Дочь Ненависти. Проклятие Ариннити

Главным злодеем этой драмы стал бывший король одного из самых могущественных государств — человек, которому было недостаточно власти над сотнями тысяч людей. Он жаждал покорить весь мир, подчинить себе не только чужие земли, но и саму суть мироздания.

А для этого, разумеется, ему нужна была нечеловеческая сила. Одержимый амбициями, он отправился в самое сердце планеты — к глубинным пещерам Истоков, где, если верить преданиям, покоилось ядро магии. Легенда гласила, что он действительно преуспел и впитал энергию Хаоса до последней капли.

Вот только король не учел одного: человеческая плоть не была создана для того, чтобы удерживать столь необъятную мощь. Его кожа вспыхнула, кости треснули, а плоть сожгли собственные мечты о безраздельной власти. И все, к чему он так отчаянно стремился, развеялось пеплом, а сама сила Хаоса оказалась замурована в пещерах Истоков, наглухо отрезанная от всего мира.

С тех пор рождение магов в этом мире стало исключением, а не правилом. Со временем они и вовсе стали считаться такой редкостью, которую одни боготворили, а другие проклинали.

Просто невозможно было любить тех, кого боишься.

И эту логику людей я понимала слишком хорошо. Потому и прятала ухмылку в чашке остывающего чая, пока слушала эту до боли предсказуемую историю о человеческой жадности.

— Неудивительно, что все так вышло, — сказала я наконец, равнодушно пожав плечами. — Люди никогда не умели ценить то, что получают даром.

— Да, но… — Питер опустил взгляд, и его пальцы сжались в кулак на подлокотнике стула. — Несправедливо, что за проступки одного расплачиваются целые поколения.

На миг повисла тишина, до краев наполненная горечью в наших чашках. Заглушить ее могла лишь приторная сладость дешевых, но поразительно вкусных вафель. Их остатки я молча придвинула к Питеру.

— Жизнь — та еще стерва, малыш Питер. Забудь про справедливость.

Я откусила вафлю и указала ею на него, как учитель указкой.

— В бою с ней честность — просто глупость. Так что учись бить первым. Туда, где у судьбы теоретически должна быть совесть.

Мои губы тронула лукавая усмешка, и я пояснила:

— По яйцам, Питер. Всегда бей по яйцам.

Заливистый смех этого рыжего солнца подействовал на меня как странное обезболивающее — неожиданное, но, черт возьми, эффективное.

Ведь за последний год одиночество раздулось во мне, как флюс. И вдруг будто что-то прорвало. Весь этот накопившийся гной из обид, злости и отчаяния наконец выплеснулся наружу, и мне стало… легче. Просто не так паршиво, как прежде.

Тот кратер боли внезапно нашлось чем заполнить — магией. И, к моему изумлению, этим нелепым рыжим парнем напротив, который вбил себе в голову, что способен обучить меня премудростям этого ремесла.

Но порой мне казалось, что уж лучше бы я бросила все в самом начале, чем вот так биться над одним заклинанием, словно муха об оконное стекло. Все, на что меня хватало в процессе этого «обучения», — это рычать от бессилия, злиться на весь мир и ненавидеть собственное отражение в моменте. Хотя бы за то, что я была не в силах отступить. Даже когда мое жалкое, смертное тело выло от усталости, умоляя о пощаде.

Мне было проще разлететься на куски от усилий, чем вновь стать тенью самой себя. К тому же мое непомерное эго — это капризное чудовище, не знавшее вкуса поражений, — наотрез отказывалось поднимать белый флаг.

Спустя месяцы мучений это даже принесло плоды.

Сначала я перестала затравленно озираться на улицах города. Спустя год научилась гордо держать спину и дистанцию от тех, кто действительно мог бы быть для меня опасным.

Я обустроила быт и жизнь так, как мне хотелось. Почти стала хозяйкой своей судьбы. И, конечно, стоило мне лишь на миг поверить в эту зыбкую стабильность, как богиня с ее извращенным чувством юмора решила, что пришло время для реванша.

В тот вечер я от скуки заглянула в один из сотен храмов Ариннити. Там вечно пахло сушеными травами и приторной благостью, от которой можно было задохнуться.

Местные служительницы тихо меня ненавидели — слишком уж я выбивалась из их благочестивого антуража. А мне, признаться, нравилось глумиться над прихожанами, которые часами заунывно читали молитвы своей богине, не надеясь даже на жалкий отклик.

Хотя она была куда ближе, чем им могло показаться.

Потому что Ариннити чинно сидела со мной на скамейке как ни в чем не бывало. Идеальная от кончиков золотых локонов до внеземных нарядов, сияющих переливами целых галактик.

Жаль, что весь этот пафос не имел никакого смысла, потому что, кроме меня, ее, конечно же, никто не видел.

— У порога тебя уже караулит еще один обожатель. Не упусти: вдруг это и есть та самая «великая любовь», о которой ты говорила? — не удержалась от колкости богиня, наградив меня ядовитой усмешкой.

Я демонстративно игнорировала ее, изучая сводчатые потолки храма. Нацепить на лицо безразличную маску было делом простым, а вот приказать телу не натягиваться, как струна, — куда сложнее.

Однако беспечность была роскошью, недоступной мне даже в лучшие времена. Так что, краем глаза взглянув на того самого прихожанина, я заметила: он действительно смотрел на меня. В его огромных карих глазах плескалась странная смесь страха и трепета. Парень нерешительно переминался с ноги на ногу, явно не зная, с какой стороны ко мне подойти.

Из всех сотен прежних преследователей этот был, пожалуй, самым безобидным экземпляром. Я с облегчением выдохнула и почти лениво бросила в ответ:

— Ну что ж, вкус у тебя, как всегда, на уровне… на уровне дна, Ариннити. Так что забирай себе, не обижусь. Может, сгодится в качестве подставки для ног по выходным, а?

Ради подобных шпилек я, собственно, и заглядывала в ее храмы. Это была моя личная, извращенно опасная игра: довести богиню до белого каления, чтобы она наконец прикончила меня. И тогда я обрела бы долгожданную свободу от этих смертных оков.

Ведь для меня свобода была синонимом смерти.

Было лишь одно жирное «но»: закончить путь я должна была именно от руки Ариннити, а не где-нибудь в сточной канаве. Это условие своего проклятия богиня обозначила, когда остановила меня от самоубийства в первый же месяц моей новой жизни.

— Просто знай: у тебя не будет продолжения. Ты исчезнешь насовсем. Ведь у тебя, дочь Ненависти, нет души, — проронила она тогда с пугающим спокойствием, словно зачитывала приговор заблудшей душе.

Это было в тот день, когда я сидела по колено в собственной крови посреди грязной подворотни. Нож в руке предательски скользил, но избитые, дрожащие пальцы сжимали рукоять намертво, целясь в яремную вену с точностью обреченного.

— Ты врешь! — только рыкнула я ей злобным, сорванным от криков голосом, словно запертый в тесной клетке зверь.

И этот ее взгляд — пропитанный торжествующим ликованием и жестокой насмешкой, затаившейся на идеально очерченных губах, — сказал мне обратное. Она не лгала. Ложь была бы проявлением милосердия, а ей доставляло истинное наслаждение наблюдать, как я захлебываюсь собственной кровью.

Самое омерзительное, что ее предостережение сработало. Ариннити против моей воли заставила меня бороться за эту жалкую жизнь. И сейчас я снова видела ту же застывшую, неживую улыбку маньяка, который смаковал чужие страдания как вино.

Ирония была в том, что только она действительно могла по достоинству оценить мою компанию. В конце концов, мой оскал почти не отличался от ее собственного.

Вот и Ариннити это понимала. Потому так охотно подыгрывала мне, вскинув бровь в ответ на мою ядовитую колкость.

— С каким пренебрежением ты отзываешься о моем сыне! — ее голос вечно звенел как хрусталь. — Ты даже грязи из-под его сапог не стоишь, глупая. Не видишь? Ну так я тебе покажу!

На миг она склонилась ко мне ближе, и в ее бесцветных глазах сверкнула та самая божественная ярость, что могла сжигать целые миры.

— Давай, смотри-смотри. А вот теперь он тебе нравится, да? Ну так наслаждайся моим прекрасным вкусом!

И с ее насмешливыми словами внутри вдруг что-то щелкнуло, точно сорвался с места давно заржавевший рычаг, который я надеялась никогда не трогать. Меня тянуло вывернуть собственный желудок прямо на эту сияющую богиню от ее фокусов — так сильно скрутило меня от невыносимой, отвратительной тяги к этому смертному.

Нет, не бабочки, а чертовы ножи вспороли мне брюхо вплоть до горла. Оно вмиг онемело от ужаса, лишаясь способности произносить что-либо, кроме отборной брани. Я смотрела на этого оборванца — с щербатой улыбкой, засаленным лицом и в нелепых лохмотьях — и против воли видела в нем нечто пугающе безупречное.

— Нет, это слишком! Я не могу любить его… Не могу! — злобно зарычала я, почти срываясь на крик.

Ариннити буквально расцветала, упиваясь неподдельным ужасом в моих глазах. Она лишь так сочувственно похлопала меня по плечу и с тошнотворно-сладкой улыбкой промурлыкала:

— Все ты сможешь.

Эта фраза стала мне не напутствием, а очередным проклятием.

И, как назло, в тот миг мой взгляд пересекся с глазами того бедолаги — очередной жертвы ее благочестивых развлечений. Он понятия не имел, во что вляпался. Впрочем, и я тоже.

Ариннити, казалось, даже слишком заигралась в попытке сделать мне больно. И, надо признать, ей это снова удалось. Этот раунд она выиграла — изящно, мерзко, по-женски жестоко.

Ногти вонзились в деревянную скамью так глубоко, что на ней остались кровавые борозды моего отчаянного сопротивления. Однако проклятое сердце предательски вздрогнуло, когда мужчина все же решился на первый робкий шаг в мою сторону.

Я не хотела этого. Клянусь, не хотела.

Но все было предрешено с самого начала. Я оказалась бессильна перед тем безумным магнитом, что тянул меня к проклятому. Его близость отзывалась в теле почти физической болью: она пульсировала, душила и выматывала до полного исступления.

В памяти о том вечере, к счастью, остались лишь обрывки: короткие вспышки эйфории, липкая грязь и похоть — вот тот мерзкий коктейль, который мне залили в глотку против воли. Это тошнотворное, мимолетное наслаждение стало для меня одновременно и наградой, и карой.

А потом, предсказуемо, все померкло.

Краски потекли, размазываясь по сознанию и выцветая до состояния тусклой сепии. Мир погас, словно перегоревшая лампа, и воцарилась спасительная тишина.

Именно в этой тишине тот, кто еще мгновение назад превозносил меня до небес, обманчиво ласково провел ладонью по моим спутавшимся, насквозь мокрым от пота прядям.

— Ты такая красивая… словно сон, который никто не должен увидеть дважды, — прошептал проклятый с пугающим благоговением.

А затем, с яростью в сердце и безумием в глазах, он ударил. Я дернулась слишком поздно: лезвие вошло в плечо по самую рукоять, и мой мир содрогнулся.

Глаза распахнулись, а с губ сорвался беззвучный крик, когда нож с влажным чавканьем выдернули из моей спины. И вовсе не из жалости. Одержимый жаждал всадить его туда же — снова и снова.

Но завершить задуманное ему не позволил мой первобытный инстинкт, оказавшийся куда сильнее навязанных богиней иллюзий.

Я сорвалась с кровати и с боем вырвала у него ржавый клинок, чтобы на деле показать, как именно нужно бить. Мой удар размашистым мазком выкрасил пол дешевого номера в густой алый цвет. И моя «любовь» растеклась у ног безобразной лужей.

А я?.. Спустя минуту я завыла, как дитя, от пронзительной боли, от неуемных чувств, засевших во мне инородным органом. Я рыдала, осознавая, что в слепом угаре собственноручно убила свою первую — неудавшуюся, проклятую, но оттого не менее реальную — любовь.

С тех пор боль меня уже не пугала. Куда страшнее была мысль, что однажды все повторится и я снова влюблюсь. И где-то внутри точно знала: не если, а когда.

Глава 4 — Смех и кровь.

Где ранено,

там затянется

/когда-нибудь, может быть/

(с) shamanesswitch

Та ночь стала поворотным моментом в моей истории. Она изменила все, включая меня саму.

Я и раньше чувствовала, как во мне что-то неохотно ломается. И вопреки моему отчаянному сопротивлению внутри прорастала та самая человечность, которую я так люто презирала прежде.

Эти чувства калечили меня. Я жаждала выжечь их каленым железом, как заразу от ржавого ножа, но они не уходили.

И даже Питер был бессилен против этой гнили внутри. Именно он, однако, выхаживал меня той ночью, когда я приползла в его каморку неподалеку от Цитадели в совершенно паршивом виде — с телом в крови и душой в руинах.

Я отчетливо понимала, насколько это жестоко — взваливать такой груз на плечи зеленого мальчишки. Но, увы, никому другому я уже не могла доверять. Даже самой себе.

Ведь я застряла по колено в человеческих чувствах и не знала, как мне жить дальше, когда от прежней меня осталась всего лишь лужица. Кажется, я действительно хотела просто исчезнуть, только бы все это наконец прекратилось.

Однако в следующую секунду тишину прорезал голос — звенящий, полный жизни, неестественно яркий посреди моего внутреннего мрака:

— Ну и чего ты нос повесила, Лили? Ну, познакомилась с нашими Ножевыми переулками — считай, это обряд посвящения столицы. Теперь ты здесь как своя!

Питер рассмеялся, смущенно потирая кончик веснушчатого носа. Он всегда так делал, когда врал, хотя сам об этом даже не догадывался.

— В следующий раз ты просто будешь держаться подальше от плохих парней, верно? — бодро продолжал рыжий, делая вид, что сам искренне верит в возможность такого исхода. Следом он, с той неуклюжей заботой, на которую способны лишь по-настоящему светлые души, добавил: — Знаешь, я даже отдам тебе свой артефакт для самозащиты. Гляди: просто проворачиваешь кольцо на пальце — и БУМ! От обидчиков останется лишь мокрое пятно. Круто, а?

Питер активно жестикулировал, размахивая длинными руками, в которых все еще держал нитку с иглой. Он только что закончил накладывать последние швы на мою рану в весьма далеких от стерильности условиях.

Мальчишка компенсировал это своим огненным настроем и трогательным желанием помочь, а также очень большим количеством алкоголя. Он обрабатывал им внешние раны, а я, заливая его в себя, залечивала внутренние.

Теперь я валялась на стареньком диване с последствиями моего временного помешательства и дырой в плече. Втянув воздух сквозь зубы, я постаралась придать голосу насмешливый оттенок, чтобы не было ясно, как на деле мне было нестерпимо больно без передышки:

— Что за «бум», малыш Пит?

После этого я тут же рывком натянула на себя потертую мужскую рубашку, даже не поморщившись при этом. Однако краснел паренек вовсе не из-за моего непотребного внешнего вида.

— Это мой первый артефакт! — выдохнул он почти торжественно, с той убежденностью, что способна превратить мусор в чудо. — Я сам придумал концепцию.

Питер продемонстрировал мне самое обычное серебряное кольцо на своем пальце. Оно казалось дешевой побрякушкой с рыночного прилавка, но в его взгляде горело гордое пламя — с таким жаром смотрят только те, кто не спал ночами и упрямо верил, что может совершить невозможное.

И, что самое вдохновляющее, он действительно чего-то добился. Потому с восторгом и делился со мной деталями:

— Оно взрывается при броске, почти как настоящая бомба! Конечно, пока его силы хватает разве что на мелкие царапины или знатный испуг, но согласись — это же уже нечто, правда?

И я не представляла, как это «нечто» может существовать в данном недоразвитом мире. Забыв о собственной боли, я убрала непослушную прядь за ухо, осторожно обернулась вполоборота и произнесла:

— Покажешь в действии?

Питер замялся. Он пытался найти сто и одну причину, чтобы этого не делать. Ведь за окном действительно стояла глубокая ночь, а меня буквально шатало от потери крови. Но я не хотела оставаться в тишине. Стоило закрыть глаза, как я тут же тонула в вязкой, беспросветной мгле собственных раздумий.

Поэтому всеми правдами и неправдами я вытянула этого рыжего долговязого мальчишку на улицу. Мне нужно было увидеть его «домашнюю работу» — те самые рунные плетения, над которыми он корпел целый месяц ради одобрения любимого наставника.

Наутро ему предстояло сдавать проект, а я с мрачным хохотом тащила бедолагу взрывать мусорные баки в подворотне, как истинная психопатка, которой просто не спится.

И когда первый хлопок вспорол ночную тишину, а снопы искр, точно раскаленный дождь, осыпались по кирпичной кладке, мне на мгновение показалось, что внутри меня тоже что-то разорвалось. Но не от боли — от облегчения.

Пустоту, что гудела в душе последние дни, внезапно заполнил свет. Я стояла, прижавшись спиной к промозглой стене, с блестящими от азарта глазами, и поняла: этот артефакт, будь он трижды проклят, действительно чего-то стоил.

Питер, пораженный до самых кончиков зардевшихся от волнения ушей, обернулся ко мне. В его малахитовых глазах плясали искры восторга, и он выкрикнул:

— Работает. Оно по-настоящему работает!

После увиденного мы уже ликовали вместе — как дети, как безумцы, как те, кому нечего терять. И я сама помогала мальчишке наспех перезаряжать кольцо, вливая в него собственную магию, чтобы повторить наш маленький триумф.

— Еще раз, — выдохнула я, едва узнавая собственный голос: в нем звенел восторг, такой живой, что он отзывался дрожью где-то под ребрами.

А Питер лишь озарил меня той самой лучезарной улыбкой, которая осветила нам целый переулок. И мы снова швырнули кольцо в густую темноту.

В этот раз мне почудилось, что взорвалось не оно, а я.

Так грохот с хохотом звучал у нас стройным хором в тех мрачных подворотнях, где обычно гулял только ветер. Однако нам в тот момент было плевать: мы раскрашивали эту ночь всем назло более яркими красками.

Даже несмотря на доносившийся из распахнутых окон злой рык:

— Стражей на вас нет! Рассвет скоро, а они спать не дают! — выпалил древний старик, высунувшись из окна почти по пояс, чтобы бросать вслед нам, смеющимся без устали, отборный мат и проклятия.

Однако, несмотря на все произошедшее, я с ухмылкой на губах шагала вровень с парнем, который, сам того не зная, заряжал меня своей неуемной страстью к жизни — пусть даже балансировавшей на грани фола.

— Знаешь, а мне понравилось, — ухмыльнулась я, ловя розовые лучи рассвета на лице с тихой благодарностью выжившего. — Научишь меня мастерить подобное?

Питер в ответ лишь глубже зарыл руки в карманы своих безразмерных брюк и хмыкнул.

— Если хочешь учиться, вступи уже в Магистериум, Лили. И не придется мне ради тебя больше воровать фолианты из библиотеки! — недовольно проворчал тот, кто, вообще-то, уже давно склонял меня к тому, чтобы я наконец раскрыла свои карты.

Впрочем, все доводы «за» казались мне чересчур бледными на фоне моих ярких страхов. Ведь на деле вся моя бравада и бесконечная вера в себя закончились еще где-то в первый же год проклятой жизни, когда меня раз за разом без пощады втаптывали в грязь.

Я испивала боль, как воду, а моя кровь лилась чаще, чем дождь, — и это из-за обычных людей, лишенных даже тени власти. Думать о том, что все маги будут столь же добры ко мне, как Питер, было наивно. Несмотря на их иммунитет к моему проклятию.

Поэтому я лишь коротко мотала головой, упрямо выбивая ритм шагов по разбитой столичной мостовой.

— Обойдусь. А ты не умрешь, если притащишь мне еще одну книжку, — бросила я, вынимая сигарету пальцами, которые давно не могли срастись правильно. Они щелкали огнивом, как зубы в зимней стуже, с мольбой о малейшей искре. И я, как всегда, добилась своего, а после продолжила: — Ну а я возьму тебя в долю, когда начну сбывать такие побрякушки втридорога обычным зевакам. Тем самым, которым, как и мне, бывает жутко в Ножевых переулках.

— Продажа магических артефактов вне закона, Лили, — прошептал друг так, словно встречающий нас рассвет мог нас подслушать.

Естественно, Магистериум по указке «великого и могучего» короля наложил запрет на такие вещи — ведь они могли наделить простолюдинов реальной силой. Власть имущим было куда сподручнее держать народ в тисках страха и зависимости, пока монополия на магию оставалась привилегией лишь немногих избранных.

А Питер был сиротой и тоже выживал, как мог, в этом жестоком мире. И я знала, что денег от его подработки в тюрьме едва хватало на оплату той облезлой комнатушки да на дешевую еду из забегаловок. Так что дополнительные монеты явно были для него не лишними.

Однако мальчишка продолжал озираться с той комичной тревогой, которую я уже знала наизусть и над которой больше не могла смеяться. Будто сейчас из-за какого-то уличного фонаря должен был вынырнуть страж и арестовать нас обоих лишь за одни эти мысли.

Потому улыбка моя была тонкой, как лезвие. Здоровое плечо дернулось вверх, потом вниз с той дерзкой манерой, что давно стала моей броней, выкованной из боли и упрямства.

— Именно поэтому я и не собираюсь присоединяться к Магистериуму, глупыш, — промурлыкала я, выпуская из легких плотные струи дыма. — Ведь я почти что призрак. А призракам дозволено все, на что хватает наглости.

Я приблизилась к нему, взяв парня под руку так, точно собиралась рассказать ему самую опасную тайну на свете:

— И знаешь, чего я хочу прямо сейчас, Питер?..

— Ч-что?.. — с искренним ужасом прошептал краснеющий от одних мыслей о чем-то незаконном парень с огромными, наивными глазами.

Я выдержала драматическую паузу, с театральным изяществом тряхнула волосами, словно шлейфом уходящей ночи, хищно прищурилась и шепнула на выдохе:

— …Вафли. С клубничным сиропом!

Мой звонкий смех от его вытянувшегося лица был невероятно гармоничен в букете с той болью, которая и не думала меня отпускать так просто. Впрочем, я училась сосуществовать с ней, попросту игнорируя ее присутствие.

Так мне было проще справиться с тем, что я проиграла в той войне, о которой никому, даже Питеру, не могла рассказать. Но я более чем серьезно пообещала ему воплотить свой наглый план в жизнь.

Ведь на деле, как бы мне ни было тяжело, все равно приходилось дальше учиться жить и выживать в мире, который не был обязан меня любить, восхвалять и баловать. И если я хотела перестать воровать и скитаться от одного временного пристанища к другому, мне нужно было учиться зарабатывать деньги на жизнь.

И «нормальные» способы я даже не пыталась рассматривать. Слишком уж заманчиво выглядел мой безумный план, из-за которого меня под конец должны были либо убить… либо сделать легендой.

Глава 5 — Белая полоса, черные сделки.

Я уже не пожар и пепел, я еще не алмаз и сталь — я — свобода.

И я — молебен о мечте чем-то большим стать.

Это то, с чем боролся каждый — на пути череда помех.

Я иду, хоть мне очень страшно.

Потому я

Сильнее

Всех.

(с) Майская | Пепельный дом

Следующие несколько месяцев я снова без остатка отдала учебе. Днем и ночью корпела над сворованными Питером фолиантами, изучая искусство создания артефактов с тупым упорством осла, грызущего гранит науки. Но, казалось, этот булыжник мне был не по зубам.

И я злилась. Я ныла. Я рвала собственные конспекты с построением витиеватых арканов в клочья. А потом, с проклятием на губах, начинала все заново.

Оказалось, что процесс вплетения заклятия в материю был похож на вырезание узора на дереве: каждый штрих был окончательным, его нельзя было стереть или исправить. Драгоценные металлы и камни навек запоминали свое предназначение. Все, что требовалось потом, — лишь время от времени подпитывать их Хаосом.

Но до этого счастливого финала мне приходилось днями напролет корпеть над тонкими нитями чар, срываться, все бросать и начинать заново, безнадежно портя исходный материал из-за малейшей оплошности: неверной интонации, сбившегося слога рун или банально дрогнувшего пальца. А после, когда наступала ночь, я вновь отправлялась обчищать карманы местных богатых простачков, чтобы раздобыть новые побрякушки для учебы.