Вся история Петербурга: от потопа и варягов до Лахта-центра и гастробаров

Необходимой частью градостроительной политики того времени был регламент, который определял минимальную высоту зданий. В переулках дома могли быть в один этаж с подвалом, вдоль улиц – в два этажа, на набережных и особенно важных площадях, улицах и проспектах – в четыре этажа. Такие ограничения не только придавали столице достойный ее внушительный вид. Еще одна их функция заключалась в том, чтобы не дать Петербургу расползаться, концентрировать людей и активность ближе к центру.

Надо сказать, что ограничение территории города оказалось все же утопической идеей. Еще до того, как Екатерина II умерла, он начал разрастаться. Однако императрица на много лет вперед определила некоторые особенности развития Санкт-Петербурга. Поскольку свободных участков было много больше, чем денег, то получить их мог практически любой, кто был в состоянии выполнить требования по габаритам застройки. Город на Неве, таким образом, стал довольно демократичным. Архитектор Алексей Квасов, к примеру, построил свое жилье совсем недалеко от Зимнего дворца.

Принцип компактности подразумевал то, что на профессиональном языке называется вертикальной социальной сегрегацией. Есть города, где жилье тем дешевле, чем дальше оно от центра города. Небогатые люди в них, как правило, живут где-то на окраинах и не сталкиваются каждый день с зажиточными горожанами. Более или менее так обстояло дело в Лондоне. Петербург же скорее напоминал Париж: здесь в одном квартале или даже доме могли жить люди самого разного образования и уровня дохода. Идея плотной застройки на ограниченной территории очень хорошо прижилась и перекочевала в XIX век. Когда город стал переживать строительный бум, то екатерининский принцип, по большому счету, сохранился: уже становясь многонаселенным мегаполисом, Петербург больше уплотнялся, чем расширялся.

В определенный момент это оказалось причиной социальных проблем: неравенство стало слишком сильно бросаться в глаза и вызывать острое недовольство.

Вместе с тем демократичность, доступность для представителей разных социальных страт – качество, которое Петербург сохранил до сих пор и которое стоит считать одним из его огромных достоинств.

Романтический Петербург Павла I

Жизнь Павла I была полна трагизма и резких драматических изменений. Счастливое детство с двоюродной бабушкой императрицей Елизаветой прервалось, когда ему исполнилось восемь лет. Тогда его отец Петр III был, судя по всему, убит, а мать, замешанная в преступлении, стала править Россией. Первая жена Павла умерла при родах. Вторая – София Вюртембергская, получившая православное имя Мария Федоровна, – родила Павлу десять детей, участвовала в создании его резиденций и стала первой супругой русского монарха, коронованной вместе с ним.

Отношения Павла с матерью всегда были формальными и неприязненными. Он не без основания считал, что ему грозит смертельная опасность, так как само его существование напоминало Екатерине II о незаконности ее положения на престоле. Она отняла у Павла двоих старших сыновей, Александра и Константина, поселила при себе и занялась их воспитанием.

Стало очевидно, что рассчитывать на царствование Павлу не стоило. После 1783 года он фактически оказался в ссылке: жил в Гатчине и Павловске. Приезжая в Петербург, останавливался не в Зимнем дворце, а в расположенном на отшибе Каменноостровском.

В Гатчине Павел много занимался военным делом, имел потешное Гатчинское войско, включавшее артиллерию, кавалерию и даже флот, но все это – в микроскопическом размере.

Уже в то время Павел Петрович обратил внимание на чрезмерную эксплуатацию крепостных, ввел для принадлежащих ему людей сравнительно легкую двухдневную барщину, открыл школы для крестьян.

Павел был человеком образованным и смелым, увлекался историей, ненавидел столь развитые в екатерининское время коррупцию, дворянское чванство и излишние вольности для аристократии. Он обладал вспыльчивым характером, становился страшен в гневе.

Накануне смерти Екатерины прошел слух, что Павел будет арестован и заточен в замке Лоде в далекой Эстляндии. Совершенно очевидно, что завещание Екатерины II, согласно которому по закону следовало передать престол, было составлено в пользу ее внука Александра Павловича. Однако, когда императрица неожиданно умерла, документ оказался в руках кабинет-секретаря Александра Безбородко. Павел, загоняя лошадей, отправился в Зимний дворец. Завещание, по-видимому, полетело в камин, Павел стал императором, Безбородко – канцлером.

Все, что Павел делал, начиная с первых дней, было продиктовано чувством противоречия по отношению к матери. Он отпустил на свободу Александра Радищева и Николая Новикова. Переместил из Александро-Невской лавры в Петропавловский собор прах своего отца Петра III и на плите в изголовье поставил новую дату погребения – 1796 год – так, словно Екатерина II прожила всю жизнь с мужем и умерла одновременно с ним. Гроб с телом Павел заставил нести Григория Орлова, человека, которого он считал непосредственным убийцей отца.

Помня о своем бедственном положении до восшествия на престол, Павел отменил петровскую систему престолонаследия по завещанию: корона снова стала переходить только по мужской линии от отца к сыну или брату.

Новый император лишил дворян многих привилегий: разрешил пороть их за ряд преступлений; запретил подавать коллективные жалобы, переходить с военной службы на гражданскую, увольняться, не прослужив хотя бы год; отменил губернские дворянские собрания.

Положение крестьян, напротив, улучшилось. Их больше нельзя было продавать без земли. Тремя днями в неделю ограничилось время работы на помещика. Казенным крестьянам разрешили записываться в купечество и мещанство.

Павел терпимо относился к старообрядцам, разрешил в России действовать иезуитам.

И все же в среднем свобод стало меньше. Цензура ужесточилась. Важнейшей стороной деятельности императора стала борьба с вольномыслием в гвардии: солдатам разрешили жаловаться на преступления командиров.

Наряду с уже перечисленным, дворянство раздражала внешняя политика Павла I – попытка помириться с Наполеоном и воевать с Англией. После того как французы заняли Мальту, Павел стал великим магистром Мальтийского католического ордена. На российском гербе появилось изображение мальтийского креста. Аристократы видели в этом предательство национальных интересов.

Заговоры против Павла затевались с самого начала его царствования. Во главе последнего стояли петербургский генерал-губернатор Петр Пален и старший брат фаворита Екатерины II Платона Зубова Николай.

Заговорщики двумя колоннами вошли в Михайловский замок. Разводные мосты над рвом вокруг резиденции императора были опущены офицерами лейб-гвардии Семеновского полка, шефом которого состоял будущий император Александр I. Император прятался от убийц за каминным экраном. Неизвестно, хотели ли заговорщики убить монарха или заставить его отречься от престола. Однако Павел быстро оправился от испуга и начал орать на заговорщиков и наступать на них. Будущие убийцы оторопели и начали пятиться из спальни. Между тем генерал Бенигсон по прозвищу Черепаха не зашел в спальню, а поднял канделябр и стал разглядывать портреты, висевшие в приемной. Когда он почувствовал, что заговор вот-вот сорвется, Бенигсон вошел в спальню и ударил императора подсвечником по голове. Началась безобразная свалка, в которой Павла, по существу, забили до смерти.

Для русской знати смерть Павла стала торжеством. Она позволила ей вернуться к тому образу жизни, который они вели при Екатерине: кутежи, дуэли, вольные разговоры. Общее настроение от перехода престола к Александру I выразил Гавриил Державин: «Умолк рев Норда сиповатый, // Закрылся грозный, страшный взгляд».

Архитектурные вкусы Павла I иногда высмеивают и считают отражением его своеобразного характера. Строительство Михайловского замка, стилизованного под средневековые сооружения, видится иногда капризом боящегося за свою жизнь тирана. Справедливости ради надо сказать, что, какова бы ни была мотивация императора, он прекрасно поспевал за европейской модой. (Илл. 16)

В конце XVIII века в искусстве проявилось течение, которое называется романтизмом. Художники и архитекторы обратились не к рациональной стороне человеческой натуры, а к мечтательной и чувственной. Творец теперь воспринимался не как полезный член общества, а как никем не понятый одиночка, часто – путешественник или несчастный влюбленный. В качестве альтернативы подражанию классическим постройкам возник интерес ко всему необычному, в первую очередь – средневековому. Идеал романтика – не в правильных формах, а в таинственном образе, например, одиноко стоящей зловещей крепости. Древность стала цениться не за мудрость вековых традиций, а за непознанность. В таком увлечении, несомненно, слышится что-то детское, даже наивное, но русский император Павел I совершенно не был здесь белой вороной. Еще при Екатерине II архитектор Юрий Фельтен построил Чесменский путевой дворец и Чесменскую церковь, подражая европейским готическим памятникам.

Павел, гроссмейстер Мальтийского ордена, обожал имитации рыцарских замков. Именно так выглядят сравнительно небольшие Приоратский дворец в Гатчине и Мариенталь (он же Бип) в Павловске. Первый построен по проекту Николая Львова в 1797–1799 годах. Проект Мариенталя еще до смерти Екатерины делал Винченцо Бренна, ставший любимым архитектором Павла. Он же чуть позже взялся за самое известное из затеянных императором начинаний – Михайловский замок напротив Летнего сада.

Это здание не похоже ни на одно другое в центре столицы, и дело тут даже не в особенностях стиля, а в типологии. Просторное сооружение с башнями, окруженное рвом, – нечто среднее между дворцом и крепостью. Смысл последнего заключался в обеспечении безопасности, первых – в показной роскоши. То и другое важно не только с точки зрения непосредственных функций, но и внешнего вида, в одном случае угрожающего, в другом – величественно-праздничного. Винченцо Бренна попробовал это совместить. В результате получилась не до конца убедительная имитация замка. Башни и ров посреди светской столицы выглядят скорее как сказочный элемент, чем как настоящая защита от врага.

Архитектура времен Павла I, несмотря на предполагавшуюся романтическую брутальность, привлекает тем, что как будто переносит внутрь мультфильма о рыцарях и прекрасных дамах.

Впрочем, повторимся: в желании Павла создавать ни на что не похожие пейзажи личной прихоти было не больше, чем следования трендам того времени. Их он, судя по всему, прекрасно понимал.

Незадолго до смерти Павел успел заказать Андрею Воронихину проект Казанского собора. Император просил взять за образец знаменитый собор Святого Петра в Риме с колоннадой перед ним. Таким образом, именно Павел положил начало строительству в Петербурге грандиозных архитектурных ансамблей, которые стали, в конце концов, визитной карточкой времен правления его сына Александра I. (Илл. 17)

Александр I – «глава царей» и неудавшийся реформатор

Александр I – сын европейского, прежде всего французского, Просвещения. Его воспитателями были книги лучших умов античности и современности: Плутарха, Тацита, Вольтера, Монтескье. Философы XVIII века – сегодня мы скорее назвали бы их политологами – разработали те конституционные принципы, которые постепенно стали основополагающими для европейской и североамериканской цивилизации: разделение властей, равенство людей перед законом, неприкосновенность частной собственности, отделение государства от церкви, уважение к базовым правам человека, гуманность судебной системы. Мыслители той эпохи, может быть, наивно предполагали, что принятие «правильных» законов само по себе приведет человечество к равенству, свободе и, следовательно, братству.

В том, что касается идеалов, видения верного пути развития для России, Александр I был единодушен с самыми образованными своими современниками. В молодости император думал так же, как позже, скажем, Александр Пушкин или зачинщики восстания декабристов. Он понимал: в том, что касается общественного и политического уклада, страна отстает от своих западных соседей по меньшей мере на век и нуждается в переменах. Принятие западного юридического опыта никак не противоречило идее державности, скорее наоборот. Так как Россия уступала технологически своим возможным европейским противникам, необходимо было создать условия для роста экономики и развития индустрий, которые могли происходить только в более благоприятных правовых условиях.

В отличие от свободно размышляющих аристократов Александр I был вынужден оглядываться на практические стороны руководства государством. Ему приходилось иметь дело совершенно с другими реалиями, чем президенту Соединенных Штатов Америки или партии тори в Великобритании. Собственно, положение вещей мало изменилось за время царствования бабки императора: огромная, плохо управляемая страна, узкая прослойка «среднего класса», почти поголовно неграмотное сельское население, необходимость охранять протяженную государственную границу, коррумпированное чиновничество. Разбалованное дворянство в большинстве своем не готово было мириться с какими бы то ни было ограничениями, а между тем именно оно привело Александра к власти. Павел I вызвал ненависть аристократов, когда попытался меньше считаться с ними, и был убит. Словом, Александру попросту не хватало поддержки для проведения реформ, а без нее любые резкие перемены могли обернуться для него личной катастрофой.

В результате Александр прошел путь от воодушевленного преобразователя до в общем-то глубокого реакционера «со странностями». Его царствование делится на несколько периодов, разделенных между собой войнами с наполеоновской Францией.

Едва заняв престол в 1801 году, Александр приблизил к себе по-европейски образованных сверстников. Кружок молодых людей, сформировавшийся еще до воцарения Александра, назывался «Молодые друзья». В него входили Павел Строганов, Виктор Кочубей, Николай Новосильцев и Адам Чарторыйский. Они стремились вовлечь в решение государственных вопросов наиболее разумную и образованную часть дворянства. Речь шла прежде всего об увеличении роли Сената в управлении империей. Обсуждались и варианты отмены или серьезного смягчения крепостного права. В 1803 году вышел «Указ о вольных хлебопашцах». Он разрешил помещикам освобождать крестьян по одному или целыми селениями вместе с землей за выкуп, который бы выплачивался постепенно.

Начинания оказались прерваны извне. В 1804 году французские власти провели «спецоперацию» против одного из Бурбонов, герцога Энгиенского. Герцог, вообще говоря, вел веселую жизнь и не думал ни о каком противодействии бонапартизму. Его заманили из Бадена, где он предавался лирическому и интеллектуальному досугу, во Францию, судили по надуманному обвинению и расстреляли. Это послужило casus belli – поводом для того, чтобы Австрия и Россия присоединились к Великобритании в борьбе с Наполеоном. Война всегда ставит реформаторскую деятельность на паузу, и этот раз не оказался исключением: вступление России в войну в 1805 году, хорошо известное по первому тому романа Льва Толстого «Война и мир», переключило повестку.

Надо сказать, что на тот момент Наполеон не имел последовательных сторонников в России. Российский правящий класс относился к нему примерно так, как позже европейцы – к революционеру Владимиру Ленину. Его считали ниспровергателем основ, бунтарем, способным переменить общественный строй и уничтожить все, что свято. К тому же экономические связи с главным соперником Наполеона – Англией – были куда более серьезными и важными для русского дворянства, чем связи с Францией.

С 1711 года русская армия не знала ни одного по-настоящему чувствительного проигрыша. В компании 1805 года она впервые за долгое время потерпела поражение в знаменитой битве под Аустерлицем. В отличие от Австрии Россия не вышла после этого из войны. К борьбе с французами в 1806 году присоединилась Пруссия. Однако Западная Пруссия и Берлин оказались оккупированы в течение нескольких недель.

В начале 1807 года война переместилась на территорию Восточной Пруссии (ныне – Калининградская область). Русские оказывали достойное сопротивление, но в решающей битве при Фридланде (2 июня) победили французы.

Результатом стал Тильзитский мирный договор 1807 года. Его заключение было обставлено невероятно эффектно. Русские и французские войска стояли по обе стороны Немана, посередине реки – плот. На нем Александр I и Наполеон обнялись, назвали друг друга братьями. Итоги договора заключались в том, что Россия и Франция взяли на себя обязательства по взаимному ненападению. Россия ничего не теряла территориально, не выплачивала французам никакой контрибуции.

Правда, Россия присоединялась к континентальной блокаде, то есть обязалась не торговать с Англией. Так как почти вся русская торговля шла по морю, а Великобритания уже не одно столетие удерживала статус владычицы морей, это фактически означало закрытие Балтийского моря для импорта и экспорта.

Одновременно Наполеон и Александр I договорились о том, что французы получают свободу рук в Западной Европе и образуют из тех польских территорий, на которых находится Варшава и которые после раздела Речи Посполитой в 1793–1794 гг. принадлежали Пруссии, свой протекторат под названием Великое герцогство Варшавское. Россия взамен могла позволить себе делать что угодно на севере против Швеции и на юге против Турции. Для России это представляло хотя и косвенную, но все же реальную опасность. Было понятно, что поляки, восстановив пусть и неполную независимость на части своих территорий, постараются вернуть и другие земли – те, что входили в состав Российской империи. Есть легенда, что то ли сам Наполеон, то ли кто-то из современников назвал Польшу «заряженным пистолетом, что приставлен к груди России».

Дворянство восприняло Тильзитский мир как плевок в лицо. С одной стороны – внешнеполитический афронт, с другой – огромные убытки. Везти в Европу по грунтовым дорогам пушнину, парусину, воск и другие экспортные товары было катастрофически невыгодно. Взлетели цены на текстиль, орудия для земледелия, собак, ружья и вообще на все, что нужно в хозяйстве. Вокруг стрелки Васильевского острова больше не стояли сотни торговых судов.

Александр терял популярность – и в том числе, что казалось наиболее опасным, в среде гвардейских офицеров. Какое отношение русского общества встретила дружба императора с Наполеоном, хорошо видно, например, по воспоминаниям Сергея Волконского, будущего генерал-майора и декабриста, а в те времена – блестящего столичного кавалергарда. В них приведен пример офицерской лихости тех лет: подъехать ночью в санях к резиденции Армана де Коленкура, посла Наполеона в России, и выбить оконные стекла булыжником. Так начался второй период царствования Александра I, который продлился с 1807 по 1811 год.

Александр I решил найти опору вне гвардейской верхушки. Еще до войны 1805–1807 годов он обратил внимание на то, что служебные записки одного из «молодых друзей», Виктора Кочубея, совершенно блистательны и по форме, и по содержанию. Он догадался, что большая роль в их составлении принадлежит секретарю Кочубея, сыну священника и выпускнику семинарии, Михаилу Сперанскому.

Александр приблизил к себе Сперанского, и тот разработал план реформ, который в общих чертах сводился к трем пунктам: повышению квалификации чиновников; созданию выборного законосовещательного органа – Государственного совета, который рассматривал бы все законы перед подписанием их монархом; постепенной отмене крепостного права путем выкупа крестьян государством.

Кое-что из задуманного Сперанским реализовалось. Государственный совет действительно учредили, хотя и не выборный, как планировалось, а назначаемый. Ввели экзамен для тех, кто хотел занимать государственные должности. Михаил Сперанский оказался невероятно способным человеком и своей министерской реформой действительно сумел, насколько возможно, расчистить хаос, который царил в системе государственных учреждений.

Еще в 1807 году Александр во время переговоров с Наполеоном представил ему своего статс-секретаря. По словам очевидцев, способности Сперанского так поразили Бонапарта, что он будто бы выразил полушутливое желание получить его к себе на службу «в обмен на какое-нибудь европейское королевство».

Между тем обстановка в российском обществе оставалась неспокойной. Неожиданно, благодаря континентальной блокаде Англии, выросла роль купечества. Оно занялось тем, что сегодня называют импортозамещением: выпускали ситец, шили шляпки и платья. Купцы стали если не важной, то заметной социальной силой. Дворяне же оказались не у дел и ощутили угрозу своему положению. Разочарованные военной неудачей они не без оснований считали, что реформы, в том числе освобождение крестьян, могут лишить их огромного количества привилегий.

В аристократической среде нарастал антагонизм, чтобы не сказать ненависть, по отношению к Сперанскому и его реформам. Это чувство подпитывалось идеями мыслителя и будущего автора «Истории государства Российского» Николая Карамзина. Сторонник самодержавия, хотя и горячий противник деспотии, он считал, что России нужны не европейские реформы, а пятьдесят честных и работящих губернаторов.

Многообещающие планы преобразований Сперанского окончательно прервала внешнеполитическая ситуация. Наполеон, не сумевший преодолеть Ла-Манш и завоевать Англию, терпящий неудачу в Испании, понимал, что с востока над ним грозно нависает Россия. Она постоянно нарушала континентальную блокаду и не выглядела надежным союзником. Тут-то Михаилу Сперанскому и припомнили симпатии французского императора. Сложилась хорошо понятная с точки зрения человеческой психологии ситуация: эпизод четырехлетней давности – то ли выдуманный, то ли реальный – представлялся доказательством того, что Сперанский якобы был сторонником Бонапарта и даже французским шпионом.

Война выглядела неизбежной, а без общего единодушия справиться с Наполеоном Александр I не мог. Ему пришлось принести «ритуальную жертву» и отправить Михаила Сперанского в ссылку. Восторженное русское дворянство объединилось вокруг императора. Наполеон не покорил Россию. Пушкин позднее написал в десятой главе «Евгения Онегина»:

…Кто тут нам помог?Остервенение народа,Барклай, зима иль русский Бог?

В 1814 году генерал Михаил Орлов принял капитуляцию Парижа:

Мы очутилися в Париже,А русский царь главой царей.

Однако никаких внутренних русских проблем это не решило. Крепостных не освободили, конституцию не приняли.

Как разумно считают многие историки и как предполагали многие офицеры, вернувшиеся из победоносного похода в Европу, именно после знакового триумфа победы над Наполеоном, когда доверие к государю и его престиж были практически безграничны, Александру и следовало бы заняться реформами. Однако в последние десятилетия своего царствования этот удивительный человек как-то более или менее остыл к России как таковой. Молодой Пушкин неслучайно называл его «кочующий деспот».

Александр I инициировал создание Священного союза – далекого прототипа современных международных организаций. Сначала в союз, кроме России, вошли только Австрия и Пруссия, однако позже к ним присоединились почти все страны континентальной Европы. Цели Священного союза заключались в том, чтобы не допустить революции ни в одном из входящих в нее государств: Россия вдруг оказалась в роли главного «жандарма Европы». Александр I ездил с одного международного конгресса на другой, словно политическая стабильность других государств стала его основной целью.

Россию он доверил бывшему военному министру, фактическому начальнику тыла русской армии генералу Алексею Аракчееву. Он стал, как когда-то Сперанский, вторым человеком в государстве. Аракчеев не имел боевого опыта, а кроме того, в целом был человеком необаятельным. Зато его лояльность вызывала полное и абсолютное доверие государя.

Аракчеевский план действий заключался в решении нескольких важных задач. Прежде всего, следовало избавиться от «гвардейского вольномыслия». Нужно было сделать так, чтобы привилегированные военные части не могли больше свергать и назначать государей. Следовало превратить их из субъекта в объект. Любимых командиров гвардейских полков, сражавшихся под Бородином и в «Битве народов» под Лейпцигом, участников французского похода, постепенно замещали послушными исполнительными кадрами.

Вооруженные силы России были слишком велики по численности и разорительны для казны в мирное время, но недостаточны для настоящей войны, когда приходилось набирать народное ополчение, как это и случилось в 1812 году. Аракчеев нашел как будто бы компромиссное решение. Он придумал специальный тип военных поселений, прославившихся как «аракчеевские казармы». Государственных крестьян насильно переводили в солдаты. Они продолжали обрабатывать поля и жить семейно, но часть времени занимались военной подготовкой. Это стало для них настоящей каторгой.