Исток

— Какое?

Он придерживает очки за дужку.

— Катя, я не смотрел записи. Не заставляй меня пересказывать чужой пересказ.

Он подвигает ко мне вчерашние данные.

— Работай.

* * *

До десяти утра проходит мучительно мало времени. Потом в городской сети появляется короткое сообщение:

ЗАСЕДАНИЕ СОВЕТА ИСТОКА НАЧАЛОСЬ В 10:04.

И ничего больше.

Удивительно, насколько тяжёлым может быть отсутствие информации.

Я заставляю себя вернуться к работе.

Получается минут на пятнадцать.

Потом в соседней лаборатории клинит небольшой насос подачи раствора. Самая обычная неисправность. Техник приходит быстро. Открывает корпус. Меняет внутренний модуль. Проверяет соединения. Насос снова запускается.

Я стою рядом дольше, чем требуется.

Техник замечает.

— Что?

— Сколько ему лет?

Техник смотрит на маркировку и проводит пальцем по старой панели.

— Рабочему модулю лет двенадцать. Корпус старше, насколько — не знаю. Его много раз перебирали.

— А новый полностью нельзя поставить?

Он пожимает плечами.

— Можно, если есть смысл списывать рабочую систему.

— А если перестанет быть рабочей?

Теперь он смотрит внимательнее.

— Тогда либо восстановим, либо заменим узлы.

— А если нечем?

Пауза. Совсем короткая.

— Для этого и существует технический резерв.

Он закрывает корпус. Насос продолжает работать. Ровно. Тихо. Совершенно обычно.

Легче не становится.

* * *

К полудню приходит первое официальное сообщение.

Я открываю его вместе со всеми.

В связи с изменением прогноза технической устойчивости Истока Совет рассматривает корректировку долгосрочного плана эксплуатации и возврата на поверхность.

Вот и всё.

Дальше только просьба дождаться полного доклада и не распространять неподтверждённые сведения.

Телефон вибрирует почти сразу.

Лиза.

мне не нравится словосочетание «корректировка долгосрочного плана»

Я отвечаю:

это потому что ты не любишь красивую бюрократию

я люблю когда она не касается моей жизни

Улыбаюсь.

Через секунду приходит ещё:

ты же вчера говорила про выход

Смотрю на сообщение.

Пишу:

говорила

и?

Я долго не отвечаю. Потому что не знаю.

* * *

После обеда лекция идёт плохо. Не только у меня.

Преподаватель начинает с замкнутых циклов азота, но через двадцать минут кто-то с последнего ряда всё-таки поднимает руку.

— Можно не по теме?

— Если это про Совет — нет.

По аудитории проходит нервный смешок.

— Но если проблемы с жизнеобеспечением…

Преподаватель снимает очки.

— Исток существует почти три века не потому, что в нём ничего не ломается.

В аудитории становится тихо.

— Он существует потому, что каждое поколение ремонтирует то, что получает от предыдущего. Перестраивает системы. Меняет оборудование. Упрощает то, что стало невозможно поддерживать.

Он показывает на схему цикла на стене.

— Мы вообще живём внутри огромной системы постоянного обслуживания.

Кто-то спрашивает:

— Тогда почему Совет?

Преподаватель отвечает уже тише:

— Потому что любое техническое сооружение имеет предел.

Эта фраза остаётся в голове надолго.

Я знаю, что у оболочек, насосов, фильтров и кабелей есть ресурс. Просто никогда раньше не ставила эти сроки рядом с собственной жизнью.

* * *

Полный доклад появляется в семнадцать сорок две. Я уже с Лизой. Мы сидим в небольшом кафе у парка. Почти у каждого посетителя одновременно вспыхивает экран. Разговоры стихают.

Сначала читаю быстро. Потом возвращаюсь к началу. Прогноз отказов. Снижение резервирования. Рост времени ремонта. Проблемы с изготовлением части сложных компонентов. Сокращение запасов материалов. Износ оборудования, необходимого для производства нового оборудования.

Таблицы я понимаю хуже папы, но итог написан достаточно ясно:

Инженерная служба не может гарантировать устойчивую работу всех критических систем Истока до планового срока полного открытия через десять лет.

Я перечитываю.

Лиза тоже.

— Это значит…

Она не заканчивает.

— Да.

— Они не уверены, что Исток протянет десять лет.

— Да.

Продолжаю читать.

Совет утверждает программу ускоренной оценки наружной среды.

Расширение мониторинга.

Дополнительный отбор проб.

Подготовка к пилотным выходам.

Оценка возможности развёртывания части инфраструктуры за пределами защищённого контура.

Я перестаю читать на словах «пилотные выходы».

— Они откроют ворота.

Лиза смотрит на меня. В её лице нет того любопытства, которое я чувствую внутри себя. Только страх. И от этого мне сразу становится стыдно за собственный восторг. Я всё ещё хочу наружу, хотя только что прочитала, почему нас туда отправят. Чашка в руках Лизы дрожит, и я не знаю, как сказать ей о своём желании.

За соседним столом пожилая женщина берёт мужа за руку.

Кто-то тихо говорит:

— До выхода ещё десять лет.

Другой отвечает:

— Уже нет.

Я смотрю через стекло на парк. Деревья. Вода. Люди. Всё моё. Всё знакомое.

Я всегда знала, что однажды двери Истока откроют. Просто думала, что до этого ещё очень далеко. Не в этом году. Не сейчас.

* * *

Папа приходит домой раньше, чем вчера. На этот раз мы с мамой уже ждём. Он снимает куртку, умывается и только потом садится за стол.

Несколько минут никто не начинает разговор.

Потом мама спрашивает:

— Насколько всё плохо?

Папа сцепляет руки.

— Не настолько, как сейчас рассказывают по городу.

— Но достаточно.

— Да.

Я сажусь напротив.

— Что именно ломается?

Он качает головой.

— В этом и проблема. Не одна система.

Папа объясняет медленно. Исток получает тепло из глубинных скважин: часть идёт в отопление, часть — через турбинные модули на выработку электричества.

— Под нами тепла хватает. Но его ещё надо поднять, преобразовать и довести до квартир. Насосы, турбины, управление — всё это мы ремонтируем. Если бы отказал один узел, справились бы. Сейчас слишком многие работают без полноценной замены.

Часть резервных систем уже давно стала рабочими.

— Например? — спрашиваю я.

Папа на секунду задумывается.

— Вал для насоса мы всё ещё выточим. Уплотнения сделаем. А некоторые силовые модули управления уже не производим с нуля — восстанавливаем старые и переставляем между системами. Для части датчиков нам не хватает точности оборудования. Для других компонентов — нужного сырья.

Он проводит пальцем по столу.

— И хуже всего, когда ломается не сама деталь, а станок, который нужен, чтобы сделать ей замену.

Отдельные производственные линии уже зависят от деталей, которые нельзя изготовить без этих же линий.

— То есть резервов нет? — спрашиваю я.

— Есть. Просто не столько, сколько было предусмотрено изначально.

— Сколько у нас времени?

Папа долго не отвечает.

— Никто не знает.

— Хотя бы примерно.

— Мы можем прожить десять лет.

Я выдыхаю.

Он продолжает:

— А можем через три года потерять систему, после которой оставшиеся семь уже не будут иметь значения.

Воздух будто становится холоднее. Хотя температура та же.

— Поэтому выход.

— Разведка, — поправляет папа. — Пока только разведка.

— Наружные станции же показывают, что воздух нормальный.

— Показывают.

— И вода.

— По отдельным точкам.

— Радиация.

— В норме.

— Тогда чего мы не знаем?

Папа немного поворачивается ко мне.

— Почти всего остального.

— А что именно сейчас стоит снаружи?

Папа отодвигает чашку.

— Защищённые заборные узлы. Они стоят у самого контура и годами берут данные из фиксированных точек. Аналитика в основном находится в обслуживаемой части системы: её меняют и калибруют. Отдельные внешние датчики заменяют через сервисные шлюзы или роботизированные механизмы.

— То есть воздух мы знаем хорошо.

— Возле станций — да. Температуру, давление, состав атмосферы, радиацию, часть биологических показателей.

— А дальше?

— А дальше начинается территория, которую датчик за стеной не видит.

Станция не расскажет, что живёт в лесу в пяти километрах. Не покажет сезонную вспышку паразитов, не докажет, что вода безопасна выше по течению и что в реальной почве можно выращивать пищу год за годом.

Папа делает паузу.

— И уж точно не сообщит, есть ли где-нибудь люди.

— Значит, если поверхность пригодна, выход будет раньше?

Папа не сразу отвечает.

— Возможно.

— Биологи пойдут?

Папа смотрит на меня.

Мама закрывает глаза.

— Нет, — говорит она.

Я поворачиваюсь.

— Я ничего ещё не спросила.

— Я знаю тебя.

— Состав даже не определён.

— Тем лучше.

Папа едва заметно улыбается, но быстро становится серьёзным.

— Первая группа будет небольшой и максимально опытной.

Я знаю, что это значит. Не я. Я ещё учусь. Работаю под руководством Виктора Сергеевича. Никогда не проводила настоящих полевых исследований.

И всё равно внутри появляется детское чувство несправедливости.

— Если поверхность окажется пригодной, — говорит папа, — это будет не последняя экспедиция.

— Я знаю.

— Тогда зачем торопиться?

Ответ приходит не сразу.

До вчерашнего дня поверхность существовала в будущем. Через десять лет. Когда-нибудь. Безопасная уже тем, что до неё далеко. Теперь между мной и ней впервые появилась конкретная дверь.

— Потому что я хочу знать, что там.

Папа кивает.

— Мы все хотим.

* * *

Перед сном я иду в Центральный парк. Людей больше, чем обычно в такое время. Наверное, сегодня многим не хочется оставаться дома. Под световым атриумом тёмно. Облака разошлись. Между рамами видно несколько звёзд.

Я знаю названия. Расстояния. Температуры. Спектральные классы.

Виктор Сергеевич однажды спросил, зачем биологу всё это. Я ответила, что мне было интересно. Другой причины не было.

Подхожу ближе к прозрачной панели. Снаружи ветер гонит по ней сухой лист. Он цепляется за край, дрожит, потом срывается и исчезает.

Я никогда не чувствовала этот ветер. Никогда не стояла там, где лежал этот лист. Через десять лет это должно было измениться. Теперь, возможно, изменится гораздо раньше.

Прикладываю ладонь к холодному стеклу.

До этого дня я всегда думала о поверхности как о месте, на которое однажды посмотрю из Истока.

Сегодня впервые представляю обратное. Как стою снаружи. Оборачиваюсь. И вижу свой дом уже по другую сторону стены.

Глава 3

На следующее утро Исток звучит иначе. Не громче в буквальном смысле. Вентиляция всё так же ровно гонит воздух по переходам. Где-то скрипят тормоза велосипеда. У пекарни звенит посуда, пахнет тёплым хлебом. Служебная платформа медленно ползёт вдоль края дорожки, и люди привычно расступаются перед ней. Но почти каждый разговор касается одногои того же. Я слышу обрывки ещё до Центрального парка.

— Они ведь не сказали, что город разваливается.

— А что ещё означает «не можем гарантировать»?

— Что не могут гарантировать. Не больше.

— Очень удобно.

У стойки с напитками спорят две женщины. Чуть дальше пожилой мужчина кому-то доказывает, что все ресурсы надо направить на производство новых насосов, а не «гулять по лесу». Возле информационной панели трое подростков обсуждают, кто первым из них выйдет наружу, если начнут набирать добровольцев. Никто пока добровольцев не набирает. Но Исток уже проживает будущее, которого ещё нет. Я еду дальше.

* * *

У входа в биологический сектор меня окликают.

— Кать.

Оборачиваюсь.

Олеся из соседней учебной группы догоняет меня у санитарного шлюза.

Мы вместе проходили микробиологию два года назад, но с тех пор почти не общались.

— Ты у Соколова сегодня?

— Как обычно.

Она замедляется рядом.

— Он что-нибудь говорил?

Я уже знаю, о чём речь.

— Нет.

— Его же могут отправить первым.

Внутри неприятно сжимается. Странно, что я сама не подумала об этом раньше.

Вчера «первая экспедиция» была набором должностей. Опытные специалисты. Врач. Инженер. Биолог. Безопасность. Люди без лиц. Теперь у одного из них появляется вполне конкретное лицо.

— Почему именно его?

Олеся смотрит на меня так, будто ответ очевиден.

— Потому что он один из самых опытных биологов сектора.

Я это знаю лучше неё.

— Официального списка ещё нет.

— Я знаю.

Она уходит в соседний коридор.

Я остаюсь перед дверью лаборатории на пару секунд дольше, чем нужно.

Потом захожу.

* * *

Виктор Сергеевич сидит за столом. Та же кружка. Та же спокойная поза. На рабочем экране — наши вчерашние результаты. Никакого человека, который, возможно, через несколько дней выйдет туда, где никто из Истока не был почти три столетия. Просто мой руководитель.

— Доброе утро, — говорю я.

Он поднимает голову.

— Уже лучше.

— Что?

— Ты начала с приветствия.

Я снимаю куртку.

— Вас могут взять в первую экспедицию.

— Могут.

Ответ слишком быстрый.

Я останавливаюсь.

— Вы знали?

— Предполагал.

— Вас спрашивали?

Короткая пауза.

— Да.

— Когда?

— Позавчера.

— И вы ничего не сказали.

— Потому что говорить было не о чем.

— Вас спросили, готовы ли вы выйти наружу.

— Именно. Спросили. Не назначили.

Он не оправдывается.

Просто объясняет.

И от этого злиться сложнее.

— А вы готовы?

— Да.

— Сразу согласились?

— Да.

Вот это задевает.

Наверное, потому, что я тоже хотела бы идти.

Но для меня поверхность пока существует как желание.

Для него уже как работа.

— Вас не пугает?

Виктор Сергеевич откладывает стилус.

— Пугает.

Я ожидала другого ответа.

— Тогда почему вы говорите об этом так спокойно?

Он немного думает.

— Потому что страх ничего не меняет в задаче.

За стеной включается центрифуга.

Ровный нарастающий гул заполняет короткую паузу.

— Если Исток действительно собирается выходить раньше срока, — продолжает он, — сначала туда должны идти люди, которые умеют оценивать данные на месте и не принимать первое впечатление за вывод.

— И обязательно вы.

— Не обязательно.

— Но вы хотите.

— Хочу.

Я опускаю взгляд на стол.

Вчерашние растения лежат в герметичных лабораторных контейнерах, аккуратно промаркированные, привычные, понятные.

— Я бы тоже пошла.

— Знаю.

— Даже если было бы страшно.

Теперь он улыбается.

— Тебе и будет страшно.

— Почему это звучит так уверенно?

— Потому что ты однажды десять минут отказывалась заходить в учебную теплицу из-за осы.

— Она летала возле двери.

— Это серьёзно меняет дело.

— И вообще, мне было семнадцать.

— Значит, теперь ты существенно опытнее.

Я собираюсь ответить, но замечаю, что он уже снова берёт стилус.

Разговор для него закончен.

На этот раз я не пытаюсь продолжать.

* * *

К полудню Совет публикует параметры первой экспедиции.

Небольшая группа.

Двенадцать человек.

Не дальше нескольких километров от северного выхода.

Не более восьми часов с момента открытия внешних ворот.

Главные задачи — сверить наружные измерения с непосредственными данными, собрать пробы воды, почвы и растительности, оценить состояние местности и вернуться.

Полная защитная экипировка.

Герметичный режим.

Никакого прямого контакта кожи с внешней средой.

Все образцы — только в изолированные контейнеры.

После возвращения — деконтаминация оборудования, первичный медицинский контроль и последующее наблюдение участников.

В приложении к маршруту есть схема уже проведённой роботизированной разведки.

Малые беспилотники снимали открытые участки сверху, сервисные машины проверяли конструкции у внешнего контура и доставляли датчики. Под плотной кроной камера видит в основном листья; связь там нестабильнее, а низкий полёт между ветвями ненадёжен и шумен.

На маршруте первой группы стоят десятки пометок, которых у автоматики не было: выбрать точку отбора по фактической растительности, оценить русло ручья, изменить путь по состоянию грунта, решить на месте, что требует отдельного образца.

За пределами известных коридоров на карте всё ещё слишком много серого.

Я перечитываю последний абзац дважды.

Вот так всё сразу становится менее похожим на прогулку.

До этого в голове был лес.

Теперь появляются костюмы.

Фильтры.

Шлюзы.

Протоколы.

Восемь часов, в течение которых двенадцать человек будут существовать снаружи как отдельный маленький мир.

* * *

После работы еду к деду. Западные жилые сектора старше центральных. Здесь уже переходы, ниже потолки, больше старой отделки. В стенах встречаются вставки из настоящего дерева, которые давно не используют при массовом ремонте.

У деда всегда пахнет бумагой и чаем. Я вхожу и почти сразу замечаю открытую книгу на столе.

— Опять конец света?

Дед выглядывает из кухни.

— Там вообще-то исследование другой планеты.

— То есть конец света будет позже.

— Если повезёт.

Ему семьдесят шесть.

В последние годы левая рука иногда чуть дрожит, особенно когда он устал, но ходит он всё ещё быстрее многих людей моего возраста.

Я снимаю куртку.

— Виктора Сергеевича могут отправить первым.

— Конечно.

— Почему все говорят «конечно»?

— Потому что он хороший специалист.

Дед ставит передо мной чашку.

Я сажусь.

— А если с ним что-нибудь случится?

— Может.

— Очень поддерживающе.

— Ты пришла за поддержкой или за правдой?

— Нельзя два сразу?

— Иногда можно.

Он садится напротив.

Его руки спокойно лежат на столе.

— Тебе страшно?

— За экспедицию?

— Вообще.

Дед думает дольше, чем обычно.

— Да.

— Не похоже.

— В моём возрасте лицо экономит силы.

Я улыбаюсь.

Он тоже.

Потом становится серьёзным.

— Я не поверхности боюсь больше всего.

— А чего?

— Решения.

Я не сразу понимаю.

Дед видит.

— Мы очень долго жили с готовой датой. Триста лет. Сначала оценка, потом выход. Удобная вещь — дата, которую назначил кто-то давно умерший.

— В каком смысле удобная?

— В том, что тебе самому не приходится выбирать.

Он проводит пальцем по краю чашки.

— Не нужно сегодня решать, достаточно ли безопасно. Не нужно принимать риск. Не нужно потом отвечать за ошибку. Есть протокол, есть срок — выполняй.

— А теперь срок может измениться.

— Именно.

За окном внутреннего коридора кто-то проезжает на велосипеде.

Тихий звук быстро исчезает.

— И люди боятся не только того, что находится снаружи, — продолжает дед. — Они боятся, что теперь самим придётся решить, когда открыть дверь.

Мне вспоминаются утренние разговоры.

Одни хотят чинить Исток до последнего.

Другие уже обсуждают выход.

— А ты бы вышел?

— Сейчас?

— Да.

— Нет.

Ответ мгновенный.

— Почему?

— Потому что мне семьдесят шесть, Катя.

— И что?

— И если там действительно есть медведи, я не намерен выяснять, считают ли они возраст уважительной причиной.

Я смеюсь.

— А если без медведей?

Дед смотрит куда-то поверх моей головы.

Улыбка постепенно исчезает.

— Увидеть хотел бы.

— Что?

— Горизонт.

Я замолкаю.

— Почему именно его?

Он подбирает слова.

— Потому что здесь всё где-нибудь заканчивается.

Показывает рукой вокруг.

— Комната. Коридор. Парк. Атриум. Даже если пространство огромное, где-то есть стена или рама.

Он смотрит на меня.

— А там ты можешь смотреть вперёд и не видеть, где всё заканчивается.

— На записи видно.

— Нет.

Отвечает сразу.

— На записи видно изображение горизонта.

Я молчу.

Не знаю, чем спорить.

Наверное, ничем.

— Если когда-нибудь выйду, — говорю я, — покажу тебе.

Дед улыбается.

— Договорились.

* * *

Вечером проходит открытая трансляция Совета. Мы смотрим дома. Папа ещё на работе, поэтому на диване только мы с мамой.

Главный зал Совета я видела много раз. Полукруглый стол. Тёмные стены. Никакой особенной торжественности. Председатель Совета Николай Андреевич Руднев говорит без вступительной речи.

— Решение о подготовке первичной разведывательной экспедиции принято большинством голосов.

За его спиной появляется короткая надпись:

РАЗВЕДКА. НЕ ЭВАКУАЦИЯ.

— Это не начало массового выхода. И не доказательство того, что поверхность пригодна для постоянной жизни. Сейчас у нас есть только основания проверить это непосредственно.

На экране сменяются данные наружного мониторинга. Состав воздуха. Температура. Радиационный фон. Показатели воды возле станций. Долгие ряды измерений, уходящие на десятилетия назад.

Большая часть основных параметров давно держится в пределах, совместимых с жизнью человека. Но теперь я уже знаю: этого недостаточно. Руднев говорит примерно то же.

— До настоящего момента прямой выход не был оправдан. Сейчас риск длительного ожидания начал расти. Именно это изменилось.

Не «поверхность внезапно стала безопасной».

Исток стал менее надёжным.

Разница небольшая только на словах.

* * *

После основной части начинают поступать вопросы из общественных залов.

И именно тогда становится ясно, насколько по-разному люди услышали вчерашний доклад.

— Почему нельзя направить больше ресурсов на восстановление производства?

— Что произойдёт, если первая группа принесёт внутрь неизвестный микроорганизм?

— Планируется ли сокращение продовольственных резервов?

— Кто будет решать, достаточно ли безопасна поверхность после первого выхода?

— Есть ли данные о других убежищах?

На последнем вопросе я выпрямляюсь.

Ответ даёт Руднев.

— Нет данных, подтверждающих существование действующих человеческих поселений за пределами Истока.

Пауза.

— И нет данных, позволяющих утверждать, что их не существует.

На стене появляется большая карта.

Исток — маленькая точка.

— Перед окончательной герметизацией было известно о нескольких автономных проектах в разных регионах, — продолжает он. — Полная информация о расположении и готовности объектов не хранилась в одной системе. Часть архивов была утрачена ещё во время Каскада.

Следующий вопрос:

— Если кто-то выжил, почему мы не получали сигналов?

Теперь отвечает руководитель службы связи.

— Мы не знаем, какие комплексы успели завершить. Не знаем, сколько из них сохранило связь после разрушения наземной и орбитальной инфраструктуры. Не знаем, какие частоты использовались позднее.

Он говорит без надежды и без отрицания.

Просто перечисляет пределы знания.

— Поэтому существование других людей остаётся возможностью, а не фактом.

Я смотрю на карту. Она огромная. Исток на ней почти ничего не занимает.

Мы могли прожить три века, не зная, что происходит в нескольких сотнях километров от нас. До этого момента я всегда воспринимала такую неизвестность как историю. Сейчас она впервые кажется пространством.

* * *

Утром публикуют состав первой группы. Уведомление появляется, пока я чищу зубы. Я открываю его сразу.

Двенадцать имён. Руководитель экспедиции. Два специалиста безопасности. Инженер. Связист. Врач. Специалисты по техническому мониторингу и окружающей среде. И:

Соколов Виктор Сергеевич

ведущий специалист биологического сектора

Несколько секунд смотрю на строку.

Хотя знала.

Хотя вчера сама говорила, что его возьмут.

Знать заранее и увидеть имя в официальном списке — разные вещи.

* * *

В лаборатории его уже поздравляют. Мне само слово кажется странным. Поздравлять человека с тем, что он первым выйдет в неизвестную среду в герметичном костюме под медицинским контролем. Но остальные говорят именно так. Когда лаборатория наконец пустеет, я подхожу.

— Когда?

— Через два дня.

Я ожидала хотя бы неделю.

— Так быстро?

— Готовились не со вчерашнего дня.

На соседнем столе уже лежит снаряжение для отбора проб.

Не сами наружные контейнеры — они пока в техническом секторе подготовки, — а внутренние комплекты, маркировка, запасные кассеты, которые Виктор проверяет перед передачей экспедиционной службе.