Две судьбы Хальвдана Черного

– Еще бы я не узнала тебя – ту, что принесла мне проклятье… изломавшее всю мою жизнь! Откуда ты взялась столько лет спустя, из какого мешка тебя тролли вытряхнули?

– Помнишь ли, сколько лет мы не виделись? Я пришла на тот пир Зимних Ночей, когда тебе, Аса, исполнилось восемнадцать лет. А теперь…

Исвильд взглянула в сторону, Аса проследила за ее взглядом, и недоверчивое, неприятное изумление на ее лице сменилось яростным гневом. Она шагнул вперед, будто хотела своими руками оттолкнуть Исвильд прочь, но та поставила между ними свой посох с хрустальным прясленем на конце, и Аса сдержала порыв.

– Матушка, ты ее знаешь? – Хальвдан только сейчас опомнился и подал голос. – Это Исвильд, по прозванию Зимняя Дева…

– Зимняя Дева! Как бы не так! Зимняя Ведьма – вот она кто! – Аса уперла руки в бока, словно намеревалась не пустить гостью дальше ни на шаг. – Да кто тебя сюда впустил, отродье троллей?

– Это я ее впустил! – Хальвдан торопливо сошел с престола и встал между матерью и гостьей.

Королева Аса не отличалась робостью, и, обладая сильной волей, не всегда считала нужным сдерживать свои чувства.

– Это моя гостья, матушка! Почему ты так гневаешься? Чем она успела тебе не угодить? Я, признаться, вижу ее в первый раз!

– И неудивительно, – благожелательно кивнула ему гостья. – В прошлый раз я приходила за год до твоего рождения, Хальвдан конунг.

Хальвдан слегка переменился в лице, ощущая внутреннюю дрожь. По облику Исвильд он видел, что к нему на пир явилась не простая женщина, а сейдкона – «всеискусная жена», умеющая говорить с духами, делать предсказания судьбы, приносить смертным волю богов. Как человек воспитанный и сведущий, он понимал: такие гостьи требуют уважительного обращения. Но волнение матери, упоминание о празднике за год до рождения самого Хальвдана – все это указывало не на простую сейдкону, а на женщину, тесно связанную с судьбами рода. Время для появления таких гостей самое подходящее, да и повод тоже. Тревожное волнение все сильнее овладевало Хальвданом. Такие гостьи не приходят просто поесть лепешек и мяса. Их появление несет перемены в судьбе – и не всегда радостные, а уж хлопот и трудов сулящие…

– Лучше бы ты вовсе не приходила! – с горячим негодованием воскликнула Аса, не давая сыну времени обдумать все это. – Чем явилась незваной и принесла мне проклятье!

– Да нет же! – Исвильд удивилась столь несправедливому обвинению. – Я пыталась тебя предостеречь!

– Ты предрекла мне несчастье!

– Я хотела его предотвратить, сколько возможно! Я сказала, что скоро к тебе посватается один знатный и прославленный жених, и хотя он не слишком придется тебе по сердцу, лучше принять его сватовство. Я предупредила: отказ ему грозит тебе и твоему отцу большими бедами, но не избавит от нежеланной участи. Но ты, Аса, не слишком изменилась за эти девятнадцать лет – какой ты была честолюбивой, своевольной и упрямой, такой, я вижу, осталась и сейчас. Ты предпочла бросить вызов судьбе, хотя и знала, что одолеть ее не могут даже боги! И чего ты этим добилась? Твой отец за твое упрямство заплатил жизнью, а ты все равно оказалась женой Гудрёда Охотника. Не лучше ли было добром покориться, так хотя бы наш старый Харальд конунг и твой брат Гюрд остались бы живы!

В медовом зале стояла тишина, сотни гостей напряженно вслушивались в разговор двух женщин, одетых в синее, – словно две норны спорили у источника о судьбах знатных родов. Но никто не ловил каждое слово так жадно, как Хальвдан. Речь шла о той части жизни матери, о которой он ничего не знал и которая привела к его появлению на свет.

– Нет! – выразительно, с гордостью и даже с ехидством возразила Аса. – Прими я то сватовство – быть может, и я сейчас была бы женой Гудрёда Охотника! Все эти долгие двадцать лет без одного года! На что я стала бы жаловаться, если бы согласилась добровольно? Он убил моего отца и брата, он захватил меня силой и тем дал мне законное право на месть! Недолго он торжествовал надо мной – и двух зим не прошло, как я отомстила ему. Он был убит внезапно, убит рабом, принял позорную смерть, как и многие его предки-Инглинги, а мне то принесло великую славу и свободу! Он хотел пленить меня – но дал мне право распоряжаться собой и своим наследием. И никто не посмел оспорить мое право! Его сын Олав и прочая их жалкая родня не посмела помешать мне забрать мое приданое, сына и вернуться домой. Я была молодой одинокой женщиной, всего-то двадцати лет от роду, с годовалым ребенком, но никто больше не посмел посягнуть на мое владение. Любой из этих напыщенных храбрецов знал, что его ждет, если он попытается подчинить меня силой. Скажешь, я не одолела судьбу?

– Всего лишь ценой жизни твоего отца и брата, – тоном насмешливой похвалы ответила Исвильд.

– Мой отец и брат пали в сражении, с оружием в руках, и сразу вошли в палаты Одина. Никакой иной судьбы они не желали себе, и я им тоже. Гудрёд незаконно пленил и обесчестил меня, а я законно возвратила себе честь и свободу! Пусть теперь гордится своей былой силой, сидя на коленях у Хель, ведь в Валгаллу ему не попасть.

– Так за что же ты злишься на меня теперь, если все вышло по твоей воле?

Аса хотела ответить, но запнулась и переменилась в лице. Торжество сменилось тревогой. Она взглянула за Хальвдана – и встретила изумленный, потрясенный, растерянный взгляд.

– Мм… М-матушка… – пробормотал Хальвдан, едва одолевая чувство, что все это сон. – Что она… что ты говоришь? Ты мстила… кому? Моему… о…

Хальвдан сглотнул, не в силах выговорить простое слово «отец». Простое для других, но иное дело – для тех, кому никогда не приходилось обращаться к собственному отцу. Он знал, разумеется, что мать родила его в браке с Гудрёдом Охотником, конунгом Вестфольда, что там, в Вестфольде, он и родился, но мать овдовела всего через год после этого и вернулась домой вместе с ним. В Вестфольде остался править Олав, сын Гудрёда от первого брака, на двадцать лет старше, что вполне объясняло этот отъезд. Хальвдан привык считать, что его доля – наследие материнского рода, не имеющего других продолжателей. В молодости у Асы был брат, Гюрд, но тоже давно умер…

Аса повернулась к Хальвдану и вызывающе сложила руки на груди.

– Ну что же, пора тебе узнать правду – сюда все и катится! Гудрёд Охотник сватался ко мне в ту зиму, когда мне исполнилось восемнадцать. Он был лет на тридцать меня старше, седой, морщинистый и с сизым шрамом возле глаза. Страшилище! Чудовище! Да неужели я, молодая девушка, должна была его полюбить? За что? За то, что он дал себе труд после смерти первой жены избрать меня? Если бы он хоть попытался завоевать мою любовь! Женщины, скажу я тебе, не так уж и падки на молодость и красоту, как иные думают – подойди он ко мне с добротой и уважением, может, дело бы и сладилось. Но он, как дракон, умел добиваться своего только силой. Однажды зимней ночью он явился сюда с целым войском. Ночью! Не побоялся позора убивать в темноте, как бесчестное чудовище! Мой отец и брат вышли на бой, но людей у них было мало. Они оба погибли, кровь их пролилась на мерзлую землю двора, где они тысячу раз проходили живыми. Жаль, я не узнала об этом вовремя, чтобы успеть поджечь этот дом. Люди Гудрёда ворвались сюда, он захватил меня и все наше имущество. Я была сломлена поначалу… я ведь была еще очень молода. И я сразу понесла. Но потом, родив тебя, я укрепилась духом и сказала себе: мой сын не будет терпеть позор, что его мать взяли силой, будто рабыню, а она не отомстила. Я отомстила. Я нашла человека, который нанес Гудрёду удар, когда тот не ждал. Смерть моих родичей, мое бесчестье – все это было смыто его кровью. Я сделала это для отца, для Гюрда, для себя и для тебя. И мне не стыдно смотреть в лицо хоть людям, хоть богам, хоть нашим покойным родичам.

Хальвдан слушал, поневоле вытаращив глаза, и казалось, пол под ним проваливается и он погружается в черную тину. Но каждое новое слово матери было опорой, протянутой жердью, за которую он хватался и которая удерживала его на свету. Он не мог утонуть, пока не узнает все до конца.

Так вот почему у них с матерью нет никакой родни. Отец убил деда и дядю по матери, а мать подготовила его убийство…

Потрясение холодной водой заструилось по телу Хальвдана, вызывая дрожь. Три убийства среди ближайших родичей, связанных в причудливый «узел мертвых»… И ему никак не отделаться от этого кровавого узла, он к нему подвязан с младенчества.

– А если бы я не пришла, ты так и не рассказала бы ему об этом? – Исвильд кивнула на Хальвдана. – Он уже достаточно взрослый, чтобы знать, как сплелись нити его родовой судьбы. Предвидеть, в какой узор они могут сложиться в дальнейшем. Это ведь полезно для того, кто намерен прожить долго.

– Для этого ты пришла? – Аса ответила сейд-коне вызывающим взглядом. – Я рассказала бы и без тебя. В одном ты права – он уже достаточно взрослый!

– Тогда почему ты мне так не обрадовалась?

– Я не хочу… и не позволю, чтобы сегодня, когда мой сын встает на владения деда, ты изрекла еще какое-нибудь пророчество вроде прежнего!

– А ты, – Исвильд перевела взгляд на Хальвдана, – тоже этого не хочешь? Ты пожалел о том, что по неведению пригласил меня в дом?

– Нет! – Передернув плечами, Хальвдан постарался овладеть собой. Он пробыл конунгом совсем чуть-чуть, но знал, какое поведение подобает на этом месте. – Я не откажу в приеме никаким гостям на эту священную ночь… особенно тем, кто принесет мне судьбу. Ведь самой судьбы не избежать, и глупо закрывать дверь перед ее посланцами!

– Так ты хочешь узнать, что тебя ждет?

– Да. Хочу. Моя мать не побоялась услышать предсказание, пусть даже вести были недобрыми. А я уже не ребенок… я в тех же годах, что и она тогда, и я – мужчина.

– Ты отважен, пока не встречался с настоящими испытаниями… и настоящими страхами, – ответила Исвильд, в голосе ее звучало и одобрение, и сочувствие. – Но ты хотя бы знаешь свой долг. Я дам тебе предсказание… но не сейчас. Когда наступит Йоль, приходи на курган твоего деда – там мы снова встретимся с тобой. Согласен?

– Да. Согласен. Благодарю тебя.

– А теперь, – Исвильд посмотрела на Асу, – если ты желаешь, королева, я могу уйти.

– Нет. – Хальвдан не дал матери ответить. – Ты пришла ко мне, я пригласил тебя в дом и не отправлю прочь без угощения. Садись за стол, госпожа Исвильд. Сейчас подадут мясо, пиво, мед, все, что наготовили. Угощайся и веселись, как все честные гости, а час судьбы придет в свой срок.

Исвильд улыбнулась ему с такой радостью, что Хальвдан почувствовал себя польщенным – как хозяин дома и как мужчина, хоть она и годилась ему в матери.

– Ну уж одно предсказание я сделаю и сейчас в благодарность за твои добрые слова. Ты станешь правителем отважным и умным, правдивым, справедливым и великодушным – такова будет твоя слава. Ни при ком не будет таких урожайных годов, как при тебе, и любовь народа к тебе будет так велика, что несколько фюльков будут спорить за право похоронить тебя на их земле. Дальнейшее же ты узнаешь… по пути.

Она смолкла, и народ в палате, немного помедлив в недоумении, радостно закричал. Люди услышали страшные вести, но потом к ним снизошла от Источника Урд верная надежда – на справедливое правление, на добрые урожаи.

Хальвдан сам проводил Исвильд за стол, а потом вернулся на престол конунга и снова взял рог с медом.

– Теперь я должен дать первый обет с этого места, откуда обеты давали мои предки, – начал он, и люди стихли. В голосе его еще слышалось потрясение от недавно услышанного, но и решимость со всем этим справиться. – Благодарю госпожу Исвильд, теперь я знаю, о чем хочу сказать. Пока что мне неведомо, как сложится моя жизнь и судьба… Но я даю обет: буду я женат один раз или больше, как мой отец, к кому бы из дочерей конунгов мне ни привелось свататься – никогда я не стану силой отнимать дочь у отца, а девушку принуждать к браку против ее воли. Только через обоюдное желание пусть будет продолжен мой род. В том я клянусь именем Фрейи и ее прошу о помощи!

Он поднял рог к кровле, плеснул в очаг и отпил. Гости закричали, у женщин блестели слезы на глазах от сердечного волнения. И каждая, даже те, что преклонных лет, жалели в эти мгновения, что не им суждено быть той знатной красавицей, которая когда-нибудь вручит ему свою любовь.

Прядь 2

На следующее утро Исвильд Зимняя Дева ушла так рано, что никто в доме еще не проснулся. Хальвдан больше ее не видел. Королева Аса была недовольна и нередко разражалась бессвязными упреками, сетовала, что тролли откуда-то принесли Исвильд после стольких лет покоя. Хальвдан понимал – это длинная сага, но не решился бы расспрашивать мать о неприятном ей. Эльвир Умный посматривал на нее с пониманием, но молчал, и Хальвдан сдерживал недостойное мужчины любопытство. Но постепенно Аса, привыкшая всем делиться с сыном как с единственным близким человеком, кое-что ему рассказала.

– Исвильд – дочь моего старого воспитателя, – сказала она, еще раз удивив Хальвдана: сам он был весьма дружен с детьми Эльвира и они почти постоянно его сопровождали. – Старика Бодди. Ты его не знал, он умер еще до моего… замужества. Тогда ее звали просто Иса Глазастая. Видал, какие у нее глазищи – ни с кем не спутаешь. Потому я ее сразу узнала, хоть и не видела двадцать лет. У Бодди еще был сын, Браги. Он ко мне… был неравнодушен. Ну еще бы – мы же с детства столько времени проводили вместе.

Хальвдан озадаченно кивнул. Он хорошо представлял мать в возрасте лет шестнадцати: должно быть, это была невысокая, бойкая, с живыми темными глазами девушка, проворная, как свартальв, самоуверенная и немного надменная. Едва ли ее считали красавицей, но что она могла впиться в сердце, как рыболовный крюк с зазубриной, – это несомненно.

– Очень даже понимаю, – сказал он. – В тебя еще как можно было влюбиться.

– Но ему было не на что надеяться, ты же понимаешь. Даже не появись здесь этот чудовище… то есть Гудрёд, потомки Форн-Йотуна, да и Инглинги, так расплодились, что в разных фюльках для меня нашлись бы десятки женихов равного с мной рода. А я была не так глупа, чтобы утешаться «лживыми сагами», как сын старика и старухи совершит великие подвиги и получит дочь конунга в жены. А Исвильд считала, будто я его завлекаю! Ха! – Аса хлопнула себя по колену. – Очень надо! Он сам с меня глаз не сводил. Он с отрочества все баловался стихами, и люди стали поговаривать, как бы он меня не приворожил. Отец забеспокоился и велел Браги убираться. Тот уехал на запад и там поступил к какому-то «морскому конунгу» в дружину. Это было года за полтора до того, как… ну, тех Зимний Ночей. И ему это все пошло на пользу: он с тех пор прославился как скальд, говорят, всякий большой праздник проводит не менее как у конунга. Какого-нибудь. Но здесь он больше ни разу не был. На другую же зиму умер старый Бодди, а Исвильд ушла из наших краев. Она и до того все бегала к Домхильд, была у нас такая ворожейка. А потом, говорят, убралась жить к Троллевой роще, там селились такие, как она. Здесь не показывалась, я и забыла о ней.

Аса нахохлилась: Хальвдан видел, что воспоминания неприятно ее тревожат, но молчал.

– А когда она однажды явилась незваной – вот, как в этот раз! – и у нее уже был этот хрустальный пряслень, дескать, она теперь настоящая сейд-кона и знает будущее. Когда она мне все это выложила, я подумала, она просто затаила на меня злобу и хочет напугать.

– Ты не поверила?

– Нет. А даже если бы и поверила! – запальчиво воскликнула Аса, спустя столько лет продолжая спорить с судьбой. – Я в тот раз сказала правду: я бы не смирилась! Не покорилась бы! И отец мой тоже! Ты его не знал, а жаль: это был великолепный упрямый старый йотун! Он во всем поддержал меня. Сказал, что он не раб и дочь его не рабыня, чтобы ложиться под господина, который пожелает за нее заплатить. И я доказала, что мы, Хильдинги с Тромё – не рабы и не трусы. Гудрёд отправил в Валгаллу моего отца и брата, но сам попал в Хель. Там ему и место! – с торжеством закончила Аса.

Хальвдан промолчал, подавив вздох: уж слишком много важных для матери людей он не знал. Он понимал ее, но сам не мог с такой же легкостью послать в Хель своего собственного отца.

– И ты пойдешь на курган, как она сказала, чтобы встретиться с ней? – с неудовольствием, в котором Хальвдану послышалась ревность, спросила Аса. – На Йоль?

– Конечно, пойду. Я же дал слово. И мне ведь нужно знать мое будущее.

– Как знаешь… конунг, – проворчала Аса.

Передав сыну власть, она утратила право что-то ему запрещать. Да и хватало ума понять: ее отвага с рождения наложила на Хальвдана кровавые путы, и отпускать его в жизнь с завязанными глазами – очень дурная услуга. Все эти годы Аса гордилась тем, как одолела злую судьбу и обрела славу, но только теперь, когда сын вылетел из-под ее крыла и обрел собственную судьбу и удачу, испугалась: не слишком ли тяжелым наследством она его наделила?

– Но что бы ты там от нее ни услышал, – добавил Аса, – вспомни меня и пойми. Каков бы ни был норн приговор – он определяет только условия и вызовы, с которыми ты столкнешься. Как ты примешь эти вызовы – решать тебе. Я могла сразу смириться с позором принуждения и принять от Гудрёда чашу с горьким свадебным пивом. А могла воспротивиться и опрокинуть эту чашу. Я так и сделала, прямо перед всеми его людьми! – похвасталась она. – Знаешь, что сделал этот подлец? Он велел подать новую чашу, сам отхлебнул, потом впился в меня и попытался из своего рта вылить это пиво мне в рот. Немного попало, я стала плеваться, а все эти тролли ржали так, что чуть кровля не рухнула. Гудрёд орал, что если я не желаю заключать брак как полагается, то буду зваться рабыней конунга. И все же вручил мне башмаки Инглингов[7] и «утренний дар». Вот это, – она показала руку с золотым витым браслетом, – и еще кое-что. Ему законный брак был нужен больше, чем мне. Ему был нужен ты! – Этой же рукой с браслетом Аса ткнула Хальвдана в грудь. – К тому времени у него оставался в живых только один ребенок от Альвхильд – Олав. Ему было уже двадцать или почти двадцать, он был миленький и белокурый, как девчонка, и такой же рохля и слизняк. Сам Гудрёд не надеялся, что из него вырастет великий герой. Они не ладили, Гудрёд все время над ним насмехался, и Олав ненавидел его не меньше, чем я. Гудрёд хотел других сыновей, получше. Потому так и вцепился в меня – понял, что мои сыновья будут наделены отвагой и сильной волей. Но я не дала ему порадоваться этим сыновьям. У меня есть сын, но он – только мой и больше ничей!

Аса замолчала, угрюмо глядя перед собой. У Хальвдана мелькнула мысль: не пожалела ли она, спустя время, когда поднабралась житейской мудрости, что сгоряча расправилась с мужем? Может, не так уж Гудрёд был и плох, но обязанность мести не оставляла ей выбора.

Так значит, отец, то есть Гудрёд, хотел видеть его на престоле Вестфольда! На том, где сейчас сидит незнакомый ему сводный брат Олав. С самого начала эта девятнадцатая зима одаривала Хальвдана одним открытием за другим, и каждое если не переворачивало для него мир, но очень сильно увеличивало. Какие-то дни, недели назад он в собственных глазах был только сыном Асы из Агдира – а теперь оказался еще и сыном Гудрёда из Вестфольда, и появилось чувство, будто он сам стал вдвое больше. И со второй половиной себя Хальвдану еще предстояло познакомиться.

Остров Тромёй – «остров Край» – лежит к югу от побережья Агдира, так близко, что кажется, какой-то великан в давние времена неудачно наступил на краешек берега и отломил его, как отламывают кусочек от сухой лепешки. Вытянутый с северо-востока на юго-запад, остров довольно велик: поперек – роздых[8], вдоль – все два. Земля на острове каменистая, тут и там из травы и мха торчат серые валуны и скальные выступы, а меж ними пасутся козы и овцы. Берега где-то отвесные, гладкого серо-бурого камня, а где-то пологие, усыпанные крупной галькой тех же серых и бурых цветов. Усадьба Кунгсхольм расположена довольно высоко, и оттуда хорошо видно гавань – Кунгсхавн – с кораблями и лодками, что через пролив переглядывается с коренным берегом. Неподалеку высится несколько курганов прежних конунгов – так, чтобы их было видно с моря и им было видно море. С детства Хальвдан часто бывал здесь: и мать, и Эльвир приводили его, держа за руку, и рассказывали те самые предания о потомках великана Раума, что лежат в этих земляных чертогах.

Курган деда, Харальда Рыжебородого, среди них был самым свежим. Он и Хальвдан были ровесниками – курган, а не дед. Об этом Хальвдан знал и раньше: ему было известно, что он родился вскоре после смерти деда, словно явился сменить его. Однажды, мальчиком, он даже спросил у матери, почему его не назвали Харальдом, – ведь многие получают имя в честь деда, если тот уже умрет. Аса тогда не сразу ответила: смешалась, подумала, потом сказала, что он назван в честь более отдаленного предка – Хальвдана Старого, того, что имел девять сыновей, положивших начало девяти королевским родам. Теперь же Хальвдан сообразил: как видно, не Аса выбирала ему имя. Его нарек отец – незнакомый ему Гудрёд Охотник, в честь своего отца – Хальвдана Щедрого. Впрочем, и эта ветвь родословия все равно восходит к тому же Хальвдану Старому.

После праздника Зимних Ночей, что отмечает приход темной и холодной половины года, дни становились все короче. Пасмурное утро незаметно переходило в хмурый день, а потом сумерки густели, как будто тьма лишь ненадолго отлучалась проверить хозяйство и с удовольствием возвращалась туда, где чувствовала себя полной госпожой. На побережье Агдира не бывает столько снега, как в глубине страны, в горах. Если из прорех небесной серой перины и сыпался пух, то на мрачной каменистой земле ему не нравилось и он быстро таял, оставляя мир таким же полумертвым бродягой в серо-бурых обносках. Хорошо, что близ моря не случается таких холодов, как в горах, но уж больно здесь мрачно.

В усадьбе Кунгсхольм готовились к Йолю. Хальвдан ждал его с особенным нетерпением, с тревогой и волнением. Он и раньше во время жертвоприношений стоял возле матери – с тех пор как научился стоять на собственных ногах, – но теперь ему впервые предстояло самому, от своего имени, приносить жертвы за Агдир, и теперь уже от его удачи зависело благополучие всего народа в предстоящий год. Но вот удачлив ли он? Об этом он только в йольскую ночь и узнает. Никогда раньше Хальвдан не испытывал неуверенности в себе, однако за тот единственный вечер праздника Зимних Ночей он повзрослел и на себя прежнего смотрел как на мальчишку, которого больше нет. У того мальчишки все было просто, Хальвдан с трудом давил ростки зависти к нему. Теперь же он знал, что с самого рождения, даже до рождения попал в ловушку кровной вражды меж его же ближайшими родичами: матерью, дедом по матери и собственным его отцом. Как он смотрел бы на любую женщину, подославшую убийцу к его отцу? А эта женщина жила с ним в одном доме и была для него самым близким человеком. Матерью, королевой родного края, хозяйкой его дома.

– Как мне дальше жить с этим? – спросил Хальвдан однажды у Эльвира.

– Как раньше, – спокойно ответил тот. – Этих узоров уже не переменить. Гордись, какие сильные люди у тебя в родичах и какой тяжкий груз тебе пришлось нести с рождения. Готовься, что былое зло еще скажется.

– Но как?

– Это знают только норны. Твоя доблесть и честь в том, чтобы быть готовым. В йольскую ночь тебе нужно будет взять меч, взять воловью шкуру и расстелить ее на кургане старого конунга. Взять какое-нибудь угощение для норны. Сесть на шкуру и ждать. Норна придет и поговорит с тобой. Иные, я знаю, советуют для этого лезть на крышу дома, но это, я думаю, для тех…

– У кого рядом нет кургана их деда-конунга! – выкрикнул Бирнир, его младший сын.

Эльвир привычно замахнулся, будто хотел отвесить подзатыльник дерзкому юнцу, но по существу тот был прав. Если у тебя есть курган деда-конунга, то лучшего места для встречи с судьбой не сыскать.

– А для чего шкура?

– Вола приносят норнам в жертву, чтобы они захотели говорить.

– Значит, сначала на кургане нужно принести вола? Снять шкуру и сесть на нее?

– Целое дело! – проворчал Фрор, старший Эльвиров сын.

– А ты как думал – разговаривать с норнами! К ним сами боги ходят на поклон!

– Но разве можно норн ублаготворить жертвой? – спросил Хальвдан у Эльвира. – Ведь никто, даже боги, не знают, почему норны решают так или иначе. Почему они решили, что старый Вагна утонет, запутавшись в собственной сети, а Тор погибнет в схватке с Мировым Змеем?

– Этого никто не знает, – просто ответил Эльвир. – Решения норн – в темной бездне непознанного, конунг. На этом кончаются знания людей, а может, и богов.

– И Одина? – с сомнением спросил Бирнир: он не верил, что Один чего-то не знает. – У него же глаз!

– Мы не знаем, что знает Один.

– И этого? – В голосе Бирнира слышалось пренебрежение к слабым возможностям человеческого познания.