Исток

Елизавета Иванова

Исток

Глава 1

Утро начинается с потолка.

Сначала по его краю появляется тонкая серая полоса, потом свет медленно растекается по комнате, теплеет, становится почти солнечным и только тогда добирается до кровати.

Я лежу ещё несколько секунд, не открывая глаз. По тому, насколько светло, пытаюсь угадать время. Без десяти семь. Может, без пяти.

На стене рядом с кроватью появляются цифры.

06:52.

Почти.

Я переворачиваюсь на другой бок.

Восемь минут — это не сон. Это даже не отдых. Это просто восемь минут, за которые ничего плохого произойти не может.

По крайней мере, так я каждый раз себе объясняю.

Потом вспоминаю, что через восемь минут я наверняка разрешу себе ещё пять, а ещё через пять буду бегать по квартире с мокрыми волосами и ненавидеть весь мир.

Приходится вставать.

Пол под ногами тёплый. В комнате тихо. Из глубины стены тянется привычный ровный гул вентиляции — настолько постоянный, что обычно я его не слышу вовсе. По утрам, когда дом ещё не проснулся окончательно, я слышу его особенно отчётливо.

Будто Исток дышит.

В ванной вода теплеет почти сразу. Я умываюсь и собираю волосы, потом распускаю. Пробую ещё раз — получается только хуже. В конце концов оставляю как есть.

На зеркальной панели сбоку от отражения появляется расписание.

Практика — восемь тридцать.

Лаборатория — десять.

Лекция по устойчивости закрытых экосистем — четырнадцать.

Встреча с Лизой — девятнадцать.

Последний пункт подсвечен фиолетовым. Его я добавляла сама.

Смотрю на своё отражение. На левой щеке осталась тонкая полоска от подушки, волосы лежат так, будто ночью между ними происходило что-то серьёзное.

— Красиво.

Панель, к счастью, не отвечает.

Голосовые функции я отключила несколько лет назад. Мне не нравится, когда кто-то разговаривает со мной до завтрака, даже если этот кто-то существует только в городской системе.

На кухне пахнет хлебом. Настоящим свежим хлебом, а ещё чем-то сладким.

Папа сидит за столом с рабочим терминалом перед собой и держит кружку обеими руками. Мама стоит у столешницы и режет яблоко тонкими дольками.

На секунду я забываю поздороваться.

— Откуда?

Мама даже не оборачивается.

— Доброе утро, Катя.

— Доброе. Откуда яблоко?

— Южный агросектор.

Я подхожу ближе и беру дольку.

Холодная.

Хрустящая.

Сочная настолько, что приходится быстро слизнуть каплю с пальца.

— Новый урожай уже сняли?

— Если бы ты иногда читала городские новости, знала бы.

— Я читаю.

Папа поднимает глаза от терминала.

— Вчера ты спросила меня, почему перекрыт переход между четвёртым и шестым техническими секторами.

— Это другое.

— Об этом три дня писали в городской сети.

— Я читаю главное.

— Ты читаешь заголовки.

— Заголовки тоже часть новостей.

Мама улыбается, не вмешиваясь.

Я сажусь рядом с папой и пытаюсь заглянуть в его экран. Он без спешки разворачивает терминал чуть в сторону.

— Секреты?

— Работа.

— Значит, секреты.

— Значит, тебе будет скучно.

Он знает, что это действует на меня хуже всего. Потому что мне почти никогда не скучно, если что-то запрещено смотреть.

Я откусываю ещё кусок яблока.

— Что сломалось?

Папа тяжело вздыхает.

— Почему обязательно что-то сломалось?

— Потому что ты смотришь на экран так, будто он лично тебя подвёл.

Мама тихо смеётся. Папа тоже улыбается, но устало.

— Ничего критичного.

Я перестаю жевать.

— Значит, всё-таки что-то.

— Катя.

— Всё. Молчу.

Папа работает в инженерной службе столько, сколько я себя помню. Когда мне было лет пять, я была уверена, что он отвечает вообще за весь Исток: за воду, тепло, свет, двери, воздух, лифты и даже за то, чтобы утром включалось искусственное солнце.

Потом я выросла и узнала, что над всем этим работают тысячи людей. Странным образом это не сделало систему менее хрупкой. Просто её сложность стала слишком большой, чтобы представить целиком.

Папа проводит пальцем по экрану и вдруг говорит:

— Сегодня поздно буду.

Мамин нож на секунду зависает над доской, потом она продолжает резать яблоко.

— Опять?

— Совещание.

— Какое?

— Рабочее.

Мама поворачивается к нему.

— Алексей.

Папа делает глоток и несколько секунд смотрит в кружку.

— Инженерное.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Разговор обрывается слишком быстро. Я перевожу взгляд с одного на другого.

— Вы сейчас очень подозрительно разговариваете.

Папа смотрит на часы.

— А ты очень подозрительно опаздываешь.

Я проверяю время. До практики тридцать четыре минуты.

— Вот теперь у нас действительно чрезвычайная ситуация.

Допиваю чай быстрее, чем следовало бы, целую маму в щёку, папу — в макушку, потому что он не успевает увернуться, и иду собираться.

* * *

Утренний Исток пахнет выпечкой, влажной зеленью и тёплым металлом.

Это сочетание я замечаю только в тех местах, где жилые сектора выходят к Центральному парку.

На основной пешеходной линии уже людно. Кто-то ведёт детей в учебные сектора, кто-то идёт на работу, кто-то катит велосипед рядом, потому что поток слишком плотный. Курьер на служебной электрической платформе медленно пробирается между людьми и явно ненавидит нас всех.

Я снимаю механический самокат со стойки возле дома. До биологического сектора почти три километра, и пешком я бы дошла, но смысла в этом не вижу.

Через боковое стекло перехода видна часть котловины: низкие защищённые крыши жилых и учебных секторов ступенями уходят по склону, между ними тянутся закрытые галереи. Глубже в грунт уходят технические уровни. До западных агросекторов отсюда ещё дальше; я бываю там несколько раз в год и каждый раз часть маршрута кажется чужой.

Изнутри Город всё равно воспринимается прежде всего как череда помещений. Почти везде есть потолок, а наружные стены большинство жителей видит только на схемах и старых фотографиях.

Лиза утверждает, что механические самокаты сохранились исключительно для поддержания коллективной ненависти к подъёмам. Я считаю, что она просто ленивая.

Жилой сектор заканчивается широким переходом, за которым открывается Центральный парк. И каждый раз, даже если спешу, я немного замедляюсь.

Потолок здесь выше, чем почти везде в Истоке. Настолько, что взгляд не цепляется за него автоматически. Между дорожками растут настоящие деревья, некоторые старше любого живого человека в Городе. Их корни уходят в глубокий почвенный слой, под которым спрятаны дренаж, датчики влажности и технические каналы.

Я знаю, как всё это устроено.

И всё равно люблю парк не за устройство.

Сегодня над дальней частью атриума открыты внешние светозащитные створки. Под ними остаётся герметичное многослойное прозрачное покрытие, через которое видно настоящее небо. Серое, облачное, ограниченное рамами конструкции.

После ночного дождя снаружи на прозрачных панелях остались капли. Одна медленно сползает вниз, соединяется с другой и исчезает за металлическим профилем.

На внешнюю поверхность садится птица. Маленькая, тёмная. Она делает несколько шагов прямо над нашими головами, наклоняет голову, будто рассматривает людей внизу, и взлетает.

Я слежу за ней до тех пор, пока она не исчезает за краем атриума. Потом вспоминаю, что опаздываю.

* * *

У входа в биологический сектор самокат приходится оставить.

Дальше — пешком.

Я прохожу обычный санитарный шлюз, прикладываю браслет к панели доступа и захожу в лабораторию.

Виктор Сергеевич уже там. Стоит возле рабочего стола, просматривает данные по вчерашним образцам и даже не оборачивается.

— Две минуты.

— Я знаю.

— Хорошо.

— Но я пришла.

Теперь он смотрит на меня.

Виктору Сергеевичу пятьдесят шесть, и большую часть времени его лицо выражает осторожное сомнение в том, что человеческий вид правильно распорядился интеллектом.

— Это действительно впечатляет.

Я снимаю куртку и надеваю лабораторный халат.

— Доброе утро.

— Доброе, Екатерина.

Екатериной он называет меня только тогда, когда хочет подчеркнуть, что я сама виновата.

На столе стоят контейнеры из северного агросектора. Я подхожу ближе.

— Что сегодня?

Виктор Сергеевич передаёт мне планшет с журналом партии.

— Листья из северного агросектора. Начни с повреждений.

Я быстро просматриваю фотографии повреждений.

— Опять грибок?

— А вот это ты и выяснишь.

Работа действует на меня почти всегда одинаково.

Стоит начать — всё остальное постепенно отодвигается. Лист либо повреждён, либо нет. Ткань имеет определённую структуру. Изменение можно сравнить. Причину — искать. Даже если ответа пока нет, существует хотя бы способ к нему подойти.

Через полчаса весь мир сужается до изображения на микроскопе.

— Что думаешь? — спрашивает Виктор Сергеевич.

Я увеличиваю участок сосудистой ткани.

— Не грибковое поражение.

— Почему?

— Края повреждений нехарактерные. И проводящие ткани почти чистые.

— Дальше.

Открываю журнал фермы.

Температура.

Свет.

Полив.

Минеральный состав.

Обслуживание системы.

На третьей странице вижу изменение.

— Они подняли концентрацию микроэлементов.

Виктор Сергеевич подходит ближе.

— На четыре процента.

— Для этой культуры это уже может дать реакцию.

— Может.

Я начинаю объяснять, где ожидаю увидеть подтверждение. Он слушает молча и не помогает. Так делает всегда. Если я могу дойти сама, он будет ждать столько, сколько потребуется. Когда заканчиваю, кивает.

— Проверь.

Для него это почти похвала.

Я уже собираюсь вернуться к анализу, когда свет моргает.

Один раз.

Потом второй.

Лаборатория на короткое мгновение проваливается в полумрак.

Аварийные полосы вдоль пола включаются сразу, тонкими белыми линиями обозначая выходы и рабочие зоны.

Основное освещение возвращается почти мгновенно.

Но после этого тишина становится заметнее.

Я выпрямляюсь.

На стене появляется системное сообщение.

КРАТКОВРЕМЕННОЕ ПЕРЕКЛЮЧЕНИЕ ЭНЕРГОКОНТУРА. ПИТАНИЕ ВОССТАНОВЛЕНО.

— Это уже третий раз за неделю, — говорю я.

— Четвёртый.

Поворачиваюсь.

— Откуда знаете?

— Я читаю городские новости.

Я хочу ответить, но не успеваю.

Виктор Сергеевич уже снова смотрит на данные.

Для него событие закончилось.

Для меня нет.

Я прислушиваюсь. Оборудование снова работает. Вентиляция тянет воздух. Анализатор завершает цикл, который не успел потерять питание благодаря внутреннему резерву.

Через несколько минут всё снова выглядит совершенно нормально.

Наверное, поэтому я тоже возвращаюсь к работе.

* * *

С Лизой встречаемся в столовой. Она уже сидит у внутреннего окна, выходящего в зелёный двор, и перед ней две чашки.

— Ты опоздала.

— Сегодня это уже говорили.

— Значит, проблема системная.

Она подвигает ко мне кофе. Я сажусь напротив.

— Я тебя люблю.

— Знаю.

На Лизе светлая рубашка, волосы собраны в высокий хвост. Ногти сегодня тёмно-синие.

— Красивый цвет.

— Спасибо. Ты тоже ничего.

— Очень щедро.

— Я старалась.

Мы дружим столько, сколько я себя помню. В детстве жили через несколько домов, потом попали в одну учебную группу, потом наши направления разошлись, а мы — нет. Лиза работает с городской средой и общественными пространствами. По её версии, она делает Исток пригодным для нормальных людей, пока я выращиваю плесень. По моей версии, плесень иногда полезнее некоторых людей.

— Сегодня опять свет моргал, — говорю я.

— У нас утром тоже.

— Надолго?

— Секунд десять.

Я машинально поворачиваю чашку в руках.

— Тебя это не напрягает? Папа сегодня снова на совещании, поздно будет.

— Кать, он же инженер. Наверное, потому и будет поздно, что чинят.

— Мама странно отреагировала.

Лиза перестаёт крутить ложку.

— А вот это расскажи.

Я пытаюсь повторить мамин взгляд.

Лиза несколько секунд наблюдает.

— Сейчас ты похожа на человека, у которого заболел живот.

— Примерно так она и посмотрела.

— Тогда всё серьёзно.

Я пинаю её под столом.

Она смеётся.

Рядом обсуждают предстоящий праздник основания Истока.

Через месяц Центральный парк украсят, в архивных залах снова покажут старые записи первых десятилетий, детям будут рассказывать, как несколько разрозненных защищённых объектов превратились в один город.

Я слышала эту историю сотни раз: переселение, закрытие внешнего контура, первые поколения, которые ещё помнили мир до Каскада. Потом оставались только записи. На праздниках их показывали нам — детям, для которых Исток всегда был домом.

Через внутреннее окно видно небольшой двор. Дети бегают возле фонтана. Вода падает одинаковыми струями, воздух тёплый, трава подстрижена ровно настолько, чтобы городской службе не пришлось ставить дополнительные предупреждения.

Я сама не понимаю, почему спрашиваю:

— Ты когда-нибудь думаешь о выходе?

Лиза перестаёт размешивать кофе.

— Куда?

— Наружу.

— Иногда.

Я ожидала мгновенного «нет».

— И?

— И думаю, что через десять лет мне будет тридцать пять и кто-то попытается убедить меня добровольно покинуть место, где есть отопление, душ и нормальные врачи.

— Снаружи тоже будет инфраструктура.

— Когда-нибудь.

— Там не обязательно будет настолько ужасно.

— Катя, я видела климатические данные.

— Я тоже.

Она отставляет ложку.

— Тебе хочется выйти?

Вопрос звучит совсем иначе, когда задают его прямо.

Я смотрю через окно на двор.

— Хочется увидеть.

— Ты видела.

— Не так.

— Через атриумы.

— Не считается.

— Почему?

Я уже собираюсь ответить.

И не могу.

Солнце я видела.

Снег тоже.

Птиц.

Растения.

У нас есть тысячи часов архивных записей морей, гор, лесов и старых городов.

Я могу открыть любую запись и увидеть горизонт.

И всё же точно знаю, что это не одно и то же.

— Не знаю, — признаюсь я.

Лиза улыбается.

— Очень убедительно для биолога.

Я вспоминаю сегодняшнего Виктора Сергеевича и только качаю головой.

* * *

Домой возвращаюсь около девяти.

Папы нет.

Мама разогревает ужин.

Я снимаю обувь и почти сразу спрашиваю:

— Всё ещё совещание?

— Написал, что задержится.

На кухне всё выглядит как всегда.

Тёплый свет.

Чистая поверхность стола.

Тихая работа вентиляции.

Вода в графине.

Именно эта обычность заставляет спросить:

— Что происходит?

Мама ставит тарелку передо мной.

— Катя.

— Мам.

Она садится напротив.

Несколько секунд будто решает, что именно можно сказать.

— Если бы происходило что-то, о чём должен знать весь город, Совет сообщил бы.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Я начинаю есть, но голод уже куда-то исчез.

Папа приходит позже.

По лицу видно, что устал.

Не раздражён.

Именно устал.

Мама ставит перед ним ужин, он благодарит и несколько минут молча ест.

Я честно пытаюсь подождать.

Выдерживаю почти три минуты.

— Ну?

Он поднимает глаза.

— Что «ну»?

— Совещание.

Папа переводит взгляд на маму.

Она ничего не говорит.

Это мне не нравится ещё больше.

— Ничего не случилось, — говорит он наконец. — Пока.

Я откладываю вилку.

— Отличное слово.

— Мы проверяем несколько систем.

— Какие?

Пауза выходит слишком длинной.

— Энергетические. Водные. Часть климатических.

— Одновременно?

— Да.

У меня внутри что-то неприятно сжимается.

— И что нашли?

— Пока идёт проверка.

Мама смотрит на него.

— Алексей.

Он проводит ладонью по лицу.

— Завтра будет ещё одно заседание.

— Инженерное?

— Нет.

— А какое?

— Совета.

Теперь я окончательно перестаю есть.

Совет Города не собирается из-за одного моргнувшего энергоконтура.

— Зачем?

Папа смотрит на рабочий терминал, который принёс с собой, но не включает его.

Потом на меня.

И только сейчас я замечаю то, чего раньше никогда в нём не видела.

Не панику.

Не ужас.

Страх гораздо тише.

Такой, который человек уже успел обдумать и всё равно не смог от него избавиться.

— Инженерная служба должна представить прогноз.

— Какой?

Он отвечает не сразу.

— Сколько ещё Исток сможет работать так, как работает сейчас.

За стеной ровно гудит вентиляция.

На кухне горит свет.

Из крана, если его открыть, пойдёт чистая вода.

Где-то этажом ниже хлопает дверь, кто-то смеётся в коридоре, в соседнем доме наверняка ругают ребёнка за поздний сон.

Ничего не изменилось.

Я прислушиваюсь к вентиляции.

Впервые мне приходит в голову не устройство системы, а сам звук: однажды этот ровный гул может исчезнуть. Можно будет открыть кран и не услышать, как вода пошла по трубе. Свет может не включиться в назначенную минуту.

До сегодняшнего вечера это были аварийные сценарии из инструкций.

Теперь я впервые представляю их здесь.

Глава 2

Утром потолок светлеет точно так же, как вчера.

Меня это раздражает.

Я лежу на спине и смотрю, как по комнате растекается искусственный рассвет.

Ничего не произошло.

Вентиляция работает.

Свет работает.

В ванной будет горячая вода. На кухне мама, скорее всего, уже приготовила завтрак. Через час я пойду в биологический сектор, где Виктор Сергеевич найдёт способ сообщить мне, что я слишком медленно думаю, слишком быстро говорю или неправильно держу пинцет.

Обычное утро.

Только теперь я знаю, что вчера несколько взрослых людей сидели за закрытыми дверями и обсуждали, сколько ещё таких утр у Истока осталось.

На стене появляется время.

06:41.

Рано.

Я закрываю глаза.

Почти сразу открываю снова.

Не усну.

* * *

В ванной долго держу руки под водой.

Не потому что замёрзла.

Просто смотрю.

Прозрачная струя.

Ровный напор.

Тёплая почти сразу.

Ещё вчера мне не пришло бы в голову воспринимать воду как отдельное событие.

Она была примерно такой же частью мира, как пол или дверь.

Сегодня я думаю о насосах.

Фильтрах.

Резервных линиях.

Трубах внутри стен.

О людях, которые следят за всем этим круглосуточно, пока остальные просто открывают кран.

Выключаю воду.

Через несколько секунд появляется чувство, будто я сделала что-то слишком резко.

Глупость.

Я вытираю руки и иду на кухню.

Папы уже нет.

Мама сидит за столом с чашкой чая и выглядит хуже, чем вчера вечером.

Не сильно.

Просто под глазами темнее обычного.

— Он ушёл?

— Полчаса назад.

Я достаю йогурт.

— Во сколько Совет?

Мама поднимает взгляд.

— В десять.

— А до этого?

— Инженерное совещание.

Сажусь напротив.

— Он вообще спал?

— Немного.

— Ты?

Она делает вид, что вопрос не заслуживает ответа.

Этого достаточно.

Несколько секунд едим молча.

Потом я всё-таки спрашиваю:

— Это давно началось?

— Что именно?

— Проблемы.

Мама проводит пальцем по краю чашки.

— Инженеры много лет говорят, что обслуживание становится сложнее.

— Почему нам никто ничего не говорил?

— А что именно должны были сообщать?

— Не знаю. Что город стареет.

Она смотрит на меня почти удивлённо.

— Катя, ему почти триста лет.

— Я знаю.

— Каждый год меняют километры кабелей. Перебирают насосы. Переносят нагрузки между линиями. Восстанавливают платы, переплавляют металл, переставляют рабочие модули из оборудования, которое уже не нужно, в то, которое ещё нужно.

Я молчу.

Я всё это знала.

Не подробно.

Но знала.

Просто никогда не складывала отдельные факты в одну картину.

— Но мы же производим новое.

— Производим.

— Тогда в чём проблема?

— Я не инженер.

— Ты живёшь с инженером двадцать семь лет.

Мама наконец улыбается.

— И это до сих пор не даёт квалификацию.

Улыбка быстро исчезает.

— Некоторые вещи мы умеем делать хорошо. Некоторые хуже, чем раньше. А некоторые уже почти не умеем.

— Почему?

— Оборудование тоже стареет.

Ответ такой простой, что от него становится хуже.

Я смотрю на кухонный модуль, который только что выдал завтрак. Кто-то должен уметь чинить и его. Раньше на этой мысли всё заканчивалось.

— Папа вчера испугался, — говорю я.

Мама опускает глаза.

— Да.

И теперь следующий вопрос я не задаю.

* * *

По дороге в биологический сектор Исток выглядит совершенно нормально.

Вот что бесит больше всего.

Пекарня открыта.

В переходах привычная утренняя очередь.

На детской площадке кто-то уже успел заплакать.

Служебная бригада меняет покрытие у входа в транспортный узел.

Человек в серой форме стоит на стремянке и проверяет световую панель.

Если не знать о вчерашнем разговоре, невозможно угадать, что в городе происходит что-то важное.

Я еду медленнее обычного. Замечаю вещи, которые раньше не замечала. На одном из старых переходов новая металлическая вставка отличается цветом от стены. Возле технической двери заменена панель доступа. Ограждение возле канала в парке состоит из секций разного возраста.

Следы ремонтов всюду. Они всегда были. Просто раньше означали для меня, что Исток хорошо обслуживают.

Сегодня впервые думаю о другой стороне этой мысли:

его приходится обслуживать постоянно.

* * *

В Центральном парке у двух секций светового атриума открыты внешние светозащитные створки.

Герметичное прозрачное покрытие остаётся закрытым.

Небо ясное.

Я останавливаюсь у края дорожки и поднимаю голову.

Через десять лет. Эта дата существовала в моей жизни всегда. Почти как праздник, который слишком далеко, чтобы считать дни. Триста лет после окончательной герметизации Истока. Плановый срок начала полноценного возвращения наружу.

В детстве я представляла всё очень просто. Однажды открываются ворота. Люди выходят. Новый мир.

Потом на уроках объяснили, что никто никогда не планировал выпустить двенадцать тысяч человек в лес за один день.

Сначала — разведка.

Проверка воздуха.

Воды.

Почвы.

Биологических рисков.

Потом небольшие внешние базы.

Сезонные наблюдения.

Испытание инфраструктуры.

Годы подготовки.

Триста лет не были волшебной датой, после которой мир обязан стать безопасным. Это был консервативный срок, после которого наши предки рассчитывали провести полную переоценку.

До него оставалось десять лет. Вчера десять лет казались небольшим расстоянием. Сегодня — огромным.

* * *

В биологическом секторе все работают. И почти никто не работает нормально.

Разговоры обрываются, когда кто-то проходит мимо. Люди несколько раз за час открывают городскую сеть. Кто-то обсуждает инженерные системы у анализатора. Кто-то уверен, что Совет просто пересмотрит резервные нормы. Кто-то уже говорит об эвакуации.

Виктор Сергеевич сидит за своим столом с большой кружкой и делает вид, что существует вне всего этого.

— Вы знаете? — спрашиваю я.

Он даже не поднимает головы.

— Доброе утро.

— Доброе. Знаете?

— Что именно?

Я ставлю сумку.

— Зачем собирается Совет.

— Знаю, что собирается.

— И?

Теперь он смотрит на меня.

— И половина города уже придумала причину.

— А вы?

— Я предпочитаю дождаться доклада.

— Но что-то слышали.

Он снимает очки.

— Конечно. По одной версии завтра отключится отопление. По другой Совет уже решил открыть Исток. По третьей во внешних пробах нашли неизвестный патоген.

— Нашли?

— Нет.

Я выдыхаю.

— А ещё?

— Кто-то видел возле северной станции очень крупное животное.

Я сразу перестаю думать о Совете.

— Насколько крупное?

— Вот поэтому слухи и работают.

Он надевает очки обратно.

— Катя, мы ничего не знаем.

— А камеры?

— Иногда фиксируют движение.