Дочь Ненависти. Проклятие Ариннити

Елизавета Девитт

Дочь Ненависти. Проклятие Ариннити

Дисклеймер 18+

В тексте присутствуют сцены жестокости. Автор не романтизирует насилие и деструктивное поведение. Если вы чувствительны к данной теме или грубой лексике, пожалуйста, воздержитесь от прочтения.

Пролог — Ошибка №1: я открыла рот.

Сердце — глубже морей, горячей огня,

Не давай ему высохнуть и остыть.

Если хочешь, чтоб демон пустил тебя,

То не бойся сам его отпустить.

(с) Defin

Ничего бессмертного в мире нет — все рано или поздно падет под стопой бога Ненависти. Я же лишь его тень, что привыкла сражать любые миры по одному его слову. Взгляду. Жесту.

Простой воин без имени, которого боялись многие. А в большинстве галактик ходили легенды о той, что создавала армии из пустоты и одним взглядом могла склонить половину вселенной на колени.

Младшая дочь, но любимый палач, выкованный для расправ. Та, что выполняла свой страшный долг без малейших колебаний и сомнений. Лишь отголосок чужой воли, лишенный права на вопрос «почему».

Почему я вновь ступала по разгромленному пепелищу, которое прежде было венцом творения целой популяции?

Я никогда не находила ответов, которые искала. Моим уделом было вечное скитание по землям, багровым от запекшейся крови.

Потому мой пустой взгляд так задумчиво цеплялся за руины, изучая витиеватые конструкции зданий — тонкую работу тех, кто верил в зыбкое «навсегда». Они выстраивали настоящие лабиринты многослойных ульев, в которых затаились последние дрожащие остатки жизни. И целая планета, когда-то процветавшая, теперь дышала обугленным воздухом и ожиданием скорого конца.

Мои твари, сотканные из тьмы, злобы и необузданной ярости, двигались бесшумно, как дрессированные ищейки. Они чутко шли по следу страха, выискивали уцелевших и безжалостно приносили их в жертву, утоляя бездонный голод бога Ненависти.

Я без раздумий жертвовала пешками на пути, считая честью служение своему создателю. Все из-за огромного страха перед ним. И еще большей любви, которая вела мой клинок сквозь годы и миллиарды чужих глоток.

Вот и сейчас череп под подошвой так смачно хрустел, пачкая подол алого плаща — самого практичного цвета для моей работы. Однако мой взгляд никогда не падал так низко в грязь.

Ни разу я в стремлении к цели не задавалась ценой вопроса.

Эту ношу всегда делил со мной мой бессмертный спутник, чья преданность была так же слепа и пуста, как беззвездное ночное небо. От его нежного шипения на ухо вечно тянуло мертвецким холодом:

— Еще один мир скоро падет. Отец будет доволен. Ликуйте же, госпожа, — пел свои сладкие речи бескрылый дракон, обвивая мою шею в смертельном захвате.

Он — подарок бога Ненависти. Концентрат первозданной мощи, способный низвергать целые миры. Он — всего лишь искусный ошейник, лишенный способности принимать истинную форму.

Обращенный в камень, дракон был обречен служить моим продолжением, как и я — его. Пусть мы были никем по отдельности, но становились абсолютной силой вместе. Эта жуткая, искалеченная связь была единственным, что нам принадлежало по-настоящему.

И все же хладнокровный ящер был прав. Всегда раздражающе прав. Мне полагалось ликовать, предвкушая новую победу и прилив свежих сил, выжатых из чужих страданий и боли. Однако мой вдох в прожженном гарью воздухе никак не наполнял легкие ни кислородом, ни смыслом.

Я убеждала себя, что не нуждаюсь в подобных вещах, но пальцы вопреки воле тянулись к шее. Поправляя удушающие витки белого каменного хвоста, я выиграла крошечный миг передышки для того чтобы ненадолго прислушаться к чувствам в полой грудной клетке.

Тщетно. Поднимая взгляд в черное небо с мертвыми звездами, я поняла, что давно перестала чувствовать хоть что-то. И потому прислушивалась к этой внутренней тишине, как к часовой бомбе, но пустота внутри меня вибрировала в такт падающим бастионам — монотонно и ровно.

Резкий, отчаянный крик женщины выдернул меня из стазиса, точно по щелчку. Я повернула голову и увидела ее — почти ребенка в глазах вечности, державшую оборону у входа в свое полуразрушенное святилище.

Монахиня отчаянно защищалась, используя оружие, которое с поразительной эффективностью разило моих тварей. В моих глазах, темных, как сама бездна, пульсировало отражение чистого сияния, зажатого в ее бледной руке. И хотя раненые тени выли, а их утробный рык требовал немедленной расправы, я замерла, узнав амулет — солнце, заключенное в круг.

Мои губы тронула пренебрежительная ухмылка. Я сделала шаг к женщине, столь отчаянно цеплявшейся за руины своего прежнего мира. Но, подойдя ближе, я осознала: жизнь, за которую она боролась, вовсе не была ее собственной.

В корзине за спиной жрицы, в полумраке разрушенного алтаря, захлебывался криком крошечный сверток. Этот голос звенел, точно самая высокая нота скрипки, прорезающая какофонию апокалипсиса, который я сама же сочинила. И теперь финальный аккорд дрожал в воздухе, как петля суицидника на ветру.

Сияние инородного света жгло кожу порождений Ненависти, покрывая ее волдырями и заставляя тварей бесноваться на октаву выше, чем я планировала.

Только меня эта сила никак не могла задеть.

— Изыди, чудовище! — крик сорвался с ее губ, полный слез, соплей и безысходности. Женщина отчаянно размахивала сияющим амулетом, словно могла этой игрушкой прогнать смерть с порога.

Моя холодная улыбка на губах давно ничего не значила. Медленно, словно дирижер, готовящийся поставить точку в затянувшемся реквиеме, я вскинула руку — и покорная моей воле реальность начала крошиться, обрушивая остовы зданий.

Пламя вспыхнуло за силуэтом женщины, отрезая ей путь к отступлению, и затанцевало в соборе сальсу. Горящий бархат и древний ладан смешались в единый удушливый запах — аромат финала, который я вдыхала сотни раз. Он неизменно оставлял во рту вкус желчи, напоминая о цене моего мастерства.

Горечь стала почти невыносимой, когда женщина в последнем отчаянном рывке выхватила из-под огненного ливня рыдающего младенца. Одним резким движением она успела оттолкнуть его в сторону, даруя шанс на жизнь, но сама осталась под падающей балкой, что рухнула на нее с гулким звуком смертного приговора.

В одно мгновение ее тело оказалось погребено под горой раскаленной золы, обещавшей стать ее могилой. И все же, на самом пороге небытия, она вскинула голову. Ее взор, в котором ужас переплетался с непоколебимой решимостью, столкнулся с моим — бесстрастным, темным, лишенным и тени сострадания.

Губы жрицы дрожали, но пальцы с яростной силой все еще сжимали сияющий амулет. В последний миг, почти выдыхая вместе с жизнью, она прошептала единственную просьбу:

— Прокляни ее, Ари́ннити.

И на секунду, всего на одно короткое мгновение, но мне удалось увидеть в глазах той женщины нечто, имеющее цену и ценность, — настоящую веру.

Она в последний раз сжала амулет, и тот сдетонировал, обратившись в сверхновую. Ослепительная волна захлестнула реальность, испепеляя все на своем пути праведным гневом. Мои верные тени, охваченные агонией, в ужасе жались к моей спине, страшась исчезнуть в этом безжалостном сиянии. Они стойко держались на ногах до последнего — пока еще было за что держаться.

Но даже в меня этот свет впивался сотнями игл, десятками жал, заставляя признать мощь, перед которой не пошатнулись бы разве что многовековые титаны. В какой-то миг понятия земли и неба и вовсе просто исчезли, а я начала тонуть в свечении, лишившем меня любой гравитации.

— Ты убила мою дочь. Стерла с лица земли мир, который был мне дорог. И превратила в пепел мои святыни...

Этот голос, звучавший одновременно внутри и снаружи, напоминал течение реки. Он обволакивал меня, убаюкивал ложной мягкостью, однако в его глубине скрывалась готовность в любой миг сомкнуться над моей головой и безжалостно утопить в толще затаенного гнева.

Я предстала перед богиней Любви — заклятым врагом бога Ненависти, чья вековая вражда брала свое начало еще с первых дней мироздания. Их Прародители — Смерть и Жизнь — лишь бесстрастно наблюдали за этим противостоянием, пока хрупкая чаша равновесия во вселенной не перевешивалась в чью-то сторону.

Так прекрасная Ариннити неустанно ткала миры из света и дыхания звезд лишь для того, чтобы я, возглавляя легион тварей моего отца, однажды могла низвергнуть их или поработить.

Богиня знала это. Она чувствовала на моих руках кровь миллионов своих павших детей, и слепящий блеск молний в ее глазах предвещал мне неминуемую расправу.

Однако пугало меня лишь то, как крепко она сжимала в руках мой родной ошейник — белого дракона, что еще миг назад обвивал шею живым кольцом. Теперь он извивался, шипел и вонзал клыки в пустоту, изо всех сил пытаясь вырваться, но Ариннити швырнула железный хвост в портал, как ненужный мусор.

Мусор, в котором была заключена вся моя сила.

Я застыла в безбрежной пустоте — беззащитная, уязвимая, но сохранившая внутренний стержень. В воцарившейся тишине мой тон прозвучал нарочито ровно, чуждый любому трепету:

— Ну и? Что дальше? Убьешь меня?

Короткая пауза. Ровный вдох. Ни дрожи, ни мольбы, которой ожидала богиня. Лишь жуткий оскал и короткая просьба:

— Тогда не тяни.

Холод в моем тоне был пропитан сотнями лет скитаний и поклонением самому жестокому из богов. Служение ему давно выплавило из меня весь страх, а сердце превратило в беспристрастный камень.

Потому я с демонстративной отрешенностью повела плечом, сбрасывая с себя липкое осуждение той, чей образ непогрешимой святости был возведен в абсолют мириадами последователей. И только благодаря этим фанатично преданным душам Ариннити имела хоть какой-то вес.

На деле ей поклонялись даже те миры, которых она не создавала, но за которыми чутко присматривала, словно любящая мать. Это даровало ей колоссальную власть — мощь, позволявшую раздавить меня без остатка одним капризным щелчком пальцев.

Однако быстрая смерть явно казалась богине слишком милосердным даром. Ее медовые ноты голоса, звенящие трелью, стали прелюдией к моей личной пытке:

— Дочь Ненависти… неужели ты и вправду думаешь, что я так просто подарю тебе перерождение? Что верну тебя под крыло твоего драгоценного отца? — ее губы растянулись в призрачной, издевательски мягкой улыбке. — Ведь он единственный, кого ты способна любить во всей вселенной, не так ли?

Меня мутило от этой нежности — насквозь фальшивой, пропитанной ядом покровительственного превосходства. Ее пальцы, невесомые, как прикосновение сна, скользнули к моему лицу. Она унизительно вскинула мой подбородок вверх, вынуждая в упор взирать на ее триумф.

В эти поразительно сияющие, глубокие глаза без цвета, который я могла бы описать. В них жила и отражалась та вечность, которую мне никогда не дано было познать.

И от этих чувств — беспомощности и покорности — меня тоже тошнило. Но я даже не могла пошевелиться, когда она, окутанная напыщенно-ярким сиянием, с золотой короной в волосах, наклонилась ближе и прошептала вкрадчиво, тягуче, обжигая меня дыханием:

— Я не столь милосердна, как ты думаешь. За твои грехи я заставлю тебя… жить. Молиться. И страдать…

Я нагло оскалилась и перебила с тем же передразнивающим придыханием, чувственно выплевывая банальное ругательство прямо в лицо богине:

— Иди. На. Хуй.

И впервые на одухотворенном лице пошла заметная трещина. Сквозь нее начала просачиваться та самая гниль, которую Ариннити так тщательно прятала за ширмой безупречной праведности.

Мой смех в ответ на ее гримасу был зубастым и желал сделать этот укус еще более болезненным, когда я, театра ради, саркастично подметила:

— Ты так много говоришь о «любви», но сама ею не занимаешься? Как лицемерно для той, кто вечно о ней проповедует.

И с каждой моей колкой фразой, казалось, я все глубже вонзала острую шпильку в плоть божественного спокойствия. А Ариннити в ответ вдруг начала разрастаться в пространстве, точно набухающий снежный ком, что вот-вот сорвется лавиной, способной похоронить меня живьем.

Не хотелось этого признавать, но даже мне пришлось прикусить язык. Я поняла, насколько сильно задела ее — божество, чьи тонкие струны души, казалось, вообще не должны были дрожать.

Это стало очевидно, когда она заговорила вновь, и ее голос превратился в ледяную бурю, полную режущего снега:

— Посмотрим, как тебе понравится такая любовь! Наслаждайся ею, девочка. Пей до дна, пока не пойдет она носом. Пока не обернется пыткой и не задушит тебя темной, страстной ночью.

Она хмыкнула, смакуя собственные слова, как лучшее из вин:

— Ведь ты никогда не будешь одна, но всегда будешь одинока. И в этом будет твое проклятие.

Приговор богини Любви был безжалостен и безапелляционен. Мой оскал на губах в ответ — разбитое стекло, служившее мне единственным оружием против той силы, с которой любая борьба была бы тщетна.

Но, видит Смерть, я все равно не удержалась.

Подняла руку и показала ей один-единственный палец — мое последнее слово и непрошеный совет с намеком на то, куда ей следует сходить.

Лед в глазах Ариннити мгновенно вспыхнул яростным пламенем. Ладонь взлетела вверх и ударила меня — резко, наотмашь — с той силой, от которой рушились звезды. Поверженная, я падала спиной в черную бездну портала, точно котенок в ведро на утопление.

Но, что хуже всего, я знала: это падение — не конец.

Это лишь пролог

моей новой,

проклятой истории.

Глава 1 — Приземление в грязь.

Тело — тесная клетка. Из комнаты — только в кому.

То ли сразу добить, то ли вырезать по-живому.

Ты не вырастишь рай из геенны, цветы из тлена.

[из осколков и кубиков не возвести вселенной]

(с) книга теней // Вивиана

Мой краткий миг борьбы, учащенный пульс, внутривенный жар — все это лишь отголоски задушенного страха внутри. Он парализовал меня на ту бесконечную долю миллисекунды, пока я неслась сквозь мириады галактик.

И все ради того, чтобы спустя мгновение меня вышвырнуло наружу унизительным плевком в незнакомый мир. Мое появление в нем было похоже на рождение нежеланного ребенка.

Я лежала полумертвой на выжженной траве, не в силах пошевелить и пальцем, молча глядя, как медленно заливалось вычурным, неестественно ярким голубым цветом незнакомое мне небо.

Крестьянин, что набрел на меня, решил, что я и вправду сдохла. И, как достойный представитель своего убогого вида, первым делом решил… надругаться над трупом.

Что ж, в каком-то извращенном смысле это было даже иронично. Женщины швыряли в меня проклятия, а мужчины — в грязь. Хоть какая-то стабильность была в этой вселенной.

Но мне пришлось собраться с силами и откинуть прочь бред о коматозном теле, которое было в шоке от столь чудовищных изменений в мире, гравитации и чувствах, внезапно вложенных в него.

Так что инстинкт самосохранения сработал за меня.

Я взревела — глухо, как раненый зверь — и ударила. Врезала мужчине в нос с такой силой, что смачный хруст донесся даже сквозь монотонный звон в ушах.

Непослушные пальцы крюками впивались в траву и землю, ломая до мяса непривычно мягкие ногти. Они пытались утащить меня подальше от ополоумевшего селянина и нащупать спасительные нити магических сил под кожей.

Все было тщетно.

И я осознала там, судорожно хватая воздух губами, что действительно встряла. Глубоко, по самую шею, в болоте бессилия и неизведанного до этого мига страха за собственную жалкую жизнь.

Мужик, матерясь, пытался добраться до меня загребущими руками. И когда одна из них — тяжелая, цепкая и грязная — сомкнулась на лодыжке, что-то внутри сорвалось. А его фразочка добила окончательно:

— Не сопротивляйся, красавица.

Зря он это сказал.

Ведь в панике и бесконтрольном страхе я с размаху ударила его свободным сапогом прямо в лоб. Это заставило селянина с коротким криком отпустить несчастную ногу, которой я уже сознательно, хищно и точно добила его вторым ударом меж глаз.

И не убила я третьим лишь потому, что меня саму безумно колотило изнутри, словно в моем внутреннем мире вдруг произошло землетрясение. И оно уничтожило меня, расплющило и превратило в нечто, чем я не могла являться по определению, — обычным человеком.

Я, поднимаясь на шатающихся ногах, с минуту в шоке смотрела на руки так, словно сомневалась в собственном существовании, и просто наотрез отказывалась верить в произошедшее.

Разлетевшийся меж деревьев истошный вопль отрицания был чистым и абсолютным катарсисом, который, достигнув самой высокой ноты, закончился ярким надрывом.

Но лопнувшая струна еще долго вибрировала эхом во мне даже там, в тишине леса, когда я надсадно дышала и пыталась собрать себя по кусочкам. Знала: не выйдет, как долго бы я ни собирала эти режущие осколки.

И со странной влагой на глазах, застилавшей мне взор на бессовестно безразличное, но потрясающе красивое лазурное небо, я потерянным взглядом уставилась на коня моего несостоявшегося насильника.

Кобыла в ответ на вопль пренебрежительно фыркнула и затопталась на месте, заставляя прицепленную к ней телегу грузно поскрипывать. И мне не оставалось ничего иного, как разделить свою тяжелую ношу еще хоть с кем-то.

— Не сопротивляйся, красавица, — мрачно усмехнулась я, осторожно поглаживая гриву дрожащими пальцами.

К счастью, за это мне не прилетело копытом меж глаз.

Рабочая лошадь, повидавшая за жизнь немало дерьма, оказалась подходящим компаньоном — тем, кто мог помочь убраться подальше от этого леса, в котором меня навсегда прокляли.

И я из принципа прокляла лес в ответ. Пусть даже нужных сил во мне для этого уже не было. У меня в принципе больше никаких сил не осталось.

Ариннити вместе с моей магией, казалось, выкачала из меня нечто большее, чем просто могущество, — она обнулила меня до состояния ничто, до самых примитивных настроек.

Их в щепки ломали мои память и знания, которые все еще были со мной. Из-за них я неизбежно начинала складывать в голове ужасный пазл: полноценную картину, в которую меня насильно запихнули против моей воли.

Ведь, добравшись до ближайшего поселения на украденной повозке, я в полной мере осознала, насколько все плохо.

Проклятие богини Любви сделало меня воплощением мечты для каждого смертного мужчины, заставляя их влюбляться в меня поголовно и безотказно.

Просто кому-то хватало выдержки и сил, чтобы контролировать себя даже под действием проклятия. Другие же мгновенно превращались в животных, готовых перегрызть мне горло лишь за один случайный взгляд в их сторону.

И любовь, как оказалось, понятие крайне растяжимое.

Я осознала это в первый же день, когда один мужик с глазами блаженного идиота предложил переписать на меня все имущество: три коровы, покосившуюся хибару и дочь, которую «все равно не жалко». А второй, с тупыми вилами в руках и острой похотью в голосе, гнался за моей лошадью с криком:

— Постой! Я тебя так оприходую, что ты ходить больше никогда не сможешь!

И хуже всего было то, что они все действительно верили: это — любовь.

Однако вскоре мне пришлось узнать, что страшнее мужчин в этом мире были женщины. Они ненавидели меня слепой, бездумной яростью. Некоторые — из-за ревности к мужьям, пускающим на меня слюни, а другие — просто из бессознательной злобы, заставлявшей их плевать мне в спину и проклинать то шепотом, то дикими криками, что собирали вокруг слишком много любопытной толпы.

Я была поражена, что меня не решили сжечь на костре просто за то, что я посмела огрызнуться в ответ жене деревенского старосты. Та визжала на всю деревню, сверкая гневными глазами и порицательно тыкая в меня жирными пальцами:

— Ведьма! Сглазила мужа моего! Околдовала! Я тебе патлы вырву, чтобы другим неповадно было!

Мне было почти грустно осознавать, что она ошибалась. Ведь никакой ведьмой я не была, иначе выжгла бы ей глаза с радостью. Но после ее угроз и криков я решила: заночевать в лесу мне будет куда безопаснее, чем оставаться среди этих добродетельных людей с вилами.

И в тот же вечер мне открылись все прелести бытия смертных. Потому что я узнала на собственной шкуре, как болезненно желудок может сворачиваться в тугой узел от голода, а тело — этот хрупкий, бесполезный кусок мяса — так быстро накапливать усталость. Она гнула меня дугой к закату поразительно прекрасного спутника местной планеты.

Глядя на градиент желтых, алых и фиолетовых оттенков, которые вырисовывали на облачном небе лучшие картины во вселенной, я думала о том, насколько же эта планета была прекрасна в творении Ариннити. Ведь то море зелени, буйство сочных запахов и диких, огромных цветов вокруг могли легко пленить мечтательные умы многих поэтов.

А я изгнанницей сидела в этом мире на колючем сене и жевала недоспевшие яблоки в примитивном желании заглушить страшный голод и злость, что клокотала во мне от дикой несправедливости.

Оттого, что я, некогда всемогущая, оказалась выброшенной в чужой мир, будто старая половая тряпка. Богиня просто решила сжечь меня на запале моих же непомерных амбиций.

Но я верила — нет, знала: отец найдет меня.

Бог Ненависти не забудет свою дочь. Я знала, что он вытащит меня из этих джунглей, спасет от тупых дикарей и вернет мне то, что было моим по праву, — власть, силу и моего дракона.

Потому что без этого… я не знала, как жить.

И все же жила.

Вот только утром, согнувшись в три погибели в густых кустах, я была этой жизни далеко не рада. Просто съеденные зеленые яблоки выходили мне тем еще боком.

Моя гордость, некогда отполированная до зеркального блеска, теперь подернулась мутной пеленой в этой новой реальности. В ней мне пришлось учиться воровать и выживать в этом мире так, как я только могла — криво и из рук вон плохо.

Потому что на деле, пока я не закрывала базовые потребности тела, мне было совершенно насрать на красоту местных пейзажей — в прямом и переносном смысле.

Очень быстро мой мир сузился до двух приоритетов: личной безопасности и сытого желудка. Последний особенно старательно напоминал о себе — глухо, мерзко урчал, словно изнутри меня выл какой-то мелкий демон.

Но уже с первым пунктом все было не так просто. За неделю меня трижды поймали за руку, когда я, как последняя дилетантка, пыталась вытащить что-нибудь съестное с лавок. И всякий раз меня отпускали, стоило купцам заглянуть в мои голодные глаза и влюбиться без памяти.

Проклятие всегда работало безотказно.

— Ну постой же, милая! Дай хоть угощу… — блеял самый хитрый из них. Тот, что секунду назад под прилавком посыпал чем-то подозрительным свою выпечку, прежде чем протянуть ее мне.

Спасаться от таких иной раз приходилось бегством. И давалось оно мне с чудовищным трудом из-за медлительности и слабости, которые достались вместе с этим телом, как еще одно нелепое проклятие.

Мне буквально пришлось заново учиться делать все, что раньше казалось закономерным. Вот только, пока я наработала хоть какую-то ловкость и выносливость, прошло слишком много времени.

Я до сих пор не понимала, почему не сдохла в первый же свой проклятый год человеческой жизни, пока скиталась по лесам и селам. Ведь моментов, когда я замирала у пропасти, а то и оступалась, перелетая за край, было предостаточно.

Каждое подобное падение оставляло отметины на моей закостенелой душе. Вырубленные засечки из шрамов на тонкой коже по сравнению с этим — мелочь.

Но на деле все, что тогда удерживало меня от падения в бездну, было одной-единственной мыслью: конец уготован богам любым. Даже таким, как Ариннити. Я пообещала ей, что сделаю его исторически запоминающимся. И, по возможности, чудовищно жестоким.

Хотя бы за то, что она додумалась бросить меня в самый отдаленный, глухой и забытый угол вселенной. В место, которое не значилось ни в одном из крупных галактических архивов.