Дочь Ненависти. Проклятие Ариннити

Этот забытый дистрикт не имел в себе ни капли стратегической ценности, ни редких ископаемых, за которые стоило бы бороться. Планету даже не попытались узурпировать и впихнуть в жесткие рамки космической империи порядка — она попросту была никому не нужна.

Из их книг я узнала, что местные обитатели считали себя полными сиротами в пустом и холодном космосе. Неудивительно, что их наука топталась на месте, словно слепая собака, бессмысленно бегая вокруг собственного хвоста. И потому здесь все еще процветал век глупого рыцарства — с мечами, луками и дешевой честью.

Изрядно устав от ночевок в купеческих повозках и на пыльных деревенских сеновалах, я в конечном счете выбрала из всех доступных дыр ту, что нагло пыталась копировать цивилизацию, — столицу Гвиннет. Портовый городишко с кирпичными крышами и узкими улочками, в которых слишком легко терялись не только кошельки, но и люди.

У столицы было сразу несколько весомых плюсов: высокие стены, прячущие от нечисти, от которой я уже изрядно набегалась за последние полгода, и невиданная роскошь — горячая вода в трубах! Для сельских людей с окраин это все еще было почти сродни магии, для меня — повод остаться.

Ради этой роскоши я была готова терпеть и толпы похотливых мужчин, и вечно злых женщин со странной модой: простолюдинки ходили в неприлично коротких платьях, а высокие леди, наоборот, прятали лица от солнца за кружевными зонтиками, а тела — за летящими шелками и обилием рюш.

Я иронизировала над их нарядами ровно до тех пор, пока впервые не нарвалась на проблемы из-за этого.

Все произошло по причине глупого публичного спора с высокородной куклой. Та посреди бела дня плевалась в меня ядом за то, что я, видите ли, оскорбила ее одним смеющимся взглядом, потерявшимся в слоях ее чрезмерно пышных юбок. Они жили своей отдельной жизнью — развевались, как паруса на ветру, и с каждым шагом пытались прикончить хозяйку, запутываясь вокруг ее каблуков.

— Простолюдинка! Ты смеешь смеяться надо мной? Надо мной?! — ее голос звенел, как плохо натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. — Я Лили де Грентар, дочь герцога! Извинись немедленно!

Девчушка тонула в гневе так же нелепо, как и в оборках наряда. А я, увидев подобное впервые, с пустым желудком и мозгами, поджаренными солнцем до корочки, не выдержала и расхохоталась от глупости ситуации, едва не подавившись украденным яблоком.

— Ох, прошу прощения, леди, — выдавила я сквозь смех, — я перепутала вас с передвижной палаткой.

Шутка была слабенькой, но зато я почти хрюкнула, когда новый порыв соленого ветра заставил юбки раздуться до уровня самомнения их хозяйки. Девица залилась краской до корней волос и затряслась так, что рюши на томной груди затрепетали.

И, понимая, что слова закончились, а остатки достоинства унесло тем же ветром, она набрала воздуха и завизжала фальцетом:

— Стра-а-а-жа!

И тут же по ее капризному писку ко мне устремились красавцы в синих дублетах — местная охрана порядка, с которой я еще не успела познакомиться. И не хотела этого делать.

Потому мое яблоко полетело на землю, а я собиралась сорваться на бег, но не успела даже развернуться. Мужчина, на чьем дублете сверкали золотые звезды, не церемонился: его арбалет взмыл и нацелился прямо в мое каменное сердце.

— Стой. Еще один шаг — и он станет последним, — произнес страж ледяным тоном, заставив даже раскаленный воздух дрогнуть.

Очевидно, я была безнадежна. Ни время, ни проклятия, ни даже страх смерти не могли превратить меня в примерную девицу. Пиетета к высоким чинам во мне не появилось, а язык за зубами я держать не хотела принципиально. Потому и усмехалась слишком широко и спокойно для загнанной в угол.

— Ладно, сдаюсь, — произнесла я обманчиво мягко. — Но надеюсь, вы готовы к тому, что будет дальше?..

Они еще не понимали, что скоро сойдут с ума, но я знала: их взгляды вот-вот затянет проклятая дымка, и с этой минуты каждый из них будет любить меня так яростно, как может любить только обреченный.

Вот только кто из нас был обречен: они или я?

Глава 2 — За красоту и дурное чувство юмора.

Я умею выстраивать такую браваду, такой забор,

но внутри у меня так жутко - да вы залезьте.

Я из тех, кто сворачивает десяток гор,

а потом спотыкается прямо на ровном месте.

(с) Ананасова.

Я царапалась, рычала и яростно билась в оковах, но все было тщетно: меня бесцеремонно впихнули в сырую камеру. Решетка захлопнулась с тяжелым лязгом. Два замка поочередно скрипнули под ключом, после чего страж сухо отрезал:

— Подумай над поведением до завтрашнего суда.

Меня притащили в Цитадель Стражей — обитель, насквозь пропитанную иронией. Здесь правосудие ютилось под одной крышей с теми, кого оно карало. Над поверхностью располагался гарнизон и суд, что вершил закон, а под ней темницы для тех, кому этот закон был до одного места.

Однако куда сильнее меня поразил мой конвоир. Я уставилась на него, раздавленная недоумением. Как, скажите на милость, он прошел весь путь со мной и не свихнулся от проклятия? Почему еще не превратился от любви ко мне в маньяка, романтика или чудовище?

Примерно таким, каким стал его напарник с прилипшей сальной ухмылкой на лице. Он привалился к решетке, скрестив руки, и склонил голову набок, мурлыча так, что захотелось вырвать ему язык:

— С такими формами думать ей совершенно излишне. Она виновна уже потому, что слишком хороша для этих подземелий.

Но страж, чьи плечи украшали золотые звезды, испепелил взглядом приятеля. Тот явно находился на ранг ниже, раз у него таких цацок на синем дублете не было.

— На выход, — отчеканил он тоном, не терпящим возражений.

Проклятый попятился прочь, как побитый пес. Старший же в последний раз скользнул по мне равнодушно взором, но после тут же ушел, бросив едва заметному в поле моего зрения рыжему дежурному на посту:

— Не спи, рядовой.

Парень подскочил с такой прытью, что с глухим стуком ударился коленями о край массивного стола. Он мгновенно вытянулся в струнку и торопливо ударил кулаком в грудь, отдавая честь:

— Есть, сэр! — выкрик оказался чересчур громким. Он ударился о каменные своды темницы и раскатистым эхом пронесся по коридору.

Когда тяжелая дверь за стражами захлопнулась, выдохнули мы оба: дежурный — от облегчения, а я — от горькой досады.

Учитывая мой послужной список за год жизни с проклятием — от наглого воровства до безразлично холодных убийств тех, кто покушался на мою жизнь, — мне было практически смешно, что за решеткой я оказалась из-за задетых чувств богатенькой леди.

Эта постановка заслуживала звания низкосортной комедии.

Времени у меня было в избытке, позволяя обглодать всю иронию происходящего до самых костей. Крысы, снующие по углам, казались удивительно участливыми — вероятно, они просто заботились о своих пустых желудках, не сводя глаз с моей миски.

Когда холод камня окончательно пробрал до костей, а запах плесени стал привычным, я устала себя жалеть. Скука заставила меня обратиться в слух, ловя малейшие признаки жизни за пределами решетки.

Забавным развлечением стал тот самый парнишка с копной рыжих кудрей. Он снова и снова бормотал странные сочетания звуков, упорно выполняя один и тот же набор движений руками, будто заводная кукла. После каждой неудачи он хмурился, тер конопатый нос и вновь склонялся над громадным фолиантом, распластанным на пыльном столе.

Вот только этот бесконечный галдеж нравился далеко не всем невольным слушателям в тюрьме. Один из ближайших к посту заключенных — некий крайне басистый тип — прорычал из клетки нечто шепеляво-угрожающее:

— Еще раз откроешь пасть, конопатый, я выйду и убью тебя этой сраной книжицей.

Жуткий грохот удара железным кулаком по прутьям решетки должен был до смерти напугать юнца на посту. Однако тот лишь тоскливо вздохнул и упрямо продолжил бормотать заученные слоги, сопровождая их движениями длинных кистей.

Второй удар, громче первого, словно прорвал в парне невидимую плотину. Раздражение взметнулось волной и достигло точки кипения. В следующую секунду с его пальцев сорвался сноп огненных искр, которые змеей устремились к обидчику.

Яростный рык задиры вмиг сменился девчачьим писком, когда тот отпрянул от полыхнувшего огня и, разом заткнувшись, забился в самую дальнюю дыру своей камеры. Я же, напротив, подалась вперед, жадными глазами наблюдая за этим явлением. Прислонив лоб к ржавым прутьям, я прошептала с предельной осторожностью:

— Мальчик... каким чудом тебе удалось приручить частицу первозданной силы своим бубнежом?

Взгляд его изумрудных глаз цепко впился в мои — цвета полночной мглы. В них застыл тот самый мрак, что некогда обитал внутри меня и поглощал целые миры. Теперь от прежней мощи остался лишь призрачный след, не способный внушить трепет даже этому юнцу.

Возможно, именно поэтому он только коротко фыркнул, сдув непослушную прядь цвета созданного им пламени, и нехотя признался:

— Ты про Хаос? С большим трудом, как видишь.

Для наглядности своих переменных успехов он вновь пробормотал ту же бессвязную тарабарщину, но, как и прежде, ничего не произошло. Это заставило парнишку заметно скиснуть: он устало вздохнул, ссутулился и смиренно уткнулся в страницы фолианта.

Я нахмурилась, силясь разгадать эту загадку, и принялась бездумно вторить его шепоту, повторяя сочетания звуков, лишенных для меня всякого значения.

Один раз. Пятый. Пятидесятый.

А на сто десятый раз в груди, где царило выжженное пепелище, я почувствовала нечто похожее на такую знакомую мне искру. Раздуть ее до размеров реальности мне стоило титанических усилий.

Крохотный язычок пламени, вспыхнувший на ладони, в тот миг был для меня практически священным. Его тусклый свет озарил кожу и многочисленные трещины в моей душе. И моя едва заметная улыбка была красноречивее тысячи слов: я сумела отыскать тропу к утраченной магии.

Оказалось, Ариннити заплела ленты силы в совершенно непривычную для меня форму: слова, жесты, руны — все то, в чем я прежде никогда не нуждалась. Ведь раньше магия была частью моего существа, столь же естественной, как само дыхание. Но только сейчас я впервые осознала, каково это — быть целой даже без моей «второй половины», дракона, по которому я скучала безостановочно. Ноющая пустота в груди никуда не делась, но по моим венам вновь заструился Хаос — блеклый и слабый, но сладкий, точно густая патока.

Мальчишка на посту, завидев мой триумф, буквально взвыл от восторга. Осознание того, что я подчинила силу гораздо легче и эффектнее, чем он сам, заставило его вскочить с места. Он подлетел к решетке, засыпая меня вопросами и едва не захлебываясь от избытка чувств:

— Ты… Ты ведьма? Невероятно! Как ты это сделала?!

— Так же, как и ты, с большим трудом, — с усмешкой призналась я, небрежно перекатывая пламя между ладонями и согревая замерзшие пальцы.

Свет огня плясал на моей коже причудливыми тенями, живыми и подвижными, точно юркие змеи. Именно тогда, сквозь прутья ржавой решетки, я впервые поймала на себе чужой взгляд, полный искреннего любопытства. В нем читалась тяга не к моему телу, а к тому, что пряталось в самых глубинах моего существа — к той части души, в которую обычно никто не осмеливался заглянуть.

А этот растрепанный мальчишка вдруг оказался смелее прочих. Он притащил тяжелый фолиант, опустился прямо на каменный пол по другую сторону камеры и с благоговейным трепетом, с каким смотрят на падающие звезды, спросил:

— А вот такую штуку… ты сможешь сотворить?

Черточки и закорючки незнакомого языка на бумаге ровным счетом ничего мне не сообщали, пускай на их общем языке я изъяснялась без труда. По этой причине стражу пришлось набраться терпения и разжевывать каждое слово по слогам, сопровождая объяснения нужной интонацией и плавными взмахами рук.

И пусть не с первой попытки, но Хаос все же поддался мне. Он неохотно сложился в нечто до ужаса прекрасное: черную розу, распустившуюся прямо в моей ладони. Ее шипы порезали палец любопытного юноши, когда тот попытался забрать у меня из рук сотворенное чудо.

Алая капля крови ярким росчерком отметила грязный пол между нами. Я ожидала, что боль заставит парня отпрянуть, однако его глаза вспыхнули лишь ярче.

— Да ты и вправду ведьма! — с придыханием выдохнул он, и в его тоне отсутствовала даже тень страха. — Ты хоть знаешь, насколько редки такие способности? Тебе необходимо вступить в Магистериум!

Согласно объяснениям парня, Магистериум являлся местным подобием магической академии, неразрывно связанной с Цитаделью Стражей. Данная структура осуществляла жесткий контроль над каждым обладателем Хаоса. Такие юнцы, как Питер, обучавшиеся у горстки захудалых магов, были обязаны проходить военную подготовку и носить форму с золотыми звездами до гроба.

И пока он с упоением расписывал причины, по которым я обязана была согласиться на это сомнительное удовольствие, мои брови сходились у переносицы все плотнее.

Картина складывалась слишком ясно: во взгляде мальчишки отсутствовала та самая мутная пелена, рожденная моим проклятием. Мои чары разбивались о невидимую преграду. Роль щита исполнял синий дублет, а если точнее — крошечная золотая звездочка, гордо сиявшая на его плече. Такие же я заметила и на рукавах того стража, что запер меня в этой клетке.

Вывод был прост: носители звезд были магами, которых сам Хаос защищал от проклятия Ариннити. Они были защищены от меня. А я — от них.

Но у меня оставалось другое оружие — моя улыбка. И потому я лукаво склонила голову набок и мягко усмехнулась.

— Не спеши. Мне бы для начала просто выйти отсюда.

Страж при этом тревожно покосился на дверь, словно ожидая, что кто-то войдет и услышит нашу беседу. Секунду поколебавшись, он все же осмелился спросить:

— А… за что тебя сюда посадили?

Я расслабленно повела плечом, уже чувствуя свободу на кончике языка — ту самую, что сулил мне его задумчивый взгляд. И потому ответила с беспечностью лучшей из мошенниц, способной играючи продать дым по цене золота:

— За красоту, дерзость и дурное чувство юмора. В этом городе, похоже, за такой набор сразу вешают.

Неуверенная усмешка тронула его губы, и сырая камера будто на миг стала светлее.

— Все ведьмы такие, если верить истории.

Я подалась вперед, вцепилась в прутья решетки длинными пальцами и тихо, подобно сирене, жаждущей утянуть за собой невинную душу, попросила без тени смущения:

— Ну так помоги мне написать мою собственную. Вытащишь меня отсюда, малыш?

Казалось, я надавила на его слабую точку. Парень вспыхнул до самых кончиков ушей, но затем, не задавая больше вопросов, потянулся к связке ключей.

В следующий момент замок щелкнул. Решетка вздрогнула, будто и сама не верила в происходящее. А долговязый страж, вытянувшийся от важности в струну, с серьезным видом заявил:

— Я не малыш, а Питер! Мне восемнадцать исполнилось месяц назад… А тебя как звать, ведьма? — выпалил он с таким пылом, словно открывал не просто дверь камеры, а врата в новый мир — мир людей.

И, что куда важнее, мир магии.

А я, поднимаясь из пыли и грязи, лишь небрежно отряхнулась и убрала за ухо вороновую прядь волос. В голове, точно колода карт, перемешивались сотни имен — те, что шептали когда-то союзники, и те, что выкрикивали враги. Все они были моими, но ни одно из них не подходило к этому жалкому человеческому телу.

На язык само собой попалось имя той герцогини, благодаря которой мы встретились. Я запомнила его лишь ради грядущей расплаты. Хранила, как острый клинок в рукаве, дабы однажды найти ее и нанести удар в спину. Однако сейчас я поступила иначе: я просто позаимствовала ее имя, решив прикрыться им, как удобной маской.

— Зови меня Лили, малыш Питер, — произнесла я с теплой насмешкой в голосе.

Для меня он действительно казался ребенком, едва вылезшим из пеленок. Плевать, что мое человеческое тело было ненамного старше Питера. Однако именно это надувшееся от обиды веснушчатое чудо вытащило меня из тюрьмы, рискуя всем: шкурой, службой и будущим.

Ведь вероятность, что нас могли схватить, была более чем весомой. Почти неизбежной.

Потому что Питер впервые в жизни снимал с кого-то заклятие маяка — то самое, что навешивали на всех заключенных в Цитадели, вместо невидимого ошейника с бубенцом для стражей.

Но у него и это получилось. Пусть и с двадцать второго раза.

Вдохновленный этим успехом, он взял себя в руки, а меня под локоть. А после с удивительной наглостью вывел меня из подземелий тюрьмы и провел сквозь целую армию так, будто мы были невидимы.

Хотя на деле это было не так. Любопытные стражи на постах все равно задумчиво взирали нам вслед, но их усталость и лень сыграли нам на руку. Мы чудом проскочили мимо всех постов Цитадели во время смены караулов.

Тем не менее, по дороге я украдкой рассматривала профиль парня и никак не находила ответа на главный вопрос: зачем этому мальчишке-стражу идти на столь глупый риск ради случайной пленницы?

Моя огрубевшая натура противилась мысли о том, что всему виной простая доброта. И как только мы вырвались за ворота, вдохнув свежий ночной воздух столицы Гвиннет — пропитанный дымом и солью морских ветров, — я решилась на прямой вопрос:

— Что я тебе должна за спасение?

Питер бросил на меня недоумевающий взгляд, в котором явственно читалась тень обиды. Мои слова явно задели его сильнее, чем любая неблагодарность. Он мотнул рыжей головой и, отвернувшись, уставился в бездонную черноту неба.

— Ничего мне не нужно, — отозвался он спустя мгновение. — Просто сделай так, чтобы тебя больше не поймали.

Я хмыкнула, не удержав свой цинизм на цепи:

— Ты что, последний из выживших альтруистов?

— Почти, — кивнул он и добавил заметно тише: — Магов осталось мало, Лили. Ведьм — еще меньше. Нам стоит держаться вместе, иначе мы утонем поодиночке.

Питер смотрел на меня с упрямой верой, вызывавшей лишь чувство неловкости. Ведь он был первым в этом огромном городе, кто взглянул на меня без ненавистной пелены обожания проклятия в глазах. И не отвернулся.

— Я просто верю, что каждый из нас — каждый — достоин второго шанса.

Я промолчала, не готовая даже самой себе признаться, что внутри что-то дрогнуло. Меня откидывало в воспоминания, где бог Ненависти, мой отец, извечно твердил мне противоположное.

— А что, если я уже истратила этот шанс? — бросила я, пряча обнажившуюся уязвимость за привычно надменной улыбкой.

— Тогда переставай упускать шансы и учись их ловить. Для этого достаточно море желания и капли мозгов! — без тени сомнения отозвался он, а после уголок его губ дернулся вверх: — Я бы поделился, но, похоже, у меня их тоже дефицит — раз добровольно связался с тобой.

Я толкнула его в плечо, пряча за этим жестом невольную теплоту, а не сердитость.

— Значит, мы два законченных идиота, которые точно плохо кончат. Ты — от героизма, я — от твоих советов.

Он усмехнулся, но его глаза вновь взлетели вверх.

— И что в конце напишут на наших надгробиях? «Они хотели изменить весь мир, но не смогли начать даже с себя»?

— Только через мой труп, — фыркнула я, но сама тоже невольно подняла глаза к усыпанному звездами небосводу. — Лучше так: «Она заранее предупреждала о финале, но он предпочел остаться долбаным альтруистом».

Пит замер на мгновение, вгляделся в мое лицо, а затем расхохотался — громко, нелепо и совершенно искренне. А я, кто бы мог подумать, хохотнула в ответ — неловко, но впервые за долгое время по-настоящему.

И этот глупый смех стал чем-то вроде скальпеля: он начисто вырезал старую гниль — жалость к себе и привычную обреченность. На их месте проросла фантомная, но живая надежда.

Надежда, что я сама могла подарить себе второй шанс. И даже двадцать второй — если понадобится. Ведь пока я дышала, у меня еще оставалось время все исправить.

Вот только ветер, так игриво заплетавшийся в волосы, казался мне издевательским эхом, слишком похожим на смех Ариннити. В нем мне ясно слышалось предупреждение, убеждавшее лишь в одном: я вновь жестоко ошибалась.

Глава 3 — Первая любовь.

Мне никто не сказал, что жить — брать у сотни смертей взаймы.

Если бога зовут любовь, одиночество — это мы.

Вдоль обочин горят костры, отражаясь огнем в глазах.

Все дороги свились в петлю.

Все дороги ведут назад.

(с) книга теней // Вивиана.

На прощание малыш Пит пригласил меня на завтрак в дешевую забегаловку. А я, не имея ни гроша в кармане, с радостью приняла щедрое предложение: наконец-то можно было поесть, не опасаясь яда в тарелке.

Но когда я увидела, как он бежит ко мне, такой долговязый и искренний, с солнцем, запутавшимся в волосах, я даже на миг засомневалась: а точно ли на него не действует мое проклятие?

Оказалось, нет.

Но Питер был настолько беспросветно прост и добр, что казался проклятым. Он даже на новость о своем унизительном понижении из-за моего побега, который он «проспал», лишь небрежно махнул рукой.

Теперь передо мной сидел даже не страж, а обычный ведерщик — человек, на которого сваливали самую грязную тюремную работу: чистку переполненных ночных горшков и разнос такой же мерзкой баланды.

И этот парень, не понаслышке знакомый с грязью, все равно одаривал меня поразительно яркими улыбками. Он с таким упоением рассуждал о магии, что становилось очевидно: к своей тюремной должности рыжий относился с тем же энтузиазмом, с каким я — к жизни в этом теле.

Зато магию Питер любил. Жаль, что та практически не отвечала ему взаимностью.

Именно поэтому он упорно не верил моим словам, когда я, пожимая плечами и поглощая очередную порцию вафель, уверяла его, что прежде ей не занималась вовсе.

— Любой дар без практики и знаний — просто пустышка, — буркнул он, сморщив нос, усеянный россыпью веснушек.

И в этом я, как ни странно, была с ним согласна. Знания действительно значили многое. Особенно теперь, когда у меня отобрали все остальное.

Именно поэтому я все еще терпела этого смертного рядом. Ведь моя цель была до смешного проста: мне нужны были книги. Фолианты, запертые в пыльных архивах Магистериума, куда мне дорога была заказана.

А у Питера был доступ. И благодаря ему я многое узнала об этом дышащем на ладан заведении.

Оказалось, Магистериум уже давно не учил магии — он занимался ее торжественными поминками. Там еще пылились древние гримуары, а по коридорам бродили маги с дрожащими руками и раздутым от важности самомнением.

Они старались наставлять неразумных студентов на «путь истинного познания», но дорога эта обычно заканчивалась там же, где и прочие, — в строю стражей. Только с красивой припиской «маг» на бумаге и сияющей бляшкой-звездой на погонах.

Потому вступать в это сборище я не хотела. Моя любовь к свободе и появившаяся аллергия на синие дублеты никак не могли перевесить призрачные преимущества быстрого обуздания Хаоса.

Эта задача в целом казалась невозможной.

Потому что магия в этом мире уже целые столетия мучительно медленно угасала. И Питер рассказывал об этом с той тихой печалью, которая свойственна тем, кто родился слишком поздно, чтобы застать чудо, и слишком рано, чтобы перестать по нему тосковать.

Он утверждал, что раньше все было иначе.

В том далеком «раньше» практически каждый житель планеты мог пользоваться силами Хаоса, а магия считалась здесь таким же естественным явлением, как смена дня и ночи.

— Сложно представить, — без тени веселья усмехнулся он, — но если верить старым хроникам, магии учили в школах так же, как нас сейчас арифметике.

Питер пересказывал историю этого мира, словно заезженную страшную байку — об одной-единственной катастрофе, разом разделившей время на «до» и «после».