас есть машина и план. Мы едем на дачу, там есть колодец и не большой деревенский домик. Там должно быть спокойно. Вы с нами?

Миша всхлипнул, его плечи подрагивали.

— Крис… я не хочу здесь оставаться, — едва слышно пролепетал он, не поднимая головы.

Крис на секунду закрыла глаза. Это был момент истины, момент, когда детство окончательно умирало, уступая место необходимости. Она знала: они не протянут здесь и часа, когда придут эти чудовища. Она посмотрела на людей снаружи. На их измученные, серые лица, на их грязную одежду. Они выглядели так же паршиво, как и все остальные, но в их глазах… в их глазах ещё оставалось что-то человеческое.

После долгой, тягучей паузы, когда казалось, что само время остановилось, раздался щелчок. Дверь «Опеля» открылась.

Дети выходили с пассажирской стороны, подальше от того, что осталось от их матери. Воздух был неподвижен, тяжёл и пропитан удушливой июльской духотой, от которой асфальт, казалось, начинал плавиться, источая тошнотворный химический смрад. Они выходили медленно, словно покидали не машину, а последнее безопасное место во Вселенной. Миша вышел первым — заплаканный, шмыгающий носом, неуверенно переступающий сандалиями по гравию. За ним, молча и настороженно, ступила Эля. Она казалась ещё более хрупкой в своей грязной белой футболке, её взгляд блуждал по округе, не фокусируясь ни на чем. Последней вышла Кристина. Она встала в полный рост, скрестив руки на груди, — настоящая броня из подросткового цинизма и боли. Она не смотрела на взрослых с благодарностью. Она смотрела на них с опаской, ожидая подвоха.

Миша, всё ещё всхлипывая, на мгновение замер, его взгляд скользнул к обочине — туда, где лежало неподвижное, серое тело. В его детском сознании ещё теплилась крохотная, болезненная надежда: вдруг она просто спит? Вдруг она сейчас откроет глаза? Он сделал шаг в ту сторону, его сандалии тихо шлёпнули по пыли.

— Не надо, Миша, — голос Кристины прозвучал как удар хлыста, сухой и ломкий. Она перехватила его за локоть и дернула назад с силой. — Туда нельзя. Мамы там больше нет.

Она смотрела прямо перед собой, в пустоту, где небо сливалось с серым дымом на горизонте.

— Она теперь на небесах, — добавила она, и в этом было столько выученной, горькой лжи, что даже у Ивана сжалось сердце. — Она смотрит на нас оттуда. Пошли.

Миша разрыдался — уже не от страха, а от осознания безвозвратности. Он нащупал ладонь Лены, вцепился в неё влажными пальцами, как в спасательный круг. Лена, чувствуя, как его маленькая рука дрожит, прижала его к себе, невольно погладив по рыжим волосам. Эля шла рядом, тихая, как тень, её глаза — два кусочка холодного неба — были абсолютно пусты.

Когда дети оказались в безопасности, в чреве «Газели», Кристина остановилась. Она сделала вид, что поправляет массивный кроссовок, но затем резко, с грацией испуганного, но решительного зверя, метнулась назад, к телу.

Сергей и Иван, возившиеся со шлангом у бензобака, замерли.

Кристина подошла к матери. Она не смотрела на лицо — эта маска серого воска, искажённая предсмертной судорогой, была для неё запретной зоной. Её пальцы, испачканные в дорожной пыли, дрогнули, когда она коснулась шеи женщины. Она нащупала цепочку. Рывок — тонкий металл больно резанул кожу на её собственных пальцах, но она не отдёрнула руку.

Рубин. Кроваво-красный, тяжёлый камень, который отец подарил маме, когда она ждала Крис. Единственное настоящее сокровище в их рассыпающемся мире. Она сунула кулон в карман джинсов. Плечи девочки мелко затряслись — один раз, второй, — но она подавила всхлип, сглотнув густую, как дёготь, слюну.

Иван, поняв, что она делает, сделал неловкий шаг вперёд и положил ладонь на её плечо. Его рука, тяжёлая и натруженная, казалась сейчас неуместной, как попытка наложить пластырь на рваную рану.

Кристина дёрнулась, сбрасывая его руку с такой яростью, будто это был ожог. Она развернулась и, не оглядываясь, пошла к машине. В этой её походке — тяжёлой, упрямой — было больше взрослой боли, чем Иван видел за всю свою жизнь в отделении скорой помощи.

Марина и Саша наблюдали за всем происходящим из приоткрытой двери «Газели». Для них этот момент был не просто очередной остановкой — это было столкновение с финальной точкой невозврата.

Саша, еще недавно такой активный при расчистке моста, теперь сидел на краю сиденья, сгорбившись. Его тощие плечи подрагивали. Он смотрел на Кристину, на то, как она возвращается к телу матери, и его глаза, обычно бегающие и полные тревоги, сейчас застыли. В его голове, судя по всему, проносилась простая, как лезвие ножа, мысль: «Мы могли бы быть на её месте». Он судорожно сжимал свои ладони, пытаясь унять дрожь, но пальцы отказывались слушаться. Для Саши, который до этого момента старался держаться в тени, этот эпизод стал личным актом похорон его собственного спокойствия.

Марина же не отрывала глаз от Эли. Она видела в этой молчаливой девочке ту самую хрупкость, которую так отчаянно хотела защитить. Когда Кристина дернула Ивана, сбрасывая его руку, Марина вздрогнула. Она понимала, что сейчас Кристина — это не просто ребёнок, это оголённый нерв.

Марина тихо выскользнула из «Газели», когда Кристина направилась к машине.

— Кристина, — позвала она негромко.

Девочка остановилась, но не обернулась. Её спина была прямой. Марина подошла к ней, чувствуя, как горячий воздух, полный запаха тлена, обжигает лёгкие. Она не стала касаться её, помня о том, как агрессивно Кристина сбросила руку Ивана. Марина просто встала рядом, создавая собой незримый барьер между Кристиной и остальными.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — шепнула Марина, и в её голосе, обычно тихом, проступила жёсткая сталь. — Это кажется несправедливым. Это и есть несправедливо. Но у нас теперь есть задача. Мы должны довезти вас в безопасное место.

Кристина мельком взглянула на Марину. В её янтарных глазах на секунду отразилась такая тоска, что Марина едва не отшатнулась.

— Вы все… вы все болтаете, — процедила Кристина, не оборачиваясь. — «Безопасное место», «защитить нас». Ничего уже не будет как раньше, всех спасти невозможно.

Она сделала шаг к «Газели», обойдя Марину. Саша, увидев, что она приближается, неловко вжался вглубь салона, уступая ей место. Он хотел что-то сказать, может быть, предложить воды или просто пробормотать «привет», но горло перехватило. В этот момент он выглядел как нашкодивший мальчишка перед строгой учительницей. Он смотрел на Кристину с каким-то странным почтением — в её холодной, взрослой ярости было больше жизни, чем в его собственном парализующем страхе.

Марина вернулась в машину последней. Она села рядом с Элей и взяла её за руку. Девочка позволила это, её маленькие пальцы, унизанные яркими, теперь уже грязными фенечками, оказались ледяными, несмотря на удушающую духоту снаружи.

Саша наконец нашел в себе силы и протянул Кристине полупустую бутылку воды.

— Пей, — коротко сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Тебе нужно.

Кристина посмотрела на него, потом на бутылку, и молча взяла. Она пила жадно, как зверь, не отрываясь, пока не допила почти всё.

Сергей тем временем закончил с топливом. В баке «Газели» плескалось немного бензина — достаточно, чтобы проехать ещё километров пятьдесят, если повезёт.

— Готово, — буркнул он, вытирая пот со лба.

В машине воцарилась тишина, которую нарушало только хриплое дыхание мотора, когда Иван наконец завёл «Газель». Они тронулись с места. Марина продолжала держать Элю за руку, а Саша сидел напротив Кристины, не сводя с нее глаз. Глядя на этих семерых в тесной кабине, Иван понимал: они начали свой путь превращения. И никто из них не знал, кто из них доберется до конца, а кто останется лежать на обочине, рядом с другими тенями этого мира.

«Газель» шла по раскалённому асфальту, гудя, как перегретый чайник. Открытые окна и приоткрытый люк в крыше создавали в салоне не спасительную прохладу, а лишь гоняли по кругу удушливый, сухой воздух, напоенный гарью и пылью. В этом потоке воздуха пахло смертью — приторной, как разлагающиеся цветы, и острой, как жжёная проводка.

За окнами проносились остовы машин. Они стояли на обочинах, как скелеты древних чудовищ — изуродованные, вывернутые наизнанку, с пустыми глазницами разбитых лобовых стёкол. Кто-то пытался бежать, кто-то стал препятствием, кто-то просто сгорел, превратившись в груду чёрного металла.

Сергей и Иван молчали, вцепившись в руль и поручень. Впереди, там, где на карте должны были значиться уютные городки с вывесками «Добро пожаловать», горизонт был затянут рваными чёрными знамёнами. Столбы дыма поднимались в небо, разрастаясь в гигантские клубы, которые перекрывали солнце.

— Значит, не только наш, — хрипло нарушил тишину Сергей. Его голос звучал так, будто он пропустил его через мясорубку. — Они бомбят всё. Каждую точку на карте, где есть хотя бы намёк на жизнь. Это не зачистка города, Иван. Это зачистка вида. Эта дрянь везде.

Иван не ответил. Его челюсти сжались так, что заныли зубы. Снаружи пылало июльское солнце, превращая дорогу в адскую сковородку, но внутри, в груди, у Ивана разливался ледяной холод. Это был холод человека, который осознал: им некуда возвращаться. Прошлого больше нет. Есть только эта дорога, этот бензин и эта машина, переполненная страхом.

Чем ближе они подбирались к дачному поселку, тем плотнее становилось «кладбище» на дороге. Машины стояли в три ряда, заклиненные друг в друга в последнем, отчаянном порыве. А между ними…

Сергей вдарил по тормозам, едва не сорвав колеса в занос.

Впереди, среди нагромождения ржавого железа, копошилось нечто серое и бесформенное. Толпы заражённых. Они не бежали — они перетекали от машины к машине, как грязная вода в канализации. Слышался глухой скрежет ногтей по металлу, утробное рычание, похожее на звук работающей бензопилы, захлебнувшейся в крови.

— Не проехать, — отрезал Иван. — Это самоубийство.

— Слушай... я припоминаю, — Сергей ударил ладонью по торпеде. — Есть старая грунтовка. Она уходит левее, через овраг и лесную чащу. Давно там не ездил, лет пять, но дождей не было — должна быть сухой. Попробуем там.

Иван обернулся. В салоне стояла мёртвая тишина. Дети жались друг к другу, Марина обнимала Элю, Саша, бледный как полотно, смотрел в пол. Иван приоткрыл перегородку и встретился взглядом с Кристиной. Её янтарные глаза, холодные и внимательные, ждали команды.

— Слушайте все, — голос Ивана звучал как приговор. — Впереди прохода нет. Там толпы заражённых. Мы разворачиваемся, поедем в объезд, по грунтовке — будет трясти, будет тяжело, но другого пути нет. Потерпите. Зажмите зубы и сохраняйте спокойствие, паника сейчас ни к чему.

Он встретился глазами с Мишей, который вздрогнул от его слов, и на секунду смягчил взгляд.

— Мы вас вытащим. Главное — не смотреть в окна.

Когда «Газель» съехала на щебёночную дорогу, начался ад. Старая подвеска машины, казалось, кричала от боли, каждый камень отдавался в позвоночнике ударом молота. Мишу начало мутить почти сразу — он стал бледным, как кусок мела, а лоб покрылся липким потом. Лена, не теряя ни секунды, выудила из-под сиденья жёлтый пакет для медицинских отходов.

— Дыши, малыш, дыши глубже, — шептала она, укладывая его голову себе на колени. Её пальцы, сухие и лёгкие, начали размеренно перебирать его рыжие волосы. Это было почти магическое действие — в этой безумной тряске, под лязг железа и гул мотора, Миша, измотанный до предела, вдруг обмяк и провалился в тяжёлый, болезненный сон.

Вода кончилась еще час назад. Горло саднило, как будто они жевали наждачную бумагу. Голод стал фоновым шумом, от которого кружилась голова.

К семи часам вечера, когда солнце начало терять свою ярость, превращаясь в мутно-оранжевый шар, за лесной полосой показалось оно.