Дракорианец, запечатленный в сердце

Что я делаю? — подумал он. Ответа не было. Только тихое, уверенное: «Правильно».

Глава 4

Я очнулась с трудом, словно выбираясь из бездонной чёрной ямы. Голова раскалывалась — каждый удар сердца отдавался тупой болью в висках. Глаза жгло — даже тусклый свет казался ослепительным. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу. Живот скрутило от голода — до тошноты, до звериного оскала.

Когда я последний раз нормально ела?

Память подсовывала обрывки: чёрствый хлеб без вкуса, чёрный кофе из лени. Всё слилось в один бесконечный серый день. Только существование.

После смерти Игоря я махнула на всё рукой. Перестала носить юбки и каблуки — смотреть некому. Перестала краситься — кому нужна раскрашенная кукла, если внутри пустота? Зеркало в прихожей завесила тряпкой. Та, кто смотрела оттуда — с потухшими глазами, серой кожей, небрежным хвостом, — была не мной. Оболочкой. Призраком, который забыл, что умер.

Зато в спортзале я стала частым гостем. Я пошла на тхэквондо ещё при жизни Игоря. А когда он умер, я тренировалась до кровавых мозолей, до трещин в костяшках. Мастер говорил: «Ты себя убиваешь». Я не слышала. Потому что в тишине я слышала его голос и смех сына. Я получила красный пояс. Мастер сказал, что никогда не видел такой воли. Я молчала.

Это стало моим спасением. Я стала выносливой, быстрой. И неплохо дралась. Однажды трое парней попытались меня изнасиловать. Они думали, я слабая, но ошиблись. Я пересчитала им рёбра, добавила по ногам. Ни страха. Ни жалости. Ничего.

Честно говоря, я озлобилась. Стала чёрствой и бездушной. Чужая боль казалась фальшивкой — свою я носила такую, что другую уже не потяну. Я похоронила себя вместе с семьёй. Год назад. В тот день, когда мне позвонили из морга: «Придите опознать тела». Я пришла. Смотрела на них — на Игоря, на Сашу — и не узнавала. Белые, как мрамор. Холодные. Пустые.

С тех пор я — просто оболочка без души. Функционирующий организм, который ест, спит, дышит. Но не живёт.

И вот сейчас, открывая глаза в каком-то странном месте, напоминающем гроб с прозрачной крышкой, я не заорала. Не испугалась. Мне было всё равно.

Наверное, я уже умерла, — подумала равнодушно. — Морг. Крематорий. Какая разница.

Всё вокруг было белым и стерильным. Где-то за стеной мерно гудели механизмы. Воздух пах озоном и металлом. Я лежала на чём-то твёрдом, но мягком — словно на пене, принявшей форму тела. Сквозь прозрачную крышку виднелся высокий сводчатый потолок с мигающими огоньками.

Странный морг, — мелькнуло вяло.

А потом я услышала голоса.

— Она очнулась?

Голос раздался справа. Глубокий, низкий, с хрипотцой, которая придавала ему почти интимную нотку.

— Не знаю, — ответил второй — мягкий, тёплый, обволакивающий. — Недавно проверял — спала.

Я медленно повернула голову. Слева мигал зелёный кружок. Я протянула руку — пальцы дрожали, слабые, как у котёнка, — коснулась.

Крышка открылась с тихим шипением. В лицо пахнуло свежим воздухом. Я жадно вдохнула.

Я села. Кряхтя, как старая бабка, опираясь о края капсулы. Всё тело болело — каждая мышца, каждый сустав.

— Я не сплю, — произнесла я хрипло. — Где я? И кто вы?

Я говорила на русском — и вдруг поняла, что они меня понимают. Переводчики. Телепатия. Или чёрт его знает.

Я повернула голову — и встретилась с обладателем первого голоса.

Мир замер.

Полминуты я просто смотрела в его глаза. Янтарные, тёплые, с крапинками золота в глубине. Они светились изнутри — не буквально, но казалось, там горит маленькое вечное пламя. В этих глазах можно было утонуть. Забыть, кто ты и как тебя зовут.

А потом я начала его изучать. Бесцеремонно, как археолог древнюю статую.

Высокий — за метр девяносто, на голову или две выше меня. Коротко стриженный брюнет с чёлкой, уложенной вверх — небрежно, но чертовски сексуально. Кожа смуглая, золотистая. Черты лица резкие, хищные, но не портили, а придавали опасную красоту. Густые тёмные брови с красивым надломом. Миндалевидные глаза с длинными ресницами. Прямой благородный нос. Чувственные губы — полные, мягкие.

Завершал картину небольшая бородка с усами — ухоженная, аккуратная, превращавшая его образ из просто красивого в по-настоящему мужской, властный.

Он стоял расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась сталь. Крепкая шея, мощные плечи, узкая талия, прокачанные мышцы. Шесть кубиков пресса. Чёрные штаны с множеством карманов — утилитарные, военные. Брюки не скрывали, а скорее подчёркивали то, что находилось ниже пояса. У любой женщины пересохло бы во рту.

Длинные сильные ноги, штаны заправлены в чёрные берцы, начищенные до блеска. Его поза — ноги широко расставлены, спина прямая, руки за спиной — кричала: военный. Выправка, въевшаяся в подкорку.

Я перевела взгляд на второго.

Если первый был воплощением дикой, первобытной силы, то второй напоминал тёплый плед и чашку какао. Ниже на голову — метр семьдесят пять. Слегка вьющиеся каштановые волосы с золотистыми прожилками падали на лоб мягкой чёлкой. Лицо круглое, с ямочками на щеках. Прямой, чуть вздёрнутый нос придавал задорное выражение. Губы немного полные, розоватые. На нём был бежевый комбинезон с медицинской эмблемой на вороте — чаша со змеёй, но незнакомой.

Доктор, — догадалась я.

— Ты на борту звёздного крейсера «TR-126», — произнёс первый мужчина. Его голос звучал ровно, официально, но в нём чувствовалась заинтересованность.

Он шагнул ближе. Я невольно вжалась в стенку капсулы — не от страха, от того, что его энергия заполняла всё пространство.

— Меня зовут Фареман Нигс. Я капитан отряда звёздного десанта «Сокрушитель». Мы нашли тебя на планете Z-25. Она была атакована арахнидами. Ты — единственная выжившая. — Его янтарные глаза сузились, впиваясь в моё лицо. — Что ты делала на этой планете?

Я выдохнула. Капитан. Звёздный десант. Арахниды. Звучало как фантастика. Но я сидела в прозрачной капсуле на космическом корабле. И передо мной стоял мужчина, которого не создала бы ни одна земная фантазия.

— Приятно познакомиться, капитан Нигс, — сказала я ровно. — Меня зовут Бестужева Изабелла. Тридцать пять лет. Археолог. Как попала на планету Z-25 — не имею понятия. Буквально недавно я жила на Земле.

— Земля? — подал голос второй. — Никогда о такой не слышал. Можешь дать координаты?

— Нет. Знаю только, что она в галактике Млечный Путь, в Солнечной системе. Третья планета от солнца.

Нигс повернулся к доктору:

— Лэрас, ты что-нибудь знаешь?

Лэрас нахмурился, погладил подбородок:

— Впервые слышу. Проверю по базам.

— Простите, ребята, — выдохнула я, чувствуя усталость, — больше ничем не могу помочь. Ну что, куда мне идти?

— В смысле? — Лэрас странно покосился на меня.

— Ну, — я пожала плечами, стараясь казаться равнодушной, — вы будете меня изучать. Резать. Колоть. Или сначала допросите, а потом в лабораторию? Может, просто убьёте и выбросите в космос? — Я посмотрела на Нигса. — Сами отведёте или я сама дойду?

Нигс коротко, безрадостно рассмеялся.

— Странная ты. Зачем нам было тебя спасать, чтобы убить или препарировать? Мы не чудовища, Изабелла.

— Ну, — усмехнулась я горько, — я всю жизнь думала, что пришельцы именно так и поступают. Наши бы военные и учёные уж точно так сделали.

— У вас настолько жестокая цивилизация? — Лэрас выглядел потрясённым. — И почему ты одна? У вас женщины без охраны разгуливают?

— Они своих не жалеют, куда уж до чужих… — Я замолчала. — Почему одна, спрашиваете?

— Да.

— У вас что, женщины под конвоем ходят? В рабстве?

— Ты что несёшь? — Нигс нахмурился. — Женщина — источник жизни. Она бесценна, потому что способна создать новую жизнь. — Он говорил как прописную истину. — Мало какая женщина способна родить ребёнка чистокровному дракорианцу. А способных зачать от альфы — ещё меньше. Поэтому мы бережём своих женщин. Охраняем. Лелеем. Они — наше будущее.

— Серьёзно? — выдохнула я. — Так бывает?

— Что ты имеешь в виду? — Лэрас напрягся.

Я помолчала. Собрала остатки мужества.

— Там, откуда я родом, женщина особой ценности не представляет. Способность к деторождению — само собой разумеющееся. Никто не носится с нами. Мы предоставлены себе. Работаем по шестьдесят часов в неделю — и это считаем удачей. Женщина может быть военным, пилотом, врачом, инженером, политиком. Она может всё.

Я перевела дыхание.

— Для этого главное — неудачно выйти замуж. Чтобы потом выживать в одиночку с ребёнком. Потому что мужчина, который клялся в любви, вдруг исчезает. Или пьёт. Или бьёт.

— У вас настолько плохо с мужчинами? — спросил Лэрас с искренней болью в голосе.

— Нет. Мужчин хватает. Просто… они не хотят нести ответственность. Женщина в моём мире — расходный материал. — Я усмехнулась криво. — Наши мужчины могут избить, изнасиловать, продать в бордель. Могут избить беременную — даже если это его собственный ребёнок. — Мой голос дрогнул. — С каждым поколением мужчины вырождаются.

Я замолчала, собираясь с силами.

— На моей планете сейчас две тысячи двадцать четвёртый год. В сорок первом году прошлого столетия на нас обрушилась война. Погибло свыше двадцати пяти миллионов человек. — Я посмотрела на них — на двух чужих мужчин, которые смотрели на меня с ужасом. — Нас преднамеренно истребляли. Генофонд испорчен. Мальчишек воспитывали женщины — баловали, залюбливали, потому что больше было некому. И теперь многие считают, что жена — это вторая мать. Которая должна любить, терпеть и ничего не просить взамен. А хочется быть любимой. Желанной. Под защитой.

Мой голос сорвался.

— Я нашла себе настоящего мужчину, — прошептала я. — С ним я чувствовала себя желанной и любимой. Под его опекой стала беззаботной, слабой. Просто верила ему. Любила сильно. И сына ему родила. Александр. Красивый, ласковый, тёплый, как солнышко. Был так похож на отца…

— Почему «был»? — спросил Нигс тихо, почти шёпотом.

— Умер, — выдохнула я. — Вместе с отцом. Пьяный урод врезался в них. Оставили меня одну.

И тут меня сорвало.

Воспоминания о сыне — его маленькие тёплые ладошки, звонкий смех, его «мамочка, я тебя люблю». Воспоминания о муже — его улыбка, его руки, его «всё будет хорошо, я с тобой». Всё это уничтожило меня.

Я разрыдалась навзрыд, как раненый зверь. Выла. Кричала. Меня трясло. Я сжалась в комок, обхватив себя руками, и качалась взад-вперёд, как безумная.

— Тише, малышка…

Я не поняла, когда он оказался рядом.

Сильные руки прижали меня к крепкой груди. Я чувствовала тепло его тела даже сквозь броню. Чувствовала, как его сердце бьётся ровно, уверенно, как маяк в бушующем море. Он убаюкивал меня — медленно, осторожно, словно ребёнка. И что-то шептал низким утробным голосом. Я не разбирала слов. Но смысл был ясен: «Я здесь. Ты не одна. Всё будет хорошо».

— Тише, — повторил он. — Больше никто тебя не обидит. И одна ты не будешь. Я не позволю. — Его рука гладила мои волосы — неловко, неумело, как человек, который не привык к нежности, но старается изо всех сил. — Теперь я — твоя семья.

Я подняла голову. Сквозь пелену слёз видела его лицо — янтарные глаза, ставшие мягкими, почти тёплыми. В них не было жалости — только принятие. Словно он решил что-то важное. Словно поставил точку в долгом споре с самим собой.

«Я обещаю. Я буду тебя беречь. Ты больше не одна».

Я уткнулась лицом в его грудь и зарыдала снова — но теперь в этих слезах была не только боль. Было облегчение. Была надежда. И был страх, что это сон. Что я проснусь в пустой квартире, на холодной постели, и опять буду смотреть в потолок.

Но его руки не исчезали. Его тепло не уходило.

— Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, Изабелла.

И в первый раз за год мне показалось, что, возможно, жить дальше — не самая плохая идея.

Глава 5

Нигс не мог понять, почему сила предка отреагировала на её страх.

Это не было раздражением — тем острым, колючим чувством, когда слабый мешает выполнять задание. Не было и злостью — глухой яростью, которая поднималась при виде арахнидов.

Это была печаль.

Глубокая, тысячелетняя печаль, жившая в основе его ДНК. Печаль по тем, кто потерян. По тем, кто одинок. По той, кто плачет в темноте, и никто не слышит.

Сила предка чувствовала её. Словно она была частью чего-то давно утерянного. Словно её боль отзывалась эхом в его костях.

Когда он поднимал её в пещере — такую маленькую, свёрнутую калачиком, — Нигс ужаснулся. Её лёгкость обожгла сильнее удара током. Она весила не больше подростка. Хрупкая. Почти невесомая. Он мог бы сломать её одной рукой. Нечаянно. Не желая того.

Как такую вообще оставили без присмотра? — подумал он с глухим раздражением — не на неё, на тех, кто не уберёг.

Ответа не было. Только её тихое дыхание. Только её запах — сладкий, цветочный, невозможный среди пепла и смерти, — который проникал в лёгкие и оставался там.

Когда капитан вынёс её на поверхность, свет заходящего солнца упал на её лицо. И она открыла глаза.

Нигс замер. Всё, что имело значение, — её взгляд.

Огромные серые глаза, как грозовое небо перед бурей. В них было всё: страх — животный, первобытный; удивление — чистое, детское; и тихое восхищение, от которого у него перехватило дыхание.

Его сердце пропустило удар. А потом сделало ещё один — глубже, сильнее.

Драконья кровь взревела. Не агрессивно — защищая. Она требовала: «Спаси. Укрой. Не дай в обиду». Она видела в этой женщине не чужую — свою.

А затем её лицо исказила гримаса боли. Она схватилась за виски, пальцы впились в кожу так, что побелели костяшки. Глаза закатились, тело выгнулось — и снова обмякло.

— Чёрт! — выругался Нигс, прижимая её крепче. — Быстрее к шаттлу!

На борту вся команда смотрела на девушку в руках капитана. Солдаты — видавшие виды мужчины — сейчас глядели с выражением, которого Нигс не замечал давно.

Состраданием.

— Как она выглядит? — шёпотом спросил один.

— Хрупкая. Бледная. Красивая, — ответил другой. — Но выглядит так, будто уже умерла. Только дышит.

Один из солдат, высокий блондин, решил поправить её волосы, которые подметали пол. Шагнул ближе…

И в ту же секунду его руку обхватил и сжал хвост Нигса. Сильно. Грубо. Ещё чуть-чуть — и кости хрустнули бы.

По отсеку прокатился предупреждающий рык — низкий, утробный, заставивший всех замереть. Солдаты застыли статуями. Даже пилот обернулся.

Нигс не понимал, как это произошло. Он не призывал хвост. Тело действовало само — быстрее мысли.

— Хм… — Солдат осторожно потянул руку. Хвост сжал сильнее. На лице блондина расцвела понимающая улыбка. — Ого! У кого-то проснулись отцовские инстинкты.

— Если бы у него проснулись отцовские инстинкты, — раздался спокойный голос Лэраса, — ты был бы уже трупом. — Доктор подошёл ближе, скрестив руки на груди. — А это — инстинкт защитника. Сила предка приняла девчонку. Будто он для неё… дядя или брат.

Он повернулся к Нигсу, заглянул в глаза:

— Ты это сам понял?

— Нет… — Голос капитана прозвучал хрипло, неуверенно. — Это сделал не я. Я даже не чувствовал.

— Что ж, — Лэрас усмехнулся без насмешки, — в твоей семье пополнение. Драконья кровь всё решила за тебя. И тебе стоит к ней прислушаться.

Он понизил голос:

— Если не ты будешь её оберегать — это сделает кровь предков. Только, в отличие от тебя, она не будет разбирать, «свой» или «чужой». Угроза есть угроза.

— Я лучше любого знаю, на что способна кровь дракона, — огрызнулся Нигс.

— Тогда не тупи, — мягко сказал доктор. — По возвращении оформляй опекунство. Ты теперь её хранитель. Совет Старших не любит, когда теряют женщин.

Нигс хотел ответить, но в этот момент девушка завозилась у него на руках. Её лицо исказила боль, из груди вырвался тихий стон.

— Не паникуй, — Лэрас положил руку на плечо друга. — Вернёмся — я помещу её в капсулу. Полное сканирование, витамины, восстановление. — Он сделал паузу и добавил с лёгкой усмешкой: — Кто бы мог подумать, что ты, живой кошмар для арахнидов, станешь запечатлённым?

— Чушь не неси! — зашипел Нигс. — Запечатление бывает только с нашей расой! И то — при рождении! А она чужачка!

— А как объяснишь это? — Лэрас кивнул на хвост, который, отпустив руку солдата, медленно скользнул вниз и обвился вокруг ног девушки.

Хвост двигался сам. Мягко, почти нежно обвивал её щиколотки, гладил — успокаивающе, как испуганного котёнка.

Девушка выдохнула — и её лицо разгладилось. Она прильнула к груди Нигса теснее, губы шевельнулись, произнося что-то неслышное.

— Ты не контролируешь боевую форму рядом с ней, — констатировал Лэрас. — Хвост живёт своей жизнью.

— Не знаю… — выдохнул Нигс и крепче сжал девушку.

Разум молчал, не в силах понять. Только на периферии пульсировало: «Никому не отдам. Моя».

— Смирись, — мягко сказал Лэрас. — Это запечатление.

Нигс застонал так, что команда тихонько засмеялась.

— Не накручивай себя, — продолжил доктор. — Запечатление ещё не значит, что ты станешь её партнёром. Это просто глубокая связь. Как между братом и сестрой. — Он сделал паузу. — А вот если ты начнёшь чувствовать её эмоции как свои… Если тебя будет накрывать от её запаха… — Доктор многозначительно поднял бровь. — Ну, сам понимаешь.

Нигс промолчал. Смотрел на девушку — на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на тонкие пальцы, вцепившиеся в его броню. Кровь дракона довольно урчала: «Хорошая. Наша. Не отдадим».

— Я убью любого, кто посмеет заявить на неё права, — сказал Нигс тихо, почти шёпотом.

— Именно, — кивнул Лэрас. — К ней никто не подойдёт, зная, что ты её запечатлел. Что она — твоя семья. Твоя кровь. Твоя ответственность.

Шаттл пришвартовался к крейсеру. Нигс, всё так же неся девушку, шагнул в главный отсек.

Медицинский блок встретил стерильной белизной и тихим гулом приборов. Капсула уже ждала. Капитан осторожно положил её на мягкое ложе. Руки не хотели отпускать.

— Отойди, — мягко сказал Лэрас. — Дай мне работать.

Нигс отступил к стене, скрестил руки на груди. Зелёные огоньки зажигались один за другим. Лучи сканера пробегали по телу девушки.

Через минуту на экране высветились результаты.

Лэрас присвистнул:

— А жизнь у неё была нелёгкая.

— Что там? — Нигс шагнул ближе. Цифры были красными. Много красных цифр.

— Нехватка витаминов. Истощение организма — хроническое, не меньше года. Гормональный сбой. Повреждение желудка. Лёгкие загажены пылью. — Доктор повернулся к Нигсу. — Она себя не берегла. Вообще.

— Исправить можно?

— Конечно. — Лэрас открыл шкаф с ампулами. — Через несколько часов будет чувствовать себя лучше. Через пару дней — как новая.

— Спасибо, — тихо сказал Нигс.

— Не за что. — Доктор обернулась. — Она теперь твоя семья. А значит, и для меня — как дочь.

Нигс опустился на стул рядом с капсулой, положил голову на сложенные руки и закрыл глаза.

Проснулся от того, что Лэрас тряс его за плечо:

— Она просыпается.

Нигс мгновенно выпрямился.

Её глаза открылись. Серые, глубокие, как грозовое небо. Но в них уже не было страха — только пустота. Абсолютная, ледяная, мёртвая.

Кровь дракона зашипела тревожно: «Сделай что-нибудь. Верни ей свет».

Девушка села в капсуле, осмотрелась. Посмотрела на Нигса, на Лэраса, на мигающие огоньки.

— Где я? — спросила безжизненным голосом.

А потом начался разговор, который перевернул всё.

Она рассказала о Земле. О войне, убившей миллионы. О мужчинах, которые били и предавали. О женщинах, выживавших в одиночку. О сыне, которого любила больше жизни. О муже, которого отняли.

Рассказывала спокойно, ровно, будто не о своей жизни. Но Нигс видел — её пальцы впивались в край капсулы до белых костяшек. Видел, как глаза наполнялись влагой, но она не позволяла слезам пролиться. Она запретила себе плакать.

И это было хуже всего.

— На моей планете сейчас две тысячи двадцать четвёртый год, — сказала она. — В сорок первом прошлого столетия на нас обрушилась война. Погибло свыше двадцати пяти миллионов человек.

А потом она рассказала о муже и сыне.

— Пьяный урод врезался в них. Погибли мгновенно. Оставили меня одну.

И её голос сорвался.

Слёзы хлынули — настоящие, горькие, выворачивающие душу. Она зарыдала в голос, сжимаясь в комок.

И Кровь дракона в Нигсе закипела.

Ярость поднялась из глубин — горячая, как лава, неконтролируемая. Одно желание пульсировало в каждой клетке:

УБИТЬ ТОГО, КТО ЕЙ СДЕЛАЛ БОЛЬНО.

Нигс сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Хвост бился из стороны в сторону, готовый к атаке. Из горла рвался рык — глухой, животный.

— Тише, — сказал он хрипло. Опустился на колени перед капсулой, взял её холодные дрожащие пальцы в свои. — Тише, малышка.

Он вытащил её из капсулы, посадил к себе на колени, крепко обнял. Она подняла заплаканные глаза — красные, опухшие, полные боли.

— Больше никто тебя не обидит, — сказал он. Каждое слово было клятвой. — И одна ты не будешь. Я не позволю.

Она всхлипнула. Её пальцы слабо сжали его руку — первый жест, показавший, что она ещё жива.

— Теперь я — твоя семья, — закончил Нигс. — И я всегда буду рядом.

Он не знал, что ждёт их впереди. Не знал, сможет ли сдержать обещание. Но сейчас, глядя в её заплаканные глаза, чувствуя, как её пальцы сжимают его руку, он знал одно:

Драконья кровь выбрала её. А драконы не отдают своё.

Глава 6

Слёзы иссякли. Не потому, что боль ушла — она осталась, глубокая, пульсирующая. Просто организм выдохся. Не осталось ни воды, ни сил, ни желания продолжать этот бесконечный плач.

Я сидела на коленях чужого мужчины.

Осознание пришло не сразу — как удар током. Я чувствовала его руки на своей спине — широкие, сильные, горячие. Чувствовала, как его грудь поднимается и опускается под моей щекой. Чувствовала его дыхание на своей макушке.

Я дёрнулась — инстинктивно, как зверёк в чужой норе.

Но его руки не разжались — наоборот, сомкнулись крепче.

— Не надо, — раздался его голос, низкий, с ноткой рычания. — Не вырывайся.

Он наклонился ближе, и я почувствовала тепло его губ у уха.

— Я не причиню тебе вреда. Просто сиди смирно и дай мне привыкнуть.

— К чему привыкнуть? — спросила я хрипло.

— К тому, что ты в безопасности. — Он сделал паузу. — К тому, что всё будет хорошо.

Я хотела сказать, что «всё будет хорошо» — пустые слова. Что «хорошо» больше не существует, оно умерло вместе с Игорем и Сашей. Но промолчала. Потому что в его голосе было что-то, что заставляло верить.

— Я отпущу тебя, как только привыкну. Потерпи.

— Хорошо, — ответила я, удивляясь собственной покорности.

Я осмотрелась.

Медицинский блок сиял стерильной белизной. Стены из матового металла, мягкая подсветка не резала глаза. В воздухе пахло озоном и чем-то травяным, успокаивающим. Капсула, в которой я очнулась, стояла у дальней стены. Рядом — стеллажи с ампулами, голографические экраны с мигающими графиками, тихо жужжащие приборы.

Футуристично. Чужеродно. Но почему-то безопасно.

— А где я? — спросила я, нарушая молчание.

— Что последнее ты помнишь? — ответил вопросом врач — тот, с каштановыми волосами и ореховыми глазами.

Он стоял в двух метрах, скрестив руки на груди. Выглядел обеспокоенно. В его взгляде не было угрозы — только профессиональное любопытство и тень сострадания.

— Вы доктор?

— Да, доктор Харвунт Лэрас. — Он мягко улыбнулся. — Так что ты помнишь?

Я закрыла глаза:

— Я приехала в Амазонию. Вошла в пирамиду. Набрала символы, которые велел мне муж… — Мой голос дрогнул. — А потом оказалась здесь.

— Но твой муж умер, — осторожно заметил Лэрас.

— Он приснился мне на сороковой день. У нас верят, что душа уходит в лучший мир через сорок дней.

— То есть ты поверила сну? — спросил Нигс.

Он резко развернул меня к себе — так, что наши лица оказались в нескольких сантиметрах. Его янтарные глаза горели.

— А если бы ты погибла? Если бы твари добрались до тебя раньше нас?

Я пожала плечами. Страх и паника уже ушли, растворились в усталости. На их место вернулось привычное состояние.

Безразличие.

— Ну и что? — сказала я, глядя ему в глаза. — Мне нечего терять.

— А родители? — Нигс выглядел искренне негодующим.

— У меня их нет. Я из детдома.

Нигс дрогнул. Лэрас шагнул ближе.

— Я сирота, — пояснила я ровно. — Не знаю своих родителей. Всего добивалась сама.

Я замолчала. Не потому, что больно — боль притупилась за годы. А потому, что не видела смысла. Чужие люди в чужом мире. Какая разница?