Психопат: игра в прятки

Елизавета Солер

Психопат: игра в прятки

Глава 1

Франция, 2019 год

Декабрьский Париж пах каштанами, мокрым асфальтом и предпраздничной истерией.

Рождественские огни текли по бульварам, как расплавленное золото. Витрины кричали алыми бантами, духами «Шанель» и трюфелями, которые никто из простых смертных не мог себе позволить. На улицах толпились люди — с пакетами, с детьми, с нервными улыбками. Все куда-то бежали. Все чего-то ждали.

Аннет ненавидела этот месяц.

Она возвращалась с дежурства в начале одиннадцатого. Ботинки на низком устойчивом каблуке мерно стучали по тротуару. Чёрное пальто из плотной шерсти защищало от влажного ветра, из-под ворота выглядывал серый капюшон толстовки. Практично. Тепло. И ни следа женственности.

За последние две недели в Париже бесследно исчезли четыре проститутки. Не просто ушли с клиентом — испарились. Ни тел. Ни заявлений от сутенёров — те молчали, боясь лишнего внимания полиции к своему бизнесу. Ни записей с камер в тех кварталах — словно темнота сожрала их вместе с женщинами.

— Шлюх, конечно, не жалко, — бросил утром комиссар, даже не подняв головы от бумаг. — Но пресса уже нос суёт. Найди мне концы, Аннет. У тебя и Бернарда неделя.

Она тогда промолчала. Сжала кружку с остывшим кофе так, что побелели костяшки. Проглотила злость вместе с горьким осадком.

Сейчас, стоя в тупике, от которого воняло мочой, дешёвым вином и чем-то сладковато-гнилым, она снова услышала его голос.

Напарник остался в участке — разбирал бумаги, строчил рапорты, щёлкал клавишами с маниакальной дотошностью. Бернарду было двадцать девять, как и ей. Высокий, худощавый, с длинными пальцами музыканта и вечно взлохмаченными каштановыми волосами. В участке его звали «Профессор» за любовь к энциклопедиям, серийным убийцам викторианской эпохи и привычку цитировать судебную медицину за завтраком. Очки в чёрной толстой оправе, которые он постоянно поправлял указательным пальцем. Лучший напарник, какой только мог быть.

Вместе они обошли три места, где в последний раз видели пропавших. Глухо. Словно женщины растворились в воздухе.

Единственный свидетель — старый бродяга с ампутированной ниже колена ногой. Он копался в баке у «Монопри» и утверждал, что видел «здоровенного бугая, какой силой пихал бабу в тачку». На вопрос, как выглядел тот, бродяга развёл руками, обнажив грязные ногти:

— А шут его знает, месье. Чёрный, как сатана. Башлык на морду. А тачка большая, джип. Номеров я не разглядел. Ночь.

Всё. Тупик.

Аннет зашла в переулок, где — по словам того же бродяги — слышался женский крик. Фонарь здесь не горел, будто нарочно. Стены облезли, из сточной трубы сочилась слизь. Где-то капала вода — мерно, как секундная стрелка.

Она достала резинку из кармана, чтобы перетянуть волосы, — ветер трепал пшеничные пряди, лезущие в глаза. Передумала. Оставила распущенными. Редкий момент свободы.

У неё было лицо, которое называли «интересным». Не кукольная красота, не гламур, а что-то более глубокое. Пшеничные волосы, растрёпанные ветром. Миндалевидные глаза цвета виски — тёплые, янтарные, с длинной щетинкой ресниц. Курносый нос, который в детстве дразнили «картошкой». Пухлые губы — искусанные в кровь от вечного напряжения. Скулы обозначились резче за последний год — не от голода, от бессонницы. Она была привлекательной женщиной, которая просто перестала этим пользоваться.

Она остановилась посреди переулка. Прикрыла глаза на секунду. Прислонилась плечом к холодной кирпичной стене. Просто чтобы перевести дыхание.

Она была чистоплотна до мании. Каждое утро — душ с гелем, пахнущим зелёным чаем. Волосы мыла через день, даже если падала с ног. Но всё, что касалось красоты, женственности, кокетства, умерло три года назад, вместе с браком. Макияж она теперь носила только на похоронах коллег. Духи — забыла, когда пользовалась в последний раз. Одежда: джинсы, толстовка, пальто, ботинки на низком каблуке — чтобы удобно было бегать, но не выглядеть как солдат. В шкафу пылились платья, которые она когда-то любила. Она не открывала ту дверцу.

Подъём в пять утра. Душ. Чёрный кофе с молоком без сахара — горький, как вся её жизнь. Один тост с апельсиновым джемом на ходу. В участке — ещё три чашки кофе, две с каплей коньяка из фляжки, которую Бернард делал вид, что не замечает. Домой в десять, иногда в час ночи. Кружка тёплого молока — и пустая, широкая, холодная кровать.

Иногда, в три часа ночи, когда сон не шёл, Аннет ловила себя на том, что ладонь сама ложится на живот. Тёплая кожа на прохладной. Пальцы скользили ниже — медленно, по памяти тела, которое помнило прикосновения. Она вздрагивала от собственной руки, замирала на полпути. Сжимала бёдра, чтобы прервать ощущение, впивалась ногтями в ладонь, пока боль не перебивала пульсирующее напряжение внизу живота. Оно тлело до утра, не снятое, неутолённое. А утром — душ, кофе, работа.

Сейчас, в вонючем переулке, она почувствовала это снова. Тупую, глупую вибрацию желания — от холода, щекочущего шею, от запаха опасности. Адреналин всегда бил в пах. Она резко одёрнула себя: «Прекрати. Ты на месте преступления».

И в темноте что-то шевельнулось.

Пистолет «SIG Sauer» прыгнул в ладонь раньше, чем она успела подумать. Она передёрнула затвор, досылая патрон в патронник, потом глухо щёлкнул предохранитель.

Из кучи картонных коробок выскочила кошка — худая, рыжая, с порванным ухом. Промелькнула тенью и исчезла за углом.

Аннет опустила оружие.

И замерла.

На мокром асфальте остались следы. Красные. Кошачьи лапки — четыре округлых отпечатка, а между ними — мазки. Слишком много крови для крысы. Слишком ярко для старой лужи.

Что-то сжалось в солнечном сплетении. Холодок пополз от копчика вверх по позвоночнику — медленно, как палец по шее. Не страх. Предчувствие. Полицейское чутьё, которое она научилась доверять после пяти лет в уголовной полиции.

Она достала фонарик — маленький «LED Lenser», светивший на триста метров. Включила. Направила в темноту.

Переулок сужался к глухой стене. Слева — кирпичная кладка, покрытая граффити. Справа — ржавые двери складов. Вонь становилась сильнее. К запаху мочи и дохлятины примешался новый — сладковатый, приторный, как гнилые цветы. Трупный. Свежий, часов двенадцать-пятнадцать.

— Святая Мария, матерь Божья… — прошептала она. Перекрестилась машинально — привычка из детства, которую не смогла убить даже полицейская академия.

Она сделала ещё пять шагов. Фонарик выхватил из темноты сперва ботинок — женский, на платформе, с оборками и бантиками. Потом ногу в чёрном ажурном чулке — стрелка сползла до щиколотки. Потом юбку, задранную до талии, обнажившую кружевные трусы.

Сердце заколотилось в горле.

Тело лежало в углу, между мусорным баком и стеной. Девушка — лет двадцати пяти, блондинка, с наращенными ресницами и маникюром, от которого остались только три ногтя, — смотрела в потолок пустыми, остекленевшими глазами.

Но взгляд не был самым страшным.

Грудь исполосована — поверхностно, будто художник рисовал лезвием. Кровь запеклась коркой. Живот — от лобка до рёбер — зиял разрезом. Не хирургическим, а рваным, грубым, словно вспарывали канцелярским ножом, торопясь и содрогаясь от нетерпения. И внутри — пустота. Аннет увидела рёбра, блестящие, как клавиши рояля. И чёрную дыру там, где должна быть матка.

Её вырвало. Сначала слюной, потом кофе. Кислый, горячий комок встал поперёк горла. Она отвернулась, сплюнула, вытерла рот тыльной стороной ладони. Желудок сжался ещё раз, но сухо.

«Держись. Ты полицейский. Ты видела и не такое».

Она подняла фонарь на лицо.

И замерла.

От уха до уха — разрез. Неглубокий, до мышц. Края стянуты скобами — самыми обычными, строительными, какие стреляют из степлера. Губы отсутствовали — срезаны под корень вместе с кожей. Зубы обнажены до дёсен, с розовым налётом засохшей крови. Улыбка. Безгубая, черепная, жуткая.

«Она улыбается. Он заставил её улыбаться».

Аннет почувствовала, как низ живота сжался в спазме. Жарко стало под пальто. Стыдно — до тошноты. Она закусила губу до крови, впилась ногтями в ладонь, сжала бёдра так сильно, что задрожали колени. Боль перекрыла всё остальное. Она знала этот механизм: граница жизни и смерти, кровь, насилие, адреналин — и организм, не понимая, реагирует единственным доступным способом, чтобы не сойти с ума. Она ненавидела себя за это.

— Работай, — прошипела сквозь зубы. — Просто работай.

Она подняла фонарь выше, на стену.

И увидела надпись.

Кровью. Крупными, почти каллиграфическими буквами, с нажимом — будто писавший наслаждался процессом:

«Первый ангел вострубил — и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю. Первая печать сорвана. Агнец снимает седьмую. Хотите остановить Армагеддон — найдите меня. У вас будет семь загадок. Первая — перед вами»

Аннет моргнула. Прочитала ещё раз. Потом — третий. Волоски на затылке встали дыбом.

— Псих, — прошептала она. — Настоящий, клинический псих.

Пальцы дрожали, когда она достала мобильник. Короткое SMS в дежурную часть с адресом. Потом нашла контакт Бернарда. Нажала вызов.

Он взял после третьего гудка.

— Алло. — Голос спокойный, чуть картавый. — Ты что-то забыла?

— Бернар, — голос дрогнул. Она сглотнула. — Приезжай. Срочно.

— Нашла что-то?

Она смотрела на безгубую улыбку, на зияющую чёрную дыру, на надпись кровью. Слова застревали в горле.

— Он… — Она замолчала. Перевела дыхание. — Он играет. С нами. С ними. С Богом.

— И во что? — тихо спросил Бернард.

Она прочитала цитату по памяти. Сбивчиво. Через паузы. Голос оседал на каждом слове.

— Семь печатей, Бернар. Он говорит, что у нас будет семь загадок. Первая перед нами.

В трубке повисла тишина. Слышно было только его дыхание — ровное, сосредоточенное. Она представила, как он поправляет очки, как хмурится.

— Значит, будет ещё шесть трупов, — медленно сказал он. — Если мы не успеем.

— Если мы не успеем, — эхом отозвалась Аннет.

Она отключила звонок. Сунула телефон в карман. Постояла секунду, глядя на тело, на стену, на пустой тёмный переулок, где даже звёзд не было видно.

Потом расстегнула пальто — стало душно. Провела ладонью по шее, смахивая капли пота. Коснулась ключицы, задержала пальцы на яремной впадинке — пульс бился часто и громко.

Она поймала себя на мысли, что хочет домой. В горячий душ. В пустую кровать. И чтобы кто-нибудь… просто обнял. Без слов. Без секса. Просто прижал к себе, уткнулся носом в макушку, сжал так, чтобы затрещали кости. Чтобы не думать.

Но некому.

Ветер донёс с соседней улицы детский смех. Счастливый. Беззаботный. Смех, который звучал особенно жутко рядом с безгубым трупом.

Аннет посмотрела на безгубую улыбку, на скобы, стягивающие разрез, и тихо сказала:

— Добро пожаловать в Париж, ублюдок.

Эхо не ответило.

Глава 2

Бернард примчался через двенадцать минут. Аннет услышала его раньше, чем увидела: характерный стук дверцы старого «Пежо», которую вечно заедало, и быстрые шаги человека, привыкшего ходить не спеша, но сейчас сбившего ритм.

— Ты как? — спросил он, подходя ближе. В свете единственного уцелевшего фонаря его лицо казалось бледным, очки блеснули, скрыв глаза.

— Голодная, — коротко ответила Аннет, не отрывая взгляда от тела. — И злая.

Она стояла, прислонившись плечом к ржавой двери подвала. Ноги дрожали — не от страха, от усталости и пустого желудка, который уже не требовал, а приказывал.

За спиной Бернарда выгружалась бригада. Четверо. Двое парней с чемоданами криминалистики, девушка-фотограф с зеркалкой на толстом ремне и молодой судмедэксперт Жюльен — тот самый, который вечно жевал жвачку и шутил над трупами, чтобы не сойти с ума.

Её телефон завибрировал. Аннет ответила, даже не глянув на определитель.

— Луи, я только что нашла тело. Пришли машину. — Пауза. — Нет, я не считала ранения. Я полицейский, а не судмедэксперт. — Ещё пауза, голос стал жестче. — Отправь фургон. Скоро начнётся дождь, улики смоет. Да, бригада уже здесь. Всё.

Она нажала отбой и сунула телефон в карман. Плечи опустились. На секунду закрыла глаза, уходя внутрь себя — туда, где нет трупов, рапортов и комиссара Луи.

— Хочешь, съездим в тот китайский, что у тебя за углом? — спросил Бернард тихо. — Лапша с креветками.

— Сейчас не до лапши, — ответила она, открывая глаза. Но голос дрогнул.

Криминалисты уже обступили тело. Жюльен присел на корточки, даже не поморщившись от вони. Его руки в тонких перчатках зависли над разрезом на животе, не касаясь.

Он молчал. Профессионализм не позволял лишних слов. Но Аннет заметила, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул.

— Сначала ей проломили череп, — начал Жюльен, чуть поворачивая голову. — Тяжёлым тупым предметом. — Он указал пальцем на впадину в височной области, скрытую под спутанными волосами. — Не убило сразу, но обездвижило точно. Она не сопротивлялась.

— Следов борьбы нет? — уточнил Бернард, делая шаг ближе.

— Ни одной царапины на руках, — подтвердила девушка-фотограф, снимая крупным планом кисти убитой.

Аннет заметила, что ногти у жертвы были наращенные, с красивым французским маникюром. От большинства остались только аккуратные розовые основания — три ногтя сохранились целиком, остальные сломаны под корень. Словно их выдирали, когда волокли по асфальту.

— А эти, — Жюльен перевёл взгляд на исполосованную грудь, — нанесены, когда она уже лежала. Видите угол? — Он провёл в воздухе линию. — Удары сверху вниз, под прямым углом. Без колебаний. Он знал, что делал.

— И что он делал? — спросила Аннет. Голос сел.

— Не знаю, — признался Жюльен. — Но резал не торопясь. И явно получал удовольствие.

Повисла тишина. Только дождь начинал накрапывать — первые редкие капли зашлёпали по лужам, по пластику чемоданов, по лицам.

Аннет отошла к стене, туда, где надпись. Смотрела на буквы, выведенные кровью, запоминая наклон, нажим, форму заглавных. Феноменальная память уже раскладывала картинку по полочкам.

— Как ты её нашла? — спросил Бернард, оказавшись рядом.

— Помнишь, в двух кварталах отсюда нашли сумочку без документов и дешёвую искусственную шубу?

— Такую носят девочки Джехана.

— Ты наведался к нему?

— Ждал тебя, — Бернард поправил очки. — Он без женского присутствия не разговаривает.

— Завтра пойдём вместе.

— Договорились.

Она вдруг поймала себя на том, что смотрит на его руки. Длинные пальцы, аккуратные ногти. Пальцы человека, который проводит часы за книгами. И перед глазами мелькнула картинка — полгода назад, душевая после вечерней тренировки. Он не заметил её, а она успела увидеть его спину: широкие плечи, узкая талия, вода стекает по позвоночнику, свет лампы скользит по мокрой коже. Она тогда смутилась. И сейчас смутилась вдруг, в этом вонючем переулке, перед изуродованным телом.

«Прекрати. Не время и не место».

Она резко отвернулась.

— Всё, мы закончили, — объявил Жюльен, поднимаясь с корточек. — Тело забираем, улики упаковали, фото сделали. Отчёт о вскрытии будет завтра вечером.

— Почему так поздно? — Аннет развернулась к нему.

— Потому что Густов загрузил нас перестрелкой в центре. Трое убитых. Я не могу отодвинуть их.

— Дерьмо, — выдохнула Аннет. Не громко. Почти про себя.

Она сжала челюсти так, что заныли зубы. Бернард шагнул ближе и положил ладонь ей на плечо — коротко, сдерживающе. Она почувствовала тепло его пальцев даже сквозь мокрую шерсть пальто. И не отстранилась.

— Тебе придётся договариваться с Густовым, — сказал Жюльен, пряча глаза.

— Договорюсь, — бросила Аннет. В голосе не было надежды.

Дождь начался внезапно. Ледяной, декабрьский, с мокрым снегом. Крупные хлопья били в лицо, таяли на ресницах, стекали за шиворот. Аннет вздрогнула, зажмурилась.

Бернард расстегнул пальто и накрыл её плечо его краем. Потом взял под руку — крепче, чем требовалось. Его пальцы сжались на её предплечье, чуть задержались. Она чувствовала тепло его тела через мокрую ткань, и что-то шевельнулось в груди — не благодарность. Желание прижаться. Не к напарнику. К мужчине.

Она подавила это.

— Пошли, — сказал он, не отпуская. — Довезу до дома. Промокнешь — заболеешь. Завтра встреча с Джеханом — тебе нужен свежий вид.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Мы же напарники, — ответил он. Но в голосе было что-то ещё, чего она не могла определить.

Они шли к машине, перепрыгивая лужи, в которых плавали клочья тающего снега. Криминалисты загружали тело в фургон, хлопали дверцами. Кто-то выругался — «Чёрт, перчатки порвал».

В «Пежо» Бернард завёл двигатель, включил печку. Аннет села, стянула мокрый капюшон, провела ладонью по лицу.

— Бернар, — спросила она, глядя в лобовое стекло. — А почему ты спросил про Джехана и свежий вид? Думаешь, он клюнет на меня?

— Он клюёт на любую юбку, — Бернард пожал плечами. — Но на красивую — особенно.

Она замолчала. Посмотрела на него. Он не отводил взгляда от дороги.

— Ты считаешь меня красивой? — спросила она. Вопрос прозвучал честнее, чем она хотела.

Он помолчал. Потом снял очки, протёр их о край рубашки — жест домашний, интимный, от которого у неё перехватило дыхание. Без очков его глаза оказались серыми, с тёмной каймой. Умными. Усталыми.

— Я считаю, — сказал он негромко, глядя теперь прямо на неё, — что ты слишком много работаешь, слишком мало ешь и совсем не думаешь о себе. А красивая ты или нет, — он перевёл взгляд на стекло, на размытые огни Парижа, — это ты у зеркала спроси. Не у меня.

Он надел очки и повернул ключ зажигания.

Аннет смотрела на его профиль. Он не назвал её красивой. И всё же внутри разрасталось что-то тёплое, запретное, от чего хотелось закрыть глаза и провалиться в это чувство.

— Скажи мне, — спросил он, выруливая из переулка, — когда ты собираешься сдавать на права?

— Никогда.

— Почему?

Она помолчала. Потом сказала тихо:

— Боюсь. Восемнадцать лет была авария. Я за рулём. С тех пор не садилась.

Бернард бросил на неё короткий взгляд. Ничего не сказал. Только сжал руль чуть крепче.

— У меня есть ты, — добавила она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — И если я сдам, меня будут вызывать среди ночи. А так — ездишь ты.

— Продумано, — усмехнулся он. — И умно.

— Безусловно. Это же я.

Он улыбнулся. Не напарнически — теплее. Аннет вдруг стало жарко в пальто, хотя печка ещё не нагрелась.

Она расстегнула пуговицы. Толстовка прилипла к груди — холодная, мокрая, обрисовывающая всё, что она так старательно прятала под мешковатой тканью. Соски затвердели — от холода. Или нет. Она не стала проверять.

Она скрестила руки на груди, делая вид, что замёрзла.

— Ладно, — сказала она, глядя на мелькающие за окном рождественские гирлянды. — Погнали. У нас впереди ещё очень много работы.

— И лапша с креветками, — напомнил Бернард. — Ты забыла.

— Я ничего не забываю, — ответила Аннет.

«Кроме того, как быть женщиной», — добавила она про себя.

Но это была неправда. Потому что сейчас, сидя в тёплой машине рядом с человеком, который смотрел на неё так, будто видел больше, чем она показывала, она чувствовала себя женщиной. И это пугало сильнее, чем изуродованный труп.

Глава 3

Аннет переступила порог своей квартиры в третьем округе — и голова взорвалась болью. Не мигрень. Что-то другое. Словно кто-то сжал мозг в кулаке и начал выжимать.

Она рухнула на корточки в прихожей, прислонилась лбом к холодной стене. В ушах гудело — глухо, ритмично, как пульс, многократно усиленный. Желудок сжался в тугой узел.

«Только не на ковёр», — мелькнула отстранённая мысль.

Она заставила себя подняться, цепляясь за стены. Добрела до ванной. Успела вовремя — её вырвало в унитаз. Кофе, желчь, пустота.

Она сидела на полу, прижимаясь лбом к прохладному фаянсу, и слушала, как затихают спазмы. Это была не болезнь. Её психика, перегруженная, измученная, решила справиться с кошмаром из того переулка. Лицо без губ. Скобы на разрезе. Чёрная дыра.

— Вставай, — сказала она в пустоту. Голос хриплый, чужой. — Не смей раскисать.

Феноменальная память — её дар и проклятие — уже начала раскладывать увиденное по полочкам. Она могла закрыть глаза и увидеть любую страницу из любого документа, который когда-либо читала. Могла прокрутить допрос трёхлетней давности и вспомнить, какого оттенка зелёный был на галстуке свидетеля.

«Память — это проклятие, которому ты научилась служить, — сказала ей когда-то капитан Леру, её бывшая наставница, женщина, заменившая ей мать в первые годы службы. — Не позволяй ей служить тебе. Иначе она сожрёт тебя заживо».

Сегодня был тот самый «когда».

Аннет поднялась, сполоснула лицо ледяной водой. Посмотрела в зеркало. Бледная, синяки под глазами, губы искусанные, с корочками крови. Волосы растрёпаны, слиплись от дождя.

Она знала, что не уснёт. В её голове, как в калейдоскопе, крутились образы. Нужно было вытащить их наружу. На бумагу.

Она прошла на кухню, заварила ромашковый чай. Горячий, почти обжигающий. Взяла карандаш и лист ватмана. Села на диван в позу лотоса, прямо в мокром пальто — плевать.

Сначала нарисовала план переулка. Выход один — чугунная калитка. Тяжёлая, скрипучая. Перерезать её бесшумно невозможно. Значит, убийца не выходил с телом через неё.

Она встала, прошлась по комнате, крутя карандаш в пальцах. Окна жилых домов выходят в переулок. Если бы он шумел, жильцы услышали бы. Район бедный, люди привыкли не совать нос, но звуки разносятся далеко. Темнота не глушит слух.

Значит, действовал тихо. И быстро.

Тело лежало рядом с мусорным баком — в самом тёмном углу, куда даже в полдень не падал свет. Бак перекрывал обзор с одной стороны, стена — с другой.

Аннет снова села, задумалась, грызя кончик карандаша. Где он разделывал её? Не здесь же. Слишком рискованно. Привёз уже готовой. Но следов шин нет. Бернард проверил бы — ничего не нашёл.

Значит, машина стояла подальше. Тело нёс на себе. Но вес — шестьдесят, семьдесят кило. Идти с таким грузом по открытому переулку, мимо окон? Безумие.

Она вскочила, подошла к рисунку вплотную. Если идти вдоль стены, прижимаясь к ней, человек внизу не попадёт в поле зрения жильцов. Им нужно либо высунуться, либо наклониться. Ночью, в холод, кто станет выглядывать в окно?

Она начала прорисовывать пожарные лестницы. Металлические, ржавые, вели к чердачным люкам. Не к подвалам. Подвалы были с другой стороны.

Карандаш двигался почти автоматически. Память подсовывала детали, которые она не заметила тогда, в темноте. Детали, зафиксированные на подсознательном уровне.

Карандаш остановился.

Она замерла. Глубоко вдохнула.

Под второй пожарной лестницей кто-то был. Тень. Сгорбленная фигура, прижавшаяся к стене. Человек смотрел на неё — на Аннет, на тело, на криминалистов. Потом исчез.

Она тогда подумала — бездомный. Испугался полиции.

Но сейчас поняла: тень исчезла не в подворотне. Она исчезла внутри дома.

— Там дверь, — прошептала она вслух. — Точно. Подвал.

В старых парижских домах часто были отдельные входы в подвалы — со стороны переулка. Ржавые, давно не открывавшиеся. Но если смазать петли...

Он принёс тело через подвал. Незаметно. Тихо. И ушёл тем же путём.

Аннет отложила карандаш. По спине пробежал холодок. Не страх — предвкушение.

— Надо вернуться туда завтра, — сказала она себе. — Найти тот подвал.

Она посмотрела на часы. Половина первого. Завтра будет долгий день.

Она сбросила мокрое пальто на пол, побрела в ванную. Смыть с себя запах трупа, который, казалось, въелся в кожу.

Ванная была маленькой, уютной. Белая плитка, фиалки на подоконнике, свеча с лавандой. Она зажгла её.

Разделась у зеркала, не глядя на себя. Стянула мокрую толстовку, расстегнула джинсы — ткань набухла от воды. Осталась в чёрном хлопковом белье. Удобном. Не красивом.

Встала под душ. Горячая вода потекла по плечам, по спине, по животу. Она закрыла глаза, подставила лицо струям. Представила, как вода уносит всё: образ безгубой улыбки, запах крови, страх.

Она мылась механически, быстро. Провела ладонью по груди, смывая гель, — и тело отозвалось. Тепло, знакомый импульс. Она замерла на секунду.

«Нет. Не сегодня».

Она ускорилась, сполоснулась, выключила воду.

Закуталась в махровое полотенце — единственное, что позволяла себе из роскоши. Накинула халат. Шёлковый, тёмно-синий — подарок бывшего мужа, который висел в ванной три года. Она его не носила. Сегодня надела почему-то.