Вся история Петербурга: от потопа и варягов до Лахта-центра и гастробаров

Елизавета Петровна оправдала всех, кто был осужден по делу Волынского, и освободила от наказания тех из них, кто был еще жив. Больше того: она – как того хотел Артемий Волынский, да и значительная часть дворянства – покончила с «засильем немцев» во власти. Еще одним шагом навстречу аристократии стало создание экономической модели, в которой главным рычагом управления служила умеренная коррупция. Елизавета Петровна ввела так называемую «откупную систему», то есть фактически систему всероссийских тендеров, которые могли выигрывать «правильные люди». Два этих обстоятельства позволили дворянству, впервые за долгие годы, почувствовать себя вольготно, что в свою очередь дало стимул развитию всего, что связано с культурой. Именно в этом и заключается главная заслуга Елизаветы Петровны.

С нее началась русская галломания: императрица обожала решительно все французское – от книг до нарядов. «История Российской империи при Петре Великом» написана Вольтером по ее просьбе.

У нее было два известных романа, фактически брака – с Алексеем Разумовским и Иваном Шуваловым. Последний – великий меценат, покровитель и друг Михаила Ломоносова, учредитель Московского университета и Императорской Академии художеств в Петербурге.

Собственно, при Елизавете было положено начало многим из тех учреждений и институций, которые позже составили славу русской культуры. При ней основан университет в Москве и Академия художеств в Санкт-Петербурге, создана фарфоровая мануфактура – будущий Императорский фарфоровый завод. В Ярославле появился театр Волкова, который позже был частично перевезен в Петербург и стал Императорским театром. Все это происходило без специальных заявлений и прожектов. Процессы просто шли как будто бы своим чередом. Так же дело обстояло и со строительством молодой столицы.

При Елизавете Петровне не составлялось никаких перспективных планов развития Санкт-Петербурга, но город тем не менее хорошел день ото дня. Появились новые роскошные церкви. Не только сама императрица, но и ее богатеющие подданные строили себе великолепные дворцы и особняки.

Архитектура праздника: Франческо Бартоломео Растрелли и Савва Чевакинский

От времен Елизаветы Петровны в Петербурге остались, вероятно, самые жизнерадостные и самые узнаваемые памятники архитектуры. Смольный собор, Зимний дворец, храм Николы Морского в Коломне, дворцы семей Воронцовых и Строгановых. Стиль этих построек, выделяющихся на фоне остального Петербурга легкомысленной пышностью форм, принято называть елизаветинским барокко.

Барокко возникло в Риме, его золотой век пришелся на XVII столетие. Новая манера строительства храмов и дворцов родилась из нескольких предпосылок.

Во-первых, еще в конце XV века в Европе началась Реформация – движение, направленное против католической церкви и в конце концов приведшее к образованию новой христианской конфессии – протестантизма. Римские папы и другие религиозные сановники прекрасно понимали, что только силой удержать лояльность прихожан не удастся. Тогда они решили прибегнуть к тому, что сейчас назвали бы пропагандой. Они использовали искусство, в том числе и архитектуру, для того чтобы привлечь людей в церковь. Здания стали необычными, чем-то похожими на скульптуру, а их убранство – очень ярким и праздничным.

Другим важным аспектом, повлиявшим на стиль барокко, стало появление в городах большой прослойки людей с очень высоким достатком. Они стали передвигаться по улицам не пешком или на лошадях, как это было принято раньше, а в каретах. Во время езды архитектура воспринимается совершенно не так, как при ходьбе: на большей скорости детали становятся гораздо менее заметны. Значит, городские постройки должны были стать более выразительными, чтобы их красоту можно было оценить и проезжая мимо, не останавливаясь.

Фасады барочных зданий словно бы изгибаются волнами. На стенах обязательно есть выступы и провалы: колонны, скульптуры, пилястры, ниши, высокие рельефы. Внутри постройки создают ощущение некоего представления или даже иллюзорности. В помещениях изображения на поверхностях или зеркала визуально искажают пространство, делая его как будто бы больше и сложнее. Иногда сам вид изогнутых стен и потолков создает впечатление искривленности пространства, вызывающей легкое головокружение.

Появление такой архитектурной моды совпало с эпохой Великих географических открытий, когда европейцы стали покорять другие континенты. Это означало, среди прочего, что стиль барокко стал первым в истории человечества, который распространился практически по всей земле. Христианские миссионеры, куда бы они ни приезжали, от Индии до Америки, привозили с собой и собственные представления о том, как нужно строить церкви. Впрочем, иногда не нужно было никакого принуждения: такая яркая выразительная архитектура нравилась сама по себе, без подсказки и увещеваний. Стоило ее один раз увидеть, чтобы захотеть что-то подобное построить у себя дома.

Естественно, что по миру распространялись не строго одинаковые постройки. В каждой стране и даже в каждом регионе новую моду интерпретировали по-своему. Например, на итальянском острове Сицилия, помимо характерных изгибов, архитектуру барокко можно узнать по многочисленным изображениям масок и путти – обнаженных младенцев, часто с крыльями за спиной. А в Мексике барокко частично впитало традиционную культуру Мезоамерики – брутальные орнаменты, использование цветной скульптуры в интерьерах.

Елизавета Петровна, которая до 12 лет считалась незаконнорожденной дочерью, выросла в селе Коломенском, подмосковной резиденции своего деда Алексея Михайловича. Там ее окружали здания, построенные в XVI и XVII веках. Древнерусская архитектура к этому времени пережила момент наивысшего расцвета, для нее наступила эпоха яркого декоративного затухания. Подобно тому, как краски осени ярче весенних и летних, здания в Коломенском выглядят легкомысленно красивыми. В их узорчатости, иногда чрезмерности орнамента как будто бы нет уже глубокого смысла, и это создает совершенно особенное обаяние.

Петербург времен Елизаветы Петровны – это смесь русских и европейских традиций, православной любви к узору и цвету и барочной скульптурности объемов построек.

Главные архитектурные заказы в то время доставались Франческо Бартоломео Растрелли. Именно он в 1740-е годы занялся постройкой Воскресенского Новодевичьего монастыря и его собора, который теперь называется Смольным. Этот храм Елизавета Петровна велела строить по образцу Успенского собора Московского Кремля. Структурно он представляет собой традиционную ортодоксальную пятиглавую церковь. Однако украшения фасада – пилястры и полуколонны, окна, рельефы, обрамления входов – такие же, какие мы ожидали бы увидеть в Италии, Франции или даже Португалии. Башни, на которых стоят боковые купола, почти вплотную примыкают к барабану центрального купола. Для архитектуры барокко характерны такие противоречащие естественным ожиданиям решения. За счет непривычности они производят яркое впечатление. Смольный собор кажется нам устремленным вверх, как будто сила невидимого нам движения сдавила постройку и приблизила купола друг к другу. (Илл. 8)

Растрелли построил один из главных символов Санкт-Петербурга – Зимний дворец. Вплоть до середины 1750-х годов он достраивал резиденцию, заказанную еще Анной Иоанновной, но потом императрица внезапно распорядилась начать все заново. Главное отличие нового дворца от предыдущего – размер. В Зимнем дворце 1084 комнаты, 1476 окон, 117 лестниц. Длина выходящего к Неве фасада – 210 метров. Вероятно, источником вдохновения для Елизаветы Петровны служили знаменитые королевские дворцы Европы предыдущего столетия – французский Версаль и австрийский Шеннбрунн. Во всяком случае, она распорядилась выкрасить Зимний в такой же, как и они, песочный цвет. Отличие работы Растрелли заключалось в мягкости форм. В Зимнем дворце меньше ощущения торжественности и больше – праздничной роскоши. Здание так и не завершили до смерти Елизаветы, его первым резидентом в 1762 году на короткое время стал Петр III. (Илл. 7)

Приближенные старались следовать примеру государыни и возводить для себя дома в столице. Растрелли построил дворцы для Строгановых на углу Невского и Мойки и для Воронцовых на Садовой улице. Дворец Шереметевых на Фонтанке спроектировал другой выдающийся архитектор елизаветинских времен – Савва Чевакинский.

Он почти всю жизнь проработал в Адмиралтейств-коллегии, и большая часть его проектов заказаны именно ею. Самое известное его здание – Никольский морской собор в Коломне, передающий настроение того времени еще лучше, чем Смольный. В нем куда легче узнается каноническая православная архитектура: классический пятиглавый храм с большим количеством позолоты на фасаде. С другой стороны, это первая в России церковь, в украшении которой использованы элементы светской архитектуры – кованые балконы с узорами из цветов и листьев. Из капителей колонн выглядывают милые пухлые ангелочки. Сдвоенные и строенные колонны на углах стен служат созданию впечатления искривленности фасада. И европейская скульптурность, и русская декоративность проявляются в елизаветинской архитектуре поверхностно, одна красота смешивается с другой. Любая идеология, которая обычно стоит за архитектурными стилями, в таком синтезе стирается. Остается только ощущение воздушной легкости, как будто бы совершенной непринужденности. (Илл. 9)

Было ли что-то специфически петербургское в этой смеси русского и итальянского обычаев? Главное, что отличает петербургскую архитектуру XVIII и отчасти XIX века, – использование штукатурки. Оно изначально было обусловлено низким качеством кирпича, но в итоге дало совершенно потрясающий результат. Штукатурку после нанесения на фасад красили, и северный Петербург компенсировал недостаток солнечного света яркими цветами зданий.

Город будущего: первый юбилей Санкт-Петербурга

На царствование Елизаветы Петровны пришелся первый настоящий юбилей Санкт-Петербурга – 50 лет с того момента, как на Заячьем острове начали строить Петропавловскую крепость. Это событие, кроме всего прочего, было отмечено созданием подробной карты столицы с гравюрами самых эффектных ее видов – «Плана столичного города Санкт-Петербурга с изображением знатнейшего оного проспектов».

Идея создания плана возникла в Академии наук. С одной стороны, Петербургу нужна была актуальная карта: все, составленные раньше, успели устареть. С другой стороны, нет сомнений в том, что подобная затея виделась как способ провести ревизию сделанного – и даже несколько преувеличить его масштабы.

Прототипами нового плана города служили две карты европейских столиц. Одна из них – подробный аксонометрический план Парижа, сделанный в 1734–1739 годах и гравированный на 20 листах. Другая – план Берлина первой половины 1740-х годов. К нему, помимо, собственно, схемы города, прилагался вид на Берлин целиком и изображения самых важных его зданий: Оперы, Собора и Нового дворца принца Генриха.

План Петербурга представлял собой нечто среднее между образцами, которым следовал. В объемной проекции на нем были нанесены только самые важные здания, при этом к нему планировали приложить гравюры с видами молодой столицы.

Основными работами по составлению плана занимались два человека – адъюнкт Географического департамента Академии наук Иван Фомич (Джон) Трускотт и художник Михайло Иванович Махаев. Трускотт занимался только кабинетной работой, собственно составлением карты. Махаев уточнял в некоторых местах актуальное состояние застройки. Кроме того, он стал автором двенадцати теперь хорошо известных видов города.

План Петербурга на девяти листах, который начали делать в конце 1740-х годов, – первый настолько подробный план за всю предыдущую историю города. К карте прилагалась опись всех важных сооружений столицы. Из нее мы знаем, к примеру, что в Петербурге на тот момент было 24 православных и 5 иноверческих церквей.

На карте хорошо видно, что центр города застроен довольно рыхло. Прямо напротив Зимнего дворца и Адмиралтейства простирался огромный и, судя по всему, не слишком обустроенный луг. Внутри кварталов и даже прямо вдоль улиц оставалось множество пустот.

План Трускотта-Махаева обладал одной очень важной особенностью. Поскольку в первые десятилетия жизни Петербурга задумано в нем было много больше, чем сделано, то почти все карты тех времен представляли собой не столько действительное, сколько будущее или даже, лучше сказать, желаемое состояние города. То, что существовало только в проекте, могло наноситься на схему точно так же, как реальные постройки. Намерения менялись со временем, на месте одних задумок появлялись другие, многие здания строились не точно по проекту, так что изображения на картах часто оставались не более чем предположением или даже фантазией. К плану 1753 года это относится даже больше, чем к какому-либо другому, поскольку демонстрация успехов Петербурга являлась чуть ли не главной целью инициаторов его составления.

Точно так же недостоверны и «проспекты» Михайло Махаева. Среди них – виды с разных точек на Неву, на Невский проспект и Фонтанку, изображение Зимнего и Летнего дворцов, здания Двенадцати коллегий, Биржи на Васильевском острове и Адмиралтейства. Мы не видим на них ни пустот, ни недостроенных домов, ни каких-то еще неказистостей. Дело в том, что у художника совершенно не было цели передать все в точности так, как было на самом деле. Он сознательно изображал некий идеальный Петербург – такой, каким он теоретически мог бы быть. Для того чтобы поместить на рисунок недостроенное здание, Махаев часто запрашивал его чертеж. Бывали и случаи, когда он возвращался к прошлому для того, чтобы сделать виды на Петербург более совершенными. Скажем, здание Кунсткамеры в 1747 году горело и Махаев воспроизводил его по более ранним гравюрам.

Образ Петербурга, созданный Михайло Махаевым, многим хорошо знаком. Для нас он служит довольно редкой возможностью представить себе, как город выглядел в середине XVIII века. Для современников, однако, эти гравюры были не столько фиксацией реального пейзажа, сколько грезой или, может быть, даже источником вдохновения.

В том, что столица на плане Трускотта-Махаева во многом додумана, можно видеть не только желание произвести впечатление и скрыть некоторые несимпатичные детали. Самое важное заключается в том, что Петербург того времени мыслился как город будущего. Все, кто был так или иначе причастен к его развитию, понимали: очень многое только предстоит сделать.

Петр III и квартал веротерпимости

О роли императора Петра III в становлении Петербурга особенно не говорят и не пишут. Он правил очень недолго, и его часто представляют странноватым дурачком, проходной комической фигурой, не оказавшей влияния на ход событий.

Он, с одной стороны, внучатый племянник шведского короля Карла XII, а с другой – внук Петра Великого, сын Анны Петровны и Карла Гольштейн-Готторпского. В тринадцать лет Петра привезли в Россию из города Киля, где он родился. У Елизаветы Петровны не было детей, и она относилась к племяннику родительски – обожала его. Учителем будущего Петра III стал академик Якоб Штелин, один из самых образованных людей при русском дворе.

Петр III – первый человек на русском престоле, свободно владевший немецким и французским. В качестве невесты для наследника была выписана из Германии София Августа Анхальт-Цербстская, будущая Екатерина II. Молодым были пожалованы дворцы Меншикова в Ораниенбауме.

Отношения между супругами с самого начала не сложились. Их единственный сын Павел был отнят императрицей Елизаветой Петровной, которая его и воспитывала. У Петра быстро появилась фаворитка – Елизавета Воронцова.

25 декабря 1761 года умерла Елизавета Петровна, и Петр III стал императором. Отношение к его царствованию во многом сложилось благодаря двум людям, которые его свергли с престола и в конечном счете убили. Екатерина II и Екатерина Дашкова оставили воспоминания о Петре Федоровиче как о сумасшедшем, вечно пьяном, чуть не слабоумном, ненавидящем Россию человеке. Между тем Петр III за свое короткое правление совершил едва не больше важных реформ, чем Екатерина в последующие 34 года.

За время 186-дневного царствования Петра III приняли 192 документа. При нем была упразднена Тайная канцелярия (политическая полиция), создан Государственный банк, начался выпуск бумажных денег. Был издан важнейший документ – «Манифест о вольности дворянства», который позволял дворянам вовсе не служить и свободно выезжать из страны. Убийство крестьян помещиками стало наказываться пожизненной ссылкой. Прекратилось преследование старообрядцев.

Для Петербурга самым важным из решений Петра III явилось разрешение свободно исповедовать свою веру лютеранам и католикам, благодаря чему европейцы стали охотнее селиться в столице В перспективе это значительно изменило его ландшафт.

Еще при Петре I, когда центр города планировали строить на Петроградской стороне, иностранцы обживались на левом берегу, между Невой и Мойкой. Эта часть города и сейчас известна тем, что в ней находятся консульства сразу нескольких государств.

Постепенно европейская колония стала сдвигаться ближе к Невскому проспекту. За Императорскими конюшнями и Конюшенным двором благодаря выходцам из разных стран стал складываться один из самых модных столичных кварталов. Его иногда называют «кварталом веротерпимости» за присутствие в нем нескольких иноверческих церквей. В 1768 году достроили каменную Катариненкирхе (сейчас – Петрикирхе) на Невском проспекте рядом с Большой Конюшенной. В 1769 году – Шведскую церковь Святой Екатерины на Малой Конюшенной улице. Однако одним из самых престижных в столице околоток между Мойкой, Невским и двумя Конюшенными улицами сделали не церкви сами по себе, а роскошные гостиницы, лучшие ателье и модные заведения, которые открывали их прихожане. Неслучайно всегда следивший за состоянием своего социального капитала Александр Сергеевич Пушкин снял свою последнюю квартиру на Мойке, 12. Его, вероятно, привлекало присутствие постоянно мелькающих продавцов шоколада и мебели красного дерева из Голландии и ее консула Луи Геккерена, опрятных немецких ремесленников и врачей, французских преподавателей гимназий и держателей ресторанов, шведских ювелиров и портных.

Иностранцы открывали в Петербурге школы, куда охотно отправляли своих детей местные коммерсанты и представители интеллигенции. Эти заведения давали прекрасное образование и не были полностью подчинены государству. Русский художник и писатель Александр Бенуа, например, учился в немецкой гимназии Карла Мая.

Многие из лучших архитекторов Петербурга – иммигранты или дети иммигрантов: Доменико Трезини, Франческо Бартоломео Растрелли, Джакомо Кваренги, Антонио Ринальди, Жан-Батист Валлен-Деламот, Карл Росси, Павел Сюзор, Федор Лидваль.

Когда в XIX веке случился промышленный бум, международные связи играли в нем огромное значение. Деньги часто инвестировались из-за рубежа, открывались множественные совместные предприятия, европейские фабриканты создавали в Санкт-Петербурге заводы, которые становились лучшими в своих отраслях.

Многонациональность стала признаком космополитизма и открытости Петербурга, доказательством важного положения в мире. Даже такая, казалось бы, мелочь, как финские деревни по окраинам, жители которых снабжали столицу молочной продукцией, питала имперские амбиции.

Протестантизм сыграл незаметную, но очень весомую роль в формировании городской идентичности. Хотя архитектурные ансамбли вдоль Невы и поражают размахом, скромность среди петербуржцев до сих пор считается столь же важным достоинством, как хорошее образование или тонкий вкус.

Есть такие политические деятели, которым дан малый срок, но они определяют тренд. Екатерина II сместила мужа с престола, но фактически пошла по уже намеченному им фарватеру. Годы ее царствования были по большому счету посвящены тому, чтобы как можно более полно интегрировать Петербург в европейский культурный ландшафт.

Петр I глазами Екатерины II

София Августа Анхальт-Цербстская по происхождению не имела решительно никаких прав на российский престол. Она заняла его благодаря выдержке, смелости, хитрости, амбициозности и беспринципности, пусть и прикрытой самыми благими побуждениями. Для того чтобы получить власть, Екатерине II пришлось избавиться от мужа. Самым главным мотивом всей проводимой ею внутренней политики стала необходимость оправдать свое положение на троне: почему не особенно родовитая немецкая принцесса стала русской императрицей?

Этот вопрос имел большое практическое значение. На протяжении всего царствования Екатерины разные люди совершали попытки воспользоваться незаконностью ее положения. В 1764 году потомок обедневших украинских дворян Василий Мирович попытался устроить заговор с целью возвести на престол легитимного наследника, предполагаемого императора Ивана VI. В 1774 году авантюристка, некая княжна Тараканова, выдавала себя за дочь Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского. Множество людей представлялись чудом выжившим царем Петром III. Самый известный из них – бунтарь Емельян Пугачев.

Екатерина II обосновывала свою легитимность не генеалогически, а идеологически. Ее манифестом стал монумент, воздвигнутый на берегу Невы и с легкой руки Пушкина получивший потом прозвище «Медный всадник». На Гром-камне, ставшем его пьедесталом, сделана лаконичная латинская надпись: «Петру Первому – Екатерина Вторая». Неслучайная арифметическая прогрессия. Позже Павел I заказал новый постамент для старого конного памятника Петру I работы Карло Бартоломео Растрелли и написал на нем: «Прадеду – правнук». Это был ответ матери. (Илл. 10)

С одной стороны, существовала естественная связь между петровским и екатерининским царствованиями. Семена, посеянные в начале века, взошли к его второй половине. Внуки нелепо выглядевших в западной одежде петровских дворян, собиравшихся на ассамблеях, больше похожих на кабацкие пьянки, стали вполне респектабельными европейскими джентльменами. Из первых живописцев, получивших образование за границей, стала складываться полноценная русская художественная школа. Наконец, там, где уже существовал один музей, пусть и с двухголовыми младенцами в качестве экспонатов, по всей логике событий должен был появиться и второй.

Екатерина продолжила главный петровский вектор и во внешней политике. Петр обеспечил России выход к Балтийскому морю, Екатерина II – к Черному.

И все же в очень большой степени Екатерина II и личность своего предшественника, и его замысел относительно Петербурга придумала заново. Петр был скорее прагматиком, его интересовали научно-технические знания. Говоря, что хочет сделать Россию европейской державой, он подразумевал в первую очередь военную мощь и использование плодов прогресса. Однако, будучи человеком деятельным, но крайне жестоким, основатель Петербурга в последнюю очередь думал о гуманистической стороне европейской цивилизации, которая стала важнейшей частью политического дискурса Екатерины. Она понимала, что источником процветания некоторых стран Европы служила свобода их граждан – личная, экономическая и политическая. Сближение с Европой было для Екатерины, в первую очередь, культурным сближением, а в самых смелых проектах – даже следованием по пути смягчения или и вовсе реформирования самодержавной системы.

Она буквально насаждала культ Петра, например, то ли восстановила из руин, то ли заново построила первый деревянный домик царя на берегу Невы, одела его в защитный футляр и превратила в символическую достопримечательность. Однако при этом Екатерина не восстанавливала подлинный образ Петра, а создавала его мифологическую фигуру, которой приписывала собственные идеи. В формируемом ею представлении все, что она собиралась совершить, изначально предполагалось Петром I, но не было исполнено, поскольку момент прорыва требовал решительности и откладывания некоторых планов на потом.

У Екатерины II никогда не было четкого плана реформ. Ею скорее двигали почерпнутые из книг, моды и переписки со знаменитыми философами ее времени мысли о том, к чему в идеале должен стремиться просвещенный правитель. Эти похвальные намерения сдерживала суровая российская реальность.

Она созвала было Уложенную комиссию (1767), где были представлены все сословия, для систематизации и изменения российских законов с целью лучшего приспособления их под нужды людей. После полутора лет более или менее безрезультатной деятельности комиссию под надуманным предлогом распустили. Кто-то считает, что императрица не увидела подлинного интереса представителей к участию в государственных делах и разочаровалась в собственных грезах. Другие полагают, что созыв комиссии изначально задумывался как показательная акция ради повышения престижа России за рубежом. Нет сомнений, что Екатерина II задумывалась об исправлении двух самых важных недостатков российской политической и социальной жизни – об учреждении представительного органа власти, который ограничивал бы монархию, и об отмене крепостного права. На пути к решению обеих задач в действительности стояли препятствия, преодолеть которые запросто бы не получилось. Недаром руки до них дошли только у Александра II, спустя почти сто лет, да и то с огромными компромиссами.