Дочь Ненависти. Проклятие Ариннити

Питер, приютивший меня на это время, изо дня в день наблюдал, как за моей спиной высилась гора исчерканной бумаги, на которой я до изнеможения выводила цепочки рун. Он только качал головой и молча подкладывал мне новые листы со словами:

— Бумага стерпит все, Ли. В отличие от камня и металла. Так что рви, сколько душе угодно, — я принесу еще.

Казалось, только на моей природной упертости и держалась вся эта дохлая затея. Но к исходу месяца это упрямство принесло свой первый плод — уродливый, но работающий. Нечто, лишь отдаленно смахивающее на артефакт.

И я была счастлива. Я ликовала, как ребенок, получивший леденец, — так искренне и по-детски радовалась своему крохотному, но честно выстраданному успеху.

А после… Ариннити всадила мне в спину очередной кинжал: я с треском влюбилась. Снова. И все пошло прахом.

Мир моментально соскочил с привычной оси из-за первого встречного незнакомца на улице так, словно он был единственным мужчиной во всей гребаной галактике, созданным исключительно для меня.

И мой возлюбленный, казалось, на этот раз был даже красив: каштановые волосы, глаза — точно кофе с молоком. Только его притягательность обещала позже оставить на коже синяки и кровь на простынях.

Так и случилось после неизбежного падения в его объятия.

Впрочем, я даже не успела уловить момент перехода от страсти к катастрофе: пелена похоти и дурмана аккуратно вымыла из меня остатки разума, превратив в покорную марионетку. А когда я пришла в себя — с раскалывающимся затылком и железным привкусом на губах, — реальность ударила под дых: я оказалась обнаженной, стянутой тугими путами на ледяном полу в каком-то провонявшем сыростью подвале.

Воздух вокруг пропах плесенью и моим страхом. Я колотилась в ознобе — то ли от ледяного пота, то ли от жгучего стыда и тошнотворного предчувствия, подступавшего к самому горлу: это был вовсе не конец. Напротив, настоящий кошмар только начинал разворачивать свои декорации.

Ариннити, эта стерва в обличье божества, знала толк в изысканном садизме. Складывалось впечатление, что она методично отбирала для меня самых отпетых подонков из сточных канав этого города.

Этот, к примеру, решил позвать своих дружков, чтобы «развлечься» со мной наутро. И уже в той ситуации даже бушующие гормоны в моей крови не возобладали над холодным разумом.

Я выбралась оттуда. Маленький артефакт, спрятанный за пазухой, в последний момент вырвал меня из этой пасти. Я выползла наружу — вся в чужой и своей крови, с разодранными в лохмотья руками и ногами, но я выбралась. Конечно, не без потерь. Не без уродливых отметин на теле. И уж точно не без кошмаров, что еще долго преследовали меня по ночам.

Но именно после этого я наконец усекла одну жутко простую и потому особенно страшную истину: Ариннити наскучили наши игры. Теперь она вознамерилась покончить со мной чужими руками, не снимая с лица той самой вежливой, безупречной улыбки.

А я лишь сплевывала сквозь зубы и, прикрывая ладонью огонек сигареты от шквального ветра, бросала в пустоту:

— Иди на хуй, Ариннити.

Богиня смеялась в ответ, наблюдая за моим внутренним хрустом под ее каблуком проклятия и гадая, сколько еще я смогу выдержать.

— Я тоже тебя люблю, дочь Ненависти, — мурлыкала она, не скрывая сарказма в голосе.

Ее «любовь» оставляла на мне все новые шрамы. Я же, назло ей, вырывала из чужих глоток свою жалкую жизнь — месяц за месяцем. Больше из принципа, нежели из желания жить.

Не ради, а вопреки ее надеждам.

И как только я начала тайно сбывать свои первые артефакты, выискивая покупателей в самых зловонных кабаках и подворотнях, я уже знала, к чему готовиться. Знала: рано или поздно Ариннити вновь захочет поиграть со мной в любовь.

Стоило мне почувствовать внутри тот опасный щелчок — будто разгорающийся в животе костер, — я осознавала: пора. В такие моменты я смотрела в глаза своей очередной «судьбе» и, не колеблясь, наносила удар первой, лишь бы самой не оказаться на месте жертвы.

В тот вечер на моих ресницах так красиво звездами искрился первый снег. И белоснежной зиме странно шел этот багряный след на мостовой. Я же выдыхала с облегчением, чувствуя, как лихорадка страсти мгновенно отпускает меня после случившегося.

Лишь громкий визг пьяной куклы за поворотом и ее овечий взгляд с жалобным блеянием вывели меня из стазиса по щелчку:

— Стража! Стража! Скорее сюда! Уби-и-йца!

Умение быстро бегать никогда не входило в список моих талантов, скорее — в перечень инстинктов выживания. Особенно в этом мире, где по мостовым вечно разгуливали «синие воротнички» с золотыми звездами на рукавах.

К счастью, в их руки я больше не попадалась. Ведь бег по крышам стал для меня делом таким же привычным и простым, как чистка зубов по утрам. Ничего приятного, но необходимо, если хочешь продолжать делать то, что законом не приветствуется. А я именно этим и занималась в столице Гвиннет — с завидным упорством и почти полным отсутствием инстинкта самосохранения.

К несчастью, выстроить что-то большее, чем жалкий теневой бизнес, в одиночку оказалось почти невозможно. Потому что каждый раз, вылезая из укрытия, я играла с судьбой в лотерею: выигрышем могла стать пара монет, проигрышем — нож под ребро. Ведь покупатели на мои работы находились, однако их контингент был далек от звания «приличного общества».

Мой браслет, призывающий фантомный кинжал, стал главным бестселлером преступного мира даже слишком быстро. Поэтому «благодетели», жаждущие поддержать мой талант и скупить партию товара оптом, всплывали в моей жизни подозрительно легко.

А я слишком хорошо понимала, что в мире, где каждый по умолчанию сам за себя, подобный альтруизм всегда за версту вонял скрытой выгодой. Но если я хотела двигаться дальше, создавать и развиваться, а не шастать по опасным кварталам, уговаривая очередного барыгу перестать торговаться из принципа, мне все равно нужно было рискнуть.

Так я и вышла на Винсента Шера.

Того самого Шера, о котором шептались вполголоса с завистью, вперемешку со страхом. Он был главой нескольких скандальных, но баснословно процветающих заведений столицы.

Это был щенок некогда великого криминального короля — Роберта Шера. Судя по слухам, тот долгие годы вытачивал из сына идеального наследника. И следы тех «уроков» были видны невооруженным глазом.

Глазом, которого у Винсента больше не было. Просто отец посчитал его «слишком смазливым» для той роли, что должна была держать в страхе весь город.

Вот он и создал чудовище. А чудовище выжило, выросло и заняло трон, убив своего создателя.

Впервые я увидела Винсента на вечеринке в его клубе — среди белых балдахинов, рек дорогого алкоголя и стаи хищных прихлебателей, жужжавших вокруг него, точно пчелы у улья.

Он сидел в тени, откинувшись на спинку дивана, и с тотальным равнодушием наблюдал за танцующими девицами. Они изгибались перед ним в немыслимых позах, лишь бы заслужить хоть каплю его внимания.

Одиночка в толпе. Человек, которому опостылело все: власть, вино, женщины и даже собственное имя. Казалось, в этом мире не осталось ничего, что могло бы хотя бы на миг выбить его из колеи.

Винсенту было все равно и в тот миг, когда его охранники приволокли меня к его ногам. Пойманная на попытке шпионажа, с разбитой губой и гордостью выше крыши, я яростно брыкалась, требуя, чтобы меня выслушали, но он даже не шелохнулся.

Ему было глубоко плевать.

Но стоило мне активировать один из браслетов на запястье, как двое громил, до этого сжимавших мои плечи, рухнули к ногам, извиваясь в судорогах под всполохами электрических разрядов. Вот тогда он наконец ожил.

Ничего не сказал, не дернулся. Он лишь чуть наклонил голову — оценивающе, с ленцой, в которой сквозило любопытство. Почти неуловимая усмешка тронула его губы, и в этом оскале впервые промелькнуло нечто, подозрительно похожее на интерес.

Только из-за него теперь предо мной сидел этот вышколенный аристократ, ладно сцепивший руки-кувалды на коленях. Зверь, искусно скрывающий свою жестокость за масками контрастов: черный костюм, но белые волосы. Черная полоса кожи на глазу, но белые старые шрамы.

Он был страшен, как сама Смерть... И именно этим, черт возьми, неумолимо меня цеплял.

Но я бы ни за что не сунулась в его логово змей, если бы заранее не выведала главное: Винсент — маг. А значит, должен был понимать, с чем имеет дело. И я была достаточно глупа, чтобы нагло заявиться на пороге его клуба, прекрасно зная, что обратной дороги может уже не быть.

Риск оправдал себя.

В какой-то момент Винсент по-настоящему включился в разговор: пока я расписывала возможности своих наработок, взгляд его единственного вороного глаза стал живым, цепким и до тошноты въедливым, подмечающим каждую мелочь.

Его пальцы, покрытые сетью старых ожогов, скользили по артефактам с почти интимной осторожностью, однако вопросы он задавал сухие, деловые, лишенные всякой воды. Тогда-то я и поняла, что внезапно нашла того, кто, пусть не сразу, но осознал цену и ценность моей работы, как немногие из моих покупателей.

Когда он наконец оторвал взгляд от моих побрякушек, его голос прозвучал тихо, ровно, но именно от этой спокойной интонации стало по-настоящему не по себе:

— Почему ты занимаешься этой грязной работой, красотка?

Это был самый простой вопрос после долгой серии технических уточнений, но именно на нем я споткнулась. Стало ясно: этот парень привык смотреть не на обложку, а сразу лезть в содержание.

В ответ я выразительно скользнула взглядом за его плечо — на диваны, где в пьяном экстазе извивались продажные куклы, ублажавшие его дружков. Тех самых, что косились на нас уже целый час, хотя Винсент изначально сказал им, что я не задержу его дольше пары минут.

— Есть работа и похуже… — протянула я, призрачно ухмыльнувшись. — Так ты покупаешь товар или нет, красавчик?

Моя дерзость явно пришлась ему по вкусу. Он криво усмехнулся, и уродливый шрам на его щеке натянулся — до жути обаятельно.

— Покупаю, — пророкотал он хриплым, прокуренным голосом. Винсент выдержал тяжелую паузу, прежде чем добавить: — Но не эти безделушки. А тебя…

И от этого понизившегося регистра мурашки табуном прошлись по моей спине. Я тщетно пыталась уловить в его взгляде хоть тень проклятия, но там царила лишь пугающая, ледяная ясность.

Зато он, похоже, без труда читал с моего лица все, что хотел. И именно поэтому спокойно, почти лениво завершил затянувшуюся паузу:

— Мне не помешал бы такой артефакторик. Ты будешь приносить мне свои игрушки, а я — назначать ту цену, которую они на самом деле заслуживают.

Винсент потянулся к стакану с темным пойлом, потеряв ко мне всякий интерес. А я, вопреки логике, не могла отвести глаз от змеиной вязи татуировок, что обвивали его пальцы и скользили вверх под черные манжеты рубашки. В них ясно читались магические руны, переливающиеся в неоновом свете клуба, точно зыбкий песок в бесконечном гипнотическом движении.

Мое сердце колотилось в груди, как барабан в ритуальную ночь, сбивая дыхание. Он же расслабленно откинулся на спинку дивана, отпил из стакана и, вздохнув так, словно оказывал мне величайшее одолжение, произнес с той самой циничной небрежностью, которая странным образом ему шла:

— Разумеется, мой процент с продаж будет не менее сорока. Согласна, цветочек?

Уголок губ дернулся сам по себе — нервный, непроизвольный тик, который выдавал меня всякий раз, когда руки чесались сломать челюсть очередному зарвавшемуся наглецу.

— Пятнадцать, — бросила я, вступая в торг, и вопреки здравому смыслу подалась вперед, опираясь руками о колени и сокращая дистанцию.

Азарт вспыхнул в его глазах, и он стремительно отзеркалил мой жест. Когда он заговорил, голос его стал низким и глухим, приобретя ту самую хрипотцу, от которой по спине бежали мурашки, даже если ты готовилась к драке:

— Тридцать пять. Это лучшее, что я могу предложить.

— Двадцать, — я гнула свою линию, не желая отступать.

Винсент ответил мне тонкой улыбкой, словно учитель, хвалящий дерзкого ученика.

— Не забывай: я тебе нужен больше, чем ты мне.

Пауза. Глоток из бокала.

— Так что тридцать пять — и мы с тобой станем друзьями. Откажешься — и разговор окончен.

Наши взгляды, как скрещенные клинки, почти искрили от напряжения. Я ненавидела его, но не могла отрицать: этот ублюдок был отвратительно прав. Еще раз скользнув взглядом по его лицу, испещренному старыми шрамами, я взвесила все за и против, после чего холодно отрезала:

— Мы не будем друзьями ни при каких условиях. Прощай.

Я собрала свои вещи и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Меня поразило одно: он позволил мне уйти. Ни угроз, ни попыток удержать или надавить на больные точки — просто спокойно проводил взглядом.

Это было совершенно не похоже на тех, с кем мне доводилось иметь дело. В этом спокойствии, без сомнения, таилась ловушка, но в ту ночь я все равно ушла.

…А на следующую вернулась добровольно, словно мотылек, обреченный лететь к огню, даже зная, чем все кончится. Ведь я осознала: один в поле не воин, а просто ходячий труп с мишенью на спине. И мое проклятие делало из меня цель, которая притягивала неприятности, куда бы я ни сунулась.

Потому я вновь явилась на порог его клуба, села у бара и стала медленно пить красное вино, глядя на отражение в бокале, чтобы не смотреть по сторонам.

Винсент заметил меня сразу. Конечно, заметил. И, в отличие от прошлого раза, не стал посылать охрану. Он был достаточно умен, чтобы на этот раз сделать свой шаг первым.

Маг остановился рядом, небрежно прислонился к стойке и, не глядя на меня, произнес одно-единственное слово:

— Тридцать.

Мое сомнение, неуверенность и проверка его на прочность. Я подняла глаза, прямо встречая его взгляд. Винсент изучал меня так долго, будто тоже пытался просчитать, где именно я сломаюсь. Но ни один из нас не собирался делать этого первым.

Потому он усмехнулся и, понизив голос, добавил куда мягче:

— Будем не друзьями, но партнерами.

Фраза повисла между нами, как тихое заклятие, веющее одновременно выгодой и угрозой.

В тот миг мы определенно были друг для друга никем. Но кем могли стать? Вероятно, действительно неплохими партнерами. Возможно, будущими врагами. И вряд ли чем-то большим.

— Согласна, — выдавила я с той нагловатой интонацией, что прикрывала отвращение к самой себе. Ведь мне пришлось пойти на эту сомнительную сделку, где по итогу я боялась, что мне не достанется ничего.

Ничего, кроме новых проблем, не обещала мне эта непростительно чарующая улыбка Винсента Шера.

Глава 6 — Зима, похожая на весну.

Нелегко страшиться своих желаний,

проводя губами по волосам.

Смертоносней яда, острее стали

аконит, цветущий в твоих глазах.

(с) Надежда Петрушина.

Так я обрела шаткое подобие покоя. Забыв об изнурительных вылазках по грязным притонам и подпольным рынкам, я наконец с головой погрузилась в то, что по-настоящему любила, — в процесс созидания.

В тишине облезлых каморок, сменявшихся каждую неделю безопасности ради, я выжигала руны, сплавляла металлы и вырисовывала схемы новых артефактов. И впервые за долгое время увидела плоды своей работы в виде золота, стабильности и уверенности.

Разумеется, я не забывала о Питере. Малыш честно и регулярно получал свой процент за то, что тайком от наставников снабжал меня запрещенными фолиантами и помогал мне с артефактами, в которые я погрузилась с еще большим усердием.

Настолько, что через полгода я могла без лишней скромности назвать себя едва ли не лучшим артефакториком во всей столице. Если говорить откровенно — практически единственным. Потому что мало у кого хватало таланта, выдержки и, что важнее, дерзости заниматься этим в таких масштабах.

И у меня тоже не всегда все шло гладко.

Мои изделия поначалу были капризны, нестабильны, а некоторые и вовсе взрывались в руках слишком ретивых клиентов. Но при всех опасностях эта работа меня кормила. Я больше не жила на украденных крошках, не сбивалась с ног в поисках места, где переждать холодную ночь.

Мои руки все еще были в ожогах и ссадинах, глаза — в тумане вечной бессонницы, а душа — в трещинах, но я держалась.

Оставалось только одно: не сбиться с этой тонкой, дрожащей нити, по которой я шла, как канатоходец над бездной. Нужно было просто не оглядываться, ведь там хранилось все, что я так упорно пыталась забыть.

Казалось бы, простое правило. Однако даже с ним я порой не справлялась, когда меня так отчаянно тянуло вниз, туда, где хранились забытые обломки меня самой. Забытые надежды той наивной девчонки, что когда-то верила в спасение. Верила, что бог Ненависти однажды вспомнит о своей дочери. Что он все же отец, а не чудовище, и потому обязательно вытащит меня из этой грязи.