Исток

— А если связь пропадёт?

— Есть основной канал и два резервных.

— Если костюм повредится?

— Возвращаемся.

— Если кто-то почувствует себя плохо?

— Возвращаемся.

— Если увидите крупное животное?

— Не подходим.

— А если оно подойдёт?

Виктор Сергеевич откладывает маркировочную кассету.

— Катя.

Я замолкаю.

— Я не могу заранее перечислить всё, что может произойти.

— Я знаю.

— Поэтому нас и готовят не к каждому конкретному событию, а к правилам принятия решений.

Он говорит спокойно, без привычного подкола.

И от этого я тоже успокаиваюсь немного.

— Мне страшно за вас.

— Я понимаю.

Просто отвечает.

Никакой шутки.

Несколько секунд молчим.

Потом он слегка кивает на рабочий стол.

— Мне понадобится твоя помощь с подготовкой схем отбора растительных проб.

Вот это уже привычнее.

Я сажусь рядом.

Работаем.

* * *

Последний вечер перед выходом весь Исток обсуждает двенадцать человек. Их фотографии появляются в городской сети.

Кто-то благодарит. Кто-то считает решение Совета безответственным. Кто-то требует непрерывной трансляции. Другие просят не превращать первый выход в зрелище.

Я читаю обсуждения дольше, чем следовало бы. Лиза забирает у меня терминал.

— Хватит.

— Отдай.

— Ты уже двадцать минут читаешь человека, который утверждает, что наружные станции «привыкли к плохому воздуху».

— Мне интересно, что он имеет в виду.

— Ничего.

Она убирает устройство подальше.

Мы сидим у воды в Центральном парке.

Над атриумом уже вечернее небо.

— Тебе страшно за Виктора? — спрашивает она.

— Да.

Немного молчу.

— И я ему завидую.

Лиза смотрит на меня.

— Вот это уже больше похоже на тебя.

— Это ужасно?

— Нет.

Я ожидала другого.

— Правда?

— Ты хотела увидеть поверхность всю жизнь. Было бы странно, если бы сейчас перестала.

Она возвращает мне терминал, но я уже не открываю обсуждения.

— Если они вернутся и скажут, что там можно находиться…

Лиза смотрит вверх.

На маленький кусок вечернего неба между рамами.

— Тогда я буду рада.

— И?

— И буду продолжать жить здесь, пока мне не объяснят, зачем делать иначе.

Я улыбаюсь.

Вот в этом вся Лиза.

* * *

Утром первого выхода Исток просыпается раньше. В восемь сорок мы с родителями и Лизой стоим в Центральном парке перед большой общественной панелью. Дед смотрит трансляцию из своего сектора. Изображение идёт из северного шлюзового комплекса. Двенадцать человек в одинаковых наружных костюмах.

Через камеры трудно различить лица, но Виктора Сергеевича я нахожу сразу по движениям. Он проверяет контейнерный блок. Ещё раз. Потом застёгивает крепление на поясе.

08:58.

На экране появляется:

НАЧАТ ПРОТОКОЛ ВНЕШНЕГО ОТКРЫТИЯ.

Разговоры вокруг стихают. Внутренняя герметичная дверь шлюза закрывается.

Проверка костюмов. Связь. Давление. Фильтрующие и дыхательные системы. Система подтверждает готовность участников одного за другим.

Потом появляется строка, которой я раньше не видела ни на одной трансляции.

АКТИВАЦИЯ АВАРИЙНОГО КОНТАКТНОГО МАЯКА.

Я смотрю на папу.

— Это что?

— Старый протокол.

На панели идут технические строки. Несколько диапазонов. Циклы повторения. Передача координат.

Папа объясняет тихо:

— Его предусмотрели на случай начала организованного выхода. Если где-то сохранились люди или работающая система связи старых стандартов, они должны понять, что объект активен.

На экране появляется сам текст передачи:

АВТОНОМНЫЙ ГОРОД ИСТОК.

ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ПРИСУТСТВИЕ ПОДТВЕРЖДЕНО.

НАЧАТ ПРОТОКОЛ ВЫХОДА.

КООРДИНАТЫ ОБЪЕКТА ПЕРЕДАЮТСЯ.

Я перечитываю.

Где-то снаружи этот сигнал уже уходит в эфир.

Не сообщение конкретному человеку.

Просто голос Истока, который спустя почти три столетия впервые говорит миру:

мы здесь.

Не знаю, есть ли кому услышать.

Наверное, никто в парке не знает.

Система заканчивает последнюю проверку.

ВНЕШНЯЯ СРЕДА В ДОПУСТИМОМ ДИАПАЗОНЕ.

Потом:

ОТКРЫТИЕ ВНЕШНИХ ВОРОТ.

Я перестаю замечать людей вокруг.

Створки начинают расходиться.

Медленно.

Между ними появляется тонкая вертикальная полоса дневного света.

Камера автоматически затемняет изображение.

Полоса расширяется.

За ней виден старый бетон наружной площадки, проросший мхом и травой.

Дальше зелень становится выше.

Ещё дальше стоят деревья.

Не декоративная группа в парке.

Лес.

Движущийся на ветру.

Над ним — небо, которое не помещается в кадр.

Двенадцать человек несколько секунд стоят у открытых ворот.

Потом руководитель делает первый шаг.

За ним остальные.

Виктор Сергеевич выходит примерно шестым.

И впервые за двести девяносто лет люди из Истока оказываются по другую сторону его стен.

Глава 4

Первые несколько секунд после открытия ворот никто в Центральном парке не говорит.

Передача идёт сразу с нескольких камер, но большая панель держит изображение с шлема руководителя группы.

Старая техническая площадка начинается прямо за шлюзом.

Бетон местами растрескался, швы давно заросли мхом, в широких разломах поднялась трава. Ближе к стене она невысокая, кое-где едва прикрывает серую поверхность. Дальше, там, где бетон окончательно уступает земле, зелень становится гуще и поднимается почти до колен.

Ещё дальше начинаются кусты.

А за ними стоит лес.

Не где-то на горизонте.

Почти сразу.

Тёмный, плотный, живой.

Я знала, что он там.

Видела изображения с наружных обзорных камер. Смотрела карты растительности вокруг Истока. Знала, какие породы деревьев должны преобладать в этом районе.

Но карта обозначает лес зелёным пятном.

Настоящий лес всё время движется.

Ветер проходит по кронам неравномерно: сначала качаются деревья слева, потом движение уходит дальше, будто по лесу проходит невидимая волна. Между стволами меняется свет. Высокая трава ложится в одну сторону и медленно возвращается обратно.

А ещё лес шумит.

Через микрофоны приходит столько разных звуков, что я сначала не могу разделить их.

Шорох листьев.

Тихий треск.

Свист.

Что-то коротко кричит высоко над землёй.

Лиза рядом вздрагивает.

— Это что?

Я прислушиваюсь.

— Птица.

— Какая?

— Не знаю.

Она поворачивает ко мне голову.

— Ты биолог.

— А не аудиокаталог птиц.

Папа тихо усмехается с другой стороны. На передаче руководитель поднимает руку.

Группа останавливается. Все двенадцать остаются на старом бетоне. Первые минуты они вообще не уходят от ворот. Проверяют связь. Сверяют показания переносных приборов с данными внутреннего контроля.

Инженер осматривает наружную часть шлюза. Специалисты безопасности оценивают площадку и край леса. Виктор Сергеевич сообщает параметры среды. Голос через связь звучит чуть глуше из-за шлема.

— Температура двадцать пять и восемь. Влажность выше утреннего прогноза. Ветер слабый, направление северо-западное. Визуально признаков крупной фауны нет.

Слово «визуально» мне нравится.

Оно оставляет слишком много вариантов.

* * *

Одна из камер поворачивается к Истоку.

Я впервые вижу наружную стену не на технической фотографии.

Она тёмная.

Огромная.

И старая.

Бетон и металл местами покрыты пятнами лишайника. На нижних выступах держится мох. По краю дренажной конструкции вырос куст, а чуть дальше из трещины поднялась молодая берёза.

В нескольких местах хорошо видны ремонтные вставки: металл разного оттенка, новые герметизирующие полосы, панели, которые меняли уже при моей жизни.

Изнутри Исток никогда не выглядел старым.

У нас ремонт заканчивается новой поверхностью, свежей краской, заменённой панелью.

Снаружи вся его история остаётся на стенах.

Лиза тихо говорит:

— Я думала, он красивее.

— Он нормальный.

— Кать.

— Ему почти триста лет.

Папа ничего не говорит. Я смотрю на его лицо и вдруг понимаю, что для него эти следы ремонта — не просто пятна. Он наверняка знает часть из них. Может быть, участвовал.

* * *

Первую пробу берут у самого края площадки.

Виктор Сергеевич достаёт наружный инструмент из герметичного набора, набирает почву и закрывает её в двойном контейнере. Потом проверяет маркировку.

На панели рядом с трансляцией идут технические данные:

ПРОБА 01. ГРУНТ.

ВНЕШНИЙ КОНТУР.

КОНТЕЙНЕР ГЕРМЕТИЧЕН.

Вчера эти слова показались бы мне скучными. Сегодня я смотрю, как тёмная земля исчезает за прозрачной стенкой контейнера, и не могу отвести взгляд. Несколько граммов почвы. Всего в нескольких километрах от моего дома она лежит повсюду. Для нас сейчас это почти неизвестный биологический объект.

* * *

Через сорок минут экспедиция начинает двигаться от ворот. Сначала по бетону. Потом впереди идущий специалист безопасности ступает в траву. Она ложится под ботинком и частично поднимается после его шага.

Остальные идут следом. Медленно. Намного медленнее, чем я ожидала. Высокие стебли закрывают землю. Под ними оказываются ямы, камни, старые куски покрытия и корни. Иногда человек впереди останавливается и показывает остальным, где лучше обойти.

— Они уже метров сто прошли? — спрашивает Лиза.

Папа смотрит на навигационные данные.

— Семьдесят шесть.

— Всего?

— Там нет дорожки.

Она замолкает.

Я тоже.

Никогда раньше не думала о дорожке как об отдельном достижении человечества.

* * *

Примерно через сто двадцать метров группа останавливается возле влажного участка почвы.

Камера опускается. Следы. Большие. Раздвоенные. Виктор Сергеевич приседает, подносит измерительную шкалу.

— Похоже на лося.

Я произношу это почти одновременно с ним.

Лиза смотрит на меня.

— Насколько он большой?

— Самец может быть выше двух метров в холке.

— Что такое холка?

— До плеч.

Она несколько секунд молчит.

— Нет.

Я улыбаюсь.

— Что «нет»?

— Я туда не пойду.

— Он травоядный.

— Мне всё равно. Он выше меня.

— Большинство вещей выше тебя.

Лиза толкает меня локтем. Мама смеётся впервые за утро. Напряжение отпускает. Ненадолго.

Потому что Виктор Сергеевич добавляет:

— След относительно свежий.

И мы снова смотрим только вперёд.

* * *

Лес принимает группу почти сразу.

Свет меняется ещё до того, как все оказываются под кронами.

Становится темнее.

Холоднее по цвету.

Высокая трава уступает мху, хвое, папоротникам и низким кустам.

На земле лежат упавшие деревья.

Одно пересекает маршрут полностью.

Его ствол покрыт мхом, кора почти исчезла, а прямо из размягчённой древесины уже растут молодые растения.

Я раньше видела стадии разложения дерева в учебных материалах.

Знала, как мёртвая древесина становится субстратом для следующего поколения.

Но на схеме процесс идёт слева направо.

Здесь всё происходит одновременно.

Мёртвый ствол.

Мох.

Грибы.

Новая ель.

Всё в одном месте.

Мне хочется остановить экспедицию и рассмотреть.

Никто не собирается останавливать экспедицию ради меня.

* * *

На втором километре находят воду.

Сначала я её слышу.

Тихое постоянное журчание пробивается через остальные звуки.

Потом между травой появляется ручей.

Совсем небольшой.

Прозрачная вода идёт по камням, на затенённом берегу лежит толстый слой мха.

Пробу вместе с Виктором берёт специалист первой группы по внешней среде.

Температура воды чуть выше одиннадцати градусов.

Портативные приборы проводят только базовый анализ.

Полную микробиологию будут делать уже внутри — после того, как контейнеры пройдут отдельный путь через биологический шлюз.

В воде что-то мелькает.

Камера дёргается.

Кто-то в парке вскрикивает.

Я наклоняюсь вперёд.

Маленькое тёмное тело исчезает между камнями.

— Рыба, — говорю я.

Через секунду из динамиков приходит то же слово. Рыба. Всего лишь рыба. Но по парку проходит странный звук — одновременно смех, облегчение и десятки голосов.

Кто-то начинает хлопать. Мне неожиданно щиплет глаза. Я моргаю. Глупость.

Лес уже был живым. Трава была живой. Птицы. След лося.

Но маленькая рыба делает всё окончательным. Мир за стенами Истока не просто пригоден для отдельных растений. В нём работает целая экосистема.

Без нас.

* * *

Около полудня группа делает короткую остановку на остатках старой дороги.

Если бы не ровная полоса рельефа, я бы её не узнала. Асфальт почти исчез; трещины заполнены землёй, через покрытие растут травы и молодые сосны.

На архивной схеме эта линия когда-то соединяла несколько небольших поселений. Теперь по ней всё ещё идти легче, чем через густой лес, хотя дорогой её уже почти не назовёшь.

Один из инженеров поднимает проржавевшую металлическую деталь. Никто не может сразу понять, чем она была.

Я пытаюсь представить людей, которые когда-то проезжали здесь и не считали это место чем-то особенным.

* * *

В двенадцать двадцать девять специалист безопасности резко поднимает руку.

Все замирают.

Из динамиков остаются только дыхание внутри костюмов и лес.

Камера медленно поворачивается.

Стволы.

Кусты.

Тёмные промежутки между деревьями.

Сначала ничего.

Потом где-то дальше проходит движение.

Большое.

Я перестаю дышать.

Между двумя деревьями появляется голова.

Потом часть тела.

Лось.

На записи из архива животное всегда имело понятный размер: рядом стояла шкала, подпись, человек, дерево.

Здесь сравнивать не с чем.

Поэтому он кажется огромным.

Он стоит в нескольких десятках метров от группы и смотрит в их сторону.

Уши двигаются.

Голова чуть поворачивается.

Никто из людей не приближается.

Специалист безопасности говорит очень тихо:

— Стоим. Не идём к нему.

Лось делает несколько шагов. Я чувствую, как Лиза берёт меня за руку. Потом животное разворачивается и исчезает между деревьями. Не убегает в панике. Просто уходит.

Ещё несколько секунд качаются ветки. И всё. В парке одновременно начинают говорить десятки людей.

Я смеюсь от напряжения. Лиза нет.

— Он был огромный.

— Нормальный лось.

— Это не нормальный размер для животного.

— Ты видела его в учебном секторе.

— Скелет не ходил.

Аргумент принимается.

* * *

После встречи с лосем руководитель принимает решение не увеличивать маршрут.

У них ещё достаточно времени, но задача первой экспедиции не в том, чтобы пройти как можно дальше.

Это повторяют по внутренней связи несколько раз.

Мне хочется возражать.

Группа начинает возвращаться.

По уже известному маршруту идёт быстрее.

Точки обхода отмечены.

Мокрая низина известна.

Поваленные стволы тоже.

Через некоторое время между деревьями снова появляется Исток.

Снаружи он выглядит неправильным.

Слишком прямые линии.

Слишком большие ровные поверхности.

Тёмная конструкция среди зелени, которую природа постепенно пытается закрыть мхом, кустами и деревьями.

Изнутри Город всегда был средой.

Отсюда он выглядит объектом.

Я пока не знаю, нравится мне это или нет.

* * *

Возвращение занимает значительно дольше, чем просто войти в ворота. Сначала наружная группа останавливается на технической площадке.

Контейнеры с образцами закрепляют в отдельном грузовом блоке. Он не пойдёт с людьми через обычный медицинский маршрут. Для внешнего материала предусмотрен собственный герметичный передаточный контур в биологический сектор.

Потом группа входит в шлюз. Внешние ворота закрываются. Начинается первичная обработка наружных костюмов. Мы не видим всё подробно — часть процедуры не транслируют, — только технические сообщения.

ПЕРВИЧНАЯ ДЕКОНТАМИНАЦИЯ.

КОНТРОЛЬ ГЕРМЕТИЧНОСТИ.

НАРУЖНОЕ СНАРЯЖЕНИЕ ПЕРЕДАНО В ИЗОЛИРОВАННЫЙ КОНТУР.

Участники снимают костюмы только после наружной очистки и перехода в чистую зону. Там их ждут душ, смена одежды и медицинский осмотр. Берут пробы уже у самих людей: проверяют температуру, кожу, слизистые, дыхание и показатели крови.

Контроль герметичности не показывает повреждений. После завершения осмотра участники возвращаются в обычные сектора.

Следующие семь суток каждый из двенадцати будет находиться под усиленным медицинским наблюдением. Температура, симптомы и анализы — по отдельному графику; любое отклонение изменит протокол.

* * *

В парк передают короткое включение уже из чистой зоны. Двенадцать человек без наружных костюмов. Уставшие. Волосы у некоторых мокрые после душа. На запястьях дополнительные медицинские датчики.

Кто-то из городской информационной службы задаёт руководителю один вопрос:

— Первый вывод?

Он не отвечает сразу.

Смотрит на остальных.

Потом говорит:

— Поверхность жива.

Всего два слова.

По парку снова проходит шум. Виктор Сергеевич стоит немного в стороне. Волосы ещё влажные после душа, на запястье новый медицинский датчик. Если бы я не смотрела трансляцию, по нему нельзя было бы понять, что утром он ходил по лесу. Поверхность осталась на образцах, в записях, в памяти.

* * *

К вечеру парк пустеет.

Большинство расходится по домам.

А я вместо этого иду в биологический сектор.

Образцы уже прибыли, но не в нашу обычную лабораторию.

Они находятся за пределами рабочего помещения, в изолированной приёмной зоне.

Снаружи контейнеры прошли обработку.

Внутренние ёмкости пока никто не открывал.

Сначала — регистрация.

Контроль герметичности.

Первичный экспресс-анализ без вскрытия основного объёма.

Только потом материал попадёт в биологические боксы.

Я смотрю через стекло на ряд контейнеров.

Грунт.

Вода.

Мох.

Листья.

Кора.

Ни к одному нельзя просто протянуть руку.

И хорошо, что нельзя.

Если мы действительно собираемся открыть дверь в незнакомый мир, лучше, чтобы первые люди относились к нему с уважением, а не с восторгом идиотов.

— Ты здесь.

Я оборачиваюсь. Виктор Сергеевич выходит из соседнего коридора. На нём уже обычная одежда.

— Вас отпустили?

— Как видишь.

— Значит, всё хорошо?

— На данный момент.

— И семь дней вас будут проверять?

— Температура, симптомы, дополнительные анализы по графику. Пока без ограничений по работе.

Я киваю.

Потом смотрю обратно на контейнеры.

— Когда откроем?

— Завтра часть.

— Здесь?

— Нет. Первый материал пойдёт в защищённые боксы. Пока не получим нормальную микробиологию, наружную почву по столам раскладывать не будем.

— Разумно.

— Рад, что ты разрешила.

Я пропускаю.

Сегодня у меня есть более важные вопросы.

Очень много вопросов.

И впервые не знаю, какой задать первым.

— Ну как?

Он молчит.

Смотрит сначала на меня, потом куда-то вверх.

На потолок лабораторного коридора.

Выражение лица меняется едва заметно.

— Больше.

— Что больше?

— Всё.

— Это не объяснение.

— Другого пока не придумал.

Я вспоминаю лес в кадре.

Лося.

Ручей.

Небо, которое не помещалось в объектив.

— Как пахнет?

Он усмехается.

— Ты решила начать с этого?

— Да.

Виктор Сергеевич думает.

И на этот раз действительно пытается ответить.

— Сначала влажной землёй. Потом травой. Под деревьями сильнее пахнет древесиной и хвоей. Возле ручья воздух холоднее.

— Воздух может пахнуть холоднее?

— Вот выйдешь — решишь сама.

— Вы сейчас предполагаете, что я выйду?

— Когда-нибудь.

— Очень осторожно.

— Я учёный.

Я улыбаюсь.

Потом снова смотрю на образцы.

— Страшно было?

— Да.

— Когда?

— Когда увидели лося.

— Только тогда?

Он качает головой.

— Когда открылись ворота тоже.

Вот этого я не ожидала.

— Почему?

Виктор Сергеевич какое-то время не отвечает.

— Потому что до этого наружный мир был данными.

Он показывает на контейнеры за стеклом.

— А потом дверь открылась, и оказалось, что он не обязан помещаться ни в один наш отчёт.

Эту фразу я запоминаю.

* * *

На следующий день начнутся анализы.

Мы узнаем, что живёт в воде.

Что находится в почве.

Какие растения растут в нескольких километрах от Истока.

Насколько наружные данные совпадают с тем, что предполагали модели.

Но сейчас я смотрю на герметичные контейнеры за стеклом и думаю о другом.

Трава росла без расписания полива.

Ручей никто не очищал.

Дерево упало и осталось лежать там, где упало.

Лось прошёл через лес, не подозревая, что двенадцать людей будут обсуждать его весь вечер.

Для Истока он стал событием дня.

Для него мы, наверное, были несколькими странными существами на дороге, о которых он уже перестал думать.

Эта мысль остаётся со мной дольше всего.

Глава 5

На следующее утро я прихожу на двадцать минут раньше.

Виктор Сергеевич уже в лаборатории.

Он смотрит на часы.

Потом на меня.

— Даже не начинайте.

— Я ничего не сказал.

— Именно поэтому хуже.

Снимаю куртку и прохожу к внутреннему окну защищённой лаборатории.

Образцы первой экспедиции уже там — по другую сторону толстого стекла.

Внешняя упаковка осталась во входном контуре. Внутренние ёмкости стоят в герметичном боксе.

Рядом с каждой пробой маркировка.

ВОДА. РУЧЕЙ. ТОЧКА 03.

ГРУНТ. ОПУШКА. ТОЧКА 05.

МОХ.

КОРА.

РАСТИТЕЛЬНЫЙ МАТЕРИАЛ.

Вчера я хотела взять один из контейнеров в руки.

Сегодня вижу их только через стекло.

Поверхность пока помещается в нескольких подписанных ёмкостях.

— С чего начинаем? — спрашиваю я.

Виктор Сергеевич подходит рядом.

На его запястье всё ещё медицинский датчик.

— С воды.

— Почему не грунт?

— Потому что вода быстрее даст нам часть ответов, которые сейчас важнее всего.

— Патогены?

— В том числе.

На рабочей панели уже загружен план анализа. Первичную часть провели ночью. Физические показатели. Минеральный состав. Органика. Быстрые тесты на несколько групп известных токсинов и патогенов.

Ничего критического пока не нашли. Но слово «пока» сегодня присутствует почти в каждом отчёте.

* * *

На панели загорается линия отбора. Манипулятор подключает закрытый порт ёмкости к анализаторам внутри бокса. Виктор Сергеевич следит за показателями, я записываю результаты. Вода выглядит совершенно обычной. Прозрачной. Чуть желтоватой при большом объёме из-за растворённой органики.

Минерализация невысокая. Следы растительного материала. Микроорганизмы. Много. Не опасно много. Просто много по сравнению с водой Истока. У нас вода доходит до человека уже после очистки. Здесь она является средой обитания.

— Бактериальная нагрузка ожидаемая, — говорю я.

— Для природного ручья.

— Да.

На панели появляются результаты следующего теста.

Несколько групп простейших.

Паразитарные маркеры.

Споры грибов.

— То есть пить нельзя.

— Так формулировать неправильно.

— Пить без обработки нельзя.

— Уже лучше.

На экране десятки строк.

Никакой древней заразы, которая должна была выскочить из талой мерзлоты и переждать три века специально ради нас.

Просто обычные причины, по которым человек не должен считать прозрачную воду стерильной.

— Это даже немного разочаровывает.

Виктор Сергеевич поворачивается.

— Что именно?

— Ничего страшного.

— Мы ищем безопасную среду, Катя.

— Я знаю.

— Тогда попробуй радоваться скучным результатам.

Я улыбаюсь.

Он прав.

Пусть всё будет скучно.

Очень долго.

* * *

К полудню приходит расширенный микробиологический скрининг. Современная система не знает заранее каждый организм, который может встретиться снаружи. Поэтому часть анализа идёт не только по принципу «найти конкретную бактерию», а по более широким признакам: генетическому материалу, токсинам и метаболическим маркерам. Неизвестные последовательности система помечает отдельно. Их много.