На грани вымирания

Он хочет, чтобы она понимала его правильно.

— Прости… — Мерелин после нескольких минут молчания решается подать тоненький, совсем ещё детский, голосок, поджимая обиженно губы и виновато опуская глаза, рассматривая грязь.

— Я никогда на тебя не обижаюсь, глупышка. Мне просто хочется, чтобы ты всегда была в безопасности… — парнишка ласково, почти солнечно, улыбается. Придвинувшись ближе к сестре, заключает в тёплые объятия, мягко поглаживая по хрупкой спине.

***

Мерелин...

— Чтобы ты всегда была в безопасности… — слетает с дрожащих бледных уст, когда девушка начинает бормотать во сне.

Поджимая колени к груди, обхватив, Мерелин мирно сопит, пряча часть лица за копной пушистых, спутанных волос. Она действительно смогла уснуть после чувства одиночества, охватившего перед тем, как провалиться во тьму. Ощущать себя одинокой было пугающе, потому что раньше такого не было: рядом были родители, подруга, брат… А теперь никого не осталось. Каждый, последовательно, покинул её. Исчез, словно никогда и не присутствовал в её жизни. Каждого, кого любила, ценила и кем всем сердцем дорожила, забрала смерть. Родители, подруга, брат… Первые пали в родной деревушке, оказавшись едой для заражённых, вторая покинула, храбро сражаясь, а последний без вести пропал, когда она была ребёнком.

Каждая потеря, перенесённая Мерелин, в мыслях не делала сильнее, а лишь глубже закапывала в собственную яму. Но находясь на пороге смерти, почти видя её перед собой, хотелось жить. Выжить. Справиться со всем, чего бы это ни стоило, потому что они пожертвовали собой, чтобы спасти её, и она не может закопать их души, сделав подобную гибель напрасной.

Мерелин просили жить, и она будет жить!

Она будет пытаться выжить, даже если придётся зубами выгрызать землю и убивать всех, кто встанет на пути к этому выживанию. В нынешней реалии ей не остаётся ничего, кроме как стать той, кем она никогда себя не видела.

Повернув чуть голову, шипя от пронзающей тело боли, Мерелин вяло открывает сначала один глаз, щурясь, а затем второй, пытаясь прийти в себя и вспомнить события минувшего вечера… или минувшей ночи.

Обведя взглядом комнату полуразрушенного дома, Мерелин подскакивает, выставляя осколок зеркала. Увидев, что винтовки и парней нет, её охватывает страх: возможно, двое юношей лишь хотели, чтобы она перестала быть столь осторожной, и забылась в своей усталости, а сейчас просто скрылись из виду, чтобы извести и убить.

— «Нет, это глупо».

Если бы им так хотелось заполучить её труп, она бы не стояла сейчас с растрёпанными волосами, безумным взглядом и подобием оружия в руке, опираясь о стену и расставив ноги на ширине плеч.

— Глупая, глупая… — корить себя всегда ей удавалось гораздо легче, чем признать, что инстинкт самосохранения лишь пытается позволить выжить и лишняя осторожность не повредит. — Поверила. Я им поверила, ха, — Мерелин в безумной ухмылке кривит губы, чувствуя в крови адреналин. Брови сдвинуты, лоб сморщен. — Поверила, — Ей не верится, что она не оказалась впоследствии хладным трупом, а действительно ощутила, что человечество не до конца потеряно. Ещё есть шанс! Пусть он будет минимальным, но надежда тёплым огнём распаляет быстро бьющееся сердце.

Выпуская из рук осколок, слыша его удар о каменный потрескавшийся от времени пол, Мерелин взбудоражено запускает обе ладони в волосы. Медленно скатываясь по стене, она благодарит всё на свете за то, что выбор, сделанный ранее, оказался не роковым. Он с властным стальным голосом пообещал уйти с рассветом, и сдержал своё слово. Мерелин не знает, кем они приходятся друг другу, но по их действиям поняла, что они небезразличны к своим судьбам. Она доверилась, и её доверие оправдалось.

Сильнее вцепившись в волосы, девушка оттягивает их, чувствуя, как слёзы крупным градом начинают течь. Чувства, так усердно сдерживаемые в груди, вырвались на свободу и показали себя. Потеря родителей, подруги, сон про единственного брата, которого она безумно сильно любила, продолжая в мыслях сохранять родной образ, дали ей понять, насколько она стала одинокой и как ей тяжело без них. Без их поддержки, присутствия, силы…

Прикусив губу, чтобы не издать лишнего звука, опасаясь лесной глуши, она закрывает глаза, упираясь в колени. Одинокая, не знавшая до текущего момента, что такое истинное, экстремальное выживание, потерявшая семью, Мерелин позволяет себе выплеснуть все эмоции, накопившиеся за время. В этом затерянном, давно покинутом месте. Наедине с собой и природой.

Шмыгнув, втягивая текущие сопли, краем футболки вытирает лицо. Подняв к кронам покрасневшие глаза, вглядывается, надеясь среди них разглядеть облака, а в тех — увидеть лица родных и почувствовать их силу. Силу, которая ей так нужна, чтобы двигаться вперёд, чтобы выжить.

Солнце аккуратно слепит глаза сквозь кроны. Зажмурившись, Мерелин тяжело вздыхает, повторно протирая лицо.

Потерев кончик носа, она решает, что сидеть сложа руки, наматывая сопли на кулак, не выход, и выжить ей при таком раскладе не удастся. Воды с собой нет, еды тоже, а чтобы как-то перетерпеть условия жизни в лесной глуши с дикими животными, заражёнными и выжившими, нужно хоть что-то делать.

Оперевшись в стену, Мерелин всеми силами наваливается на неё, поднимаясь. Чуть раньше, вскакивая с чувством паники, она не ощущала ту боль, которая пронзает её сейчас при столь резких движениях. Болит всё. Губы широко раскрывать неприятно — кровоточит. Она прикусывала их с силой, чтобы точно сдержать крики, а ранка за ночь лишь сумела чуть покрыться коркой. В рёбрах ноет, плечо саднит… Не тело, а сплошная изрекошечённая мишень.

Облизав бледные губы, ощущает во рту мерзкий металлический привкус, от которого голодный желудок сворачивается в узел. Блевать нечем, только если желудочным соком. Будет плохо, думает Мерелин, когда её скручивают рвотные позывы. Глубоко вдыхая и медленно выдыхая, она старается прийти в норму и сдержать тошноту.

Чуть осознав ситуацию и нормализовав состояние, Мерелин берёт осколок зеркала с пола, натягивая край футболки. Отрезав небольшой кусок ткани, откидывает самодельный нож. Аккуратно сложив лоскут в небольшой треугольник, прижимает к кровоточащей губе. Ощущать ещё раз рвотные позывы и хвататься за ноющий желудок ей не хочется. Это слишком больно для её ослабшего организма и искалеченного тела.

Мерелин ещё раз окидывает измученным взглядом помещение, и, убедившись, что действительно следы парней и их присутствие исчезли, отталкивается, начиная медленно идти в единственную сторону. Прямо. Выбор был не особо велик: с одного конца леса пришла она, с другого — явились двое парней, следовательно, ни там, ни там небезопасно и смысла в тех направлениях двигаться нет, в другой стороне она слышала волчий вой, что пугал её гораздо больше тех, кого она встретила минувшим вечером. Или глубокой ночью.

Продолжая прижимать ткань к губе, иногда переворачивая её, Мерелин спускается по каменным ступенькам. Передвигаться после прошедших событий, ощущая боль в каждом участке тела, тяжело: ноги словно сделаны из облака, они кажутся такими невесомыми и одновременно с тем в них будто залили свинец.

Морщась от каждого проделанного шажка, Мерелин, шатаясь, движется по протопанной лесной тропинке, залитой лужами и грязью. Стоит хорошая погода, её путь сопровождают ласковые щебетания. Только, кажется, она немного забыла об осторожности, потому что увидела бы чуть дальше от себя оставленные часами ранее двумя людьми следы.

Глава VI. Трактир тётушки Роуз

Деймон...

Солнце медленно клонится к закату, отбрасывая последние слепящие кроваво-оранжевые лучи. Вечереет. Звёзды постепенно начинают появляться на небе, отливающим оттенками фиолетового, красного, оранжевого и золотого. Кроны в этой части леса немного расступились, позволяя видеть всё величие природы. Такого красивого небосвода с большими расплывающимися облаками они давно не наблюдали в своих краях. Вместе со своим величием, он вселял в них страх. По давним поверьям их родной деревушки Эльвейс столь красочное и кровавое зарево значило лишь одно — битву среди своих.

Сгоревший старейшина много говаривал о суевериях, былинах, сказках, историях, поверьях, но, как думал Деймон, в каждом таком рассказе была доля истины. Пусть многие не хотели верить старику, скидывая всё на помутнение рассудка, юноша был не из тех, кто пропускает подобное мимо ушей: он много слушает, за многим присматривает. Лучше наблюдать из тени, имея возможность выйти в свет, чем всю жизнь прожить как тот, о ком никогда не вспомнят, и будут отзываться в дурном тоне.

Цокнув, сжимая челюсти, Деймон думает, что ещё их может ожидать впереди, и как вообще будет обстоять дорога: сколько принесёт боли и страданий, и наступит ли в её конце счастливый финал? Подняв голову, он размышляет, между кем возможна война или расприя в нынешнее время — тогда, когда главным врагом должны стать поражённые болезнью, резко охватившие бо́льшую часть их территорий. Воевать, когда твоя страна, прилежащие города, деревни и другие захолустья заполоняются заражёнными, теряя разум и самообладание, глупо и бессмысленно. Кто останется жить, когда каждый либо умрёт от рук своих же, либо окажется в зубах тварей, которых язык не поворачивается назвать людьми? Правильно, никто.

Полностью погрузившись в мысли, Деймон почти не следит за дорогой, продолжая идти. Его беспокоит то, чего ещё не случилось, но что обязательно случится. Что именно — не знает, но что это что-то будет — уверен.

Изредка за спиной доносится болезненное шиканье Леона: тот медленно и неуклюже плетётся следом, не подавая голоса. Пошли только вторые сутки, а младший брат уже не похож на себя: всё время болтливый и докучливый, он словно набрал в рот воды, не смея прервать висевшей тонкой нитью молчание между ними.

Спустя некоторое время тишину разбавляет недовольное цоканье. Всё же, что-то остаётся неизменным, даже если поначалу казалось иным…

— Долго ещё? Я… Я знаю, что не должен, но… — в голосе различается еле сдерживаемая дрожь, из-за чего он обрывается на полуслове.

— Недолго, — Деймон произносит резко, холодно.

— Недолго, бла-бла…

Закатив глаза, Деймон скрипит зубами. Порой, люди его всё-таки раздражают, выводят из себя, а Леон всегда знает, как вывести. Он всегда знает, что нужно сказать или сделать, и когда это нужно сказать или сделать. Невыносимый, проскальзывает в мыслях, когда он всеми силами сдерживается, чтобы ничего не ответить и не усугублять и без того ужасное положение. Леон слишком ранимый и мягкий, а лишний раз видеть его негодование и слёзы ему не доставляет удовольствия.

Солнце тем временем успело скрыться за горизонтом.

Деймон понимает, что оставаться ночью посреди мрачноватого леса с волками, заражёнными, а также выжившими — не самая лучшая затея. Если им хочется выжить, то ночлег нужно найти как можно скорее. Он был уверен, что помнит эту тропу и что дальше должно быть что-то на подобие их деревушки. Может, что-то меньше, но определённо там, в конце прямой дороги, должен быть какой-нибудь дом. Пусть развалившийся, похожий на барак или сарай, но четыре стены и дырявая крыша будут лучшим местом для сна, нежели совсем ничего.

— Уверен, скоро мы сможем отдохнуть, — Деймон решает немного смягчить ситуацию. Он понимает, что на их плечи свалилось гораздо больше, чем они могли ожидать, и сейчас нужно поддерживать друг друга, а не ссориться из-за пустяков. — Не дуйся… — кидает через плечо, с усмешкой, — лопнешь.

Леон, до этого момента продолжавший стоять на месте, пряча глаза под копной волос, зажёвывает губу, еле сдерживая подступавшие смешки. Он всегда реагирует так, будто Деймон никогда не шутил и словно каждая колкость — вверх остроумия. Поэтому, увидев, что у брата больше нет сил сдерживаться, отворачивается, мягко приподняв уголки губ. Тепло от родного смеха разливается в груди мягкой патокой, согревая сердце. В такие моменты Деймон чувствует себя самым счастливым, и именно по этой причине никогда не позволит отнять у себя это счастье.

— Ой, — Леон спустя несколько минут прекращает надрывать живот. — Де-е-ей, потащи меня. Я больше не могу, моя нога просто отвалится сейчас.

Только думая о счастье и о прекрасных моментах, проведённых с ним, приключениях и неприятностях, Деймон недовольно выдыхает. Развернувшись, без слов подходит к нему, вставая рядом и закидывая его левую руку себе на плечи.

— Я та-а-ак те-е-ебя-я-я люблю. Ты же знаешь, братец? — Леон довольно улыбается во все свои ровные зубы.

— Иди молча, всех тут сейчас своими орами распугаешь.

— Всё-таки ты ужасный, помни это. Снежная королева прям, — Леон прыскает от собственной шутки. — Ого, даже покраснел от своей злобы.

— «Как же было хорошо, когда ты молчал», — шальная мысль проскальзывает в голове Деймона, продолжавшего слушать лившийся словесный понос своего спутника. — «Дорога будет долгой…»

Леон...

Путь оказался долгим. Настолько утомительным и длинным, что солнце полностью успело скрыться, перестав редкими лучами проскальзывать сквозь кроны. Опираясь на брата, Леон осматривается: сейчас, в ночи, страшно подумать, кого ещё, кроме них, можно встретить в этой забытой всеми глуши.

Сжимая челюсти, уже не чувствуя желудка и всё ещё изнывая от невыносимой жажды, еле передвигает ногами. Они шли весь день, лишь иногда делая небольшие перевалы по несколько минут, чтобы добраться до убежища как можно скорее, потому что ни одному из них не прельщала мысль остаться посреди леса ночью.

Лёгкое дуновение ветра неприятно щекочет кожу, заползая колючими руками под футболку. Листья деревьев подгоняют пугающим шелестом, а откуда-то сбоку слышится хруст сухой ветки. Атмосфера накаляется. Страх пытается подкрасться как можно ближе…

— Не волнуйся, скоро дойдём. — Эту фразу Леон слышит уже на протяжении нескольких часов. — Скоро. Потерпи ещё немного. — Второе, что слышит Леон на протяжении всего дня.

Он понимает, что спорить бессмысленно, и потому каждый раз лишь кивает, смотря под ноги. Он полностью доверяет брату и знает, что тот ни в коем случае не подведёт. Не все могут знать точную дорогу, и не каждый в такой стрессовой ситуации вспомнит, сколько же придётся идти, и что будет ожидать в конце той тропы или другой.

— Леон… — Спустя продолжительное время Деймон подаёт голос, запнувшись в начале: словно он пытался распробовать свой тембр, вновь привыкая к нему. — Мы дошли.

— Неужели?..

Леон, совсем вымотавшийся, полностью потерявший всякую надежду на ночлег под крышей, поднимает искрящиеся от радости глаза, видя впереди указатель с висевшей под ним деревянной, очень старой, потрескавшейся от времени, табличкой — Трактир тётушки Роуз. Между слов он различил бледный рисунок в форме кружки пива со стекающей пеной по краям. В животе предательски заурчало, а во рту скопились слюни, которые пришлось сглотнуть, представляя, как терпкое холодное пиво будет вливаться в горло.

За скрипевшей вывеской, шатающейся под дуновениями ветра, он смог увидеть полуразрушенное здание. Быстро пробежав глазами по его ветхим стенам, местами отсутствующей крыше, Леону показалось, что это больше похоже на какой-то сарай или свинарник, давно покинутый и оставленный в этой глуши медленно сгнивать. Чем ближе они подходили, тем больше и обширнее открывался взору трактир.

Трактир оказался невзрачным. Здание деревянное, сверху, в каких-то местах отсутствует или сгнила, соломенная крыша, покрывавшая тонкие брёвна. Главный вход ничем непримечательный: дверь — слишком маленькая для высоких или плечистых, рядом разбросаны разбитые бочки и сломанная лестница. С левой стороны был ещё один вход: через него, как понял Леон, выносили помои, потому что запах с той стороны доносился просто ужасный. Не самое лучшее расположение, учитывая, что застоявшийся алкоголь, протухшую еду и прочую грязь вываливали прямо рядом с главным входом.

Проходи он здесь, когда тут были люди, не за что бы ни переступил порог такого гнилого заведения: в этой дыре, парень уверен, питались лишь настолько бедные люди, что ему их стало жаль. Леон не знал их и не мог знать, но по своей натуре, достаточно ранимой, нежной и романтичной, уже имел к ним сострадание и жалость.

С правой стороны парни увидели развалившуюся стену: туда им уже было не пробраться, но их это не волновало. Их уже мало волновало, насколько этот трактир прогнил и разрушился: главное, что внутри найдётся место для ночлега.

— Аккуратно, пошли.

Словно воодушевившись, Деймон крепче обхватывает Леона, начиная быстрее волочить в трактир.

— Ну ты даёшь, монстр… — выдаёт устало, хрипя, скатываясь по стене на пол. — Ты вообще когда-нибудь устаёшь? Ужас…

Леон отхаркивает сгусток вязких слюней чуть правее от себя, прямо на порог, через который они быстро переступили, затворив скрипучую дверь. Правда, прикрывать её не требовалось. Задняя стена, за стойкой, где должен стоять трактирщик, отсутствовала. Вид открывался на завораживающий, мрачно-пугающий лес, меж стволов деревьев которого не было видно ничего, кроме пляшущих в воображении чудовищ. Передёрнувшись, юноша отворачивается.

Деймон, не обращая внимания на его возгласы, приступает к осмотру помещения, находя в шкафчиках за стойкой несколько факелов и масляную лампу. Рядом с ними он смог, как Леон понял по вспыхнувшим глазам, нащупать зажигалку. В такой глуши тяжело найти предметы быта для удобства, как этот, потому что многое остаётся у тех, кто может себе позволить комфортную жизнь. Поэтому, следом улыбнувшись находке, понимает — огню быть.

Взяв факел, поджигая, Деймон вставляет его в кованную подставку, освещая общую залу трактира. С остальными он проделывает то же самое: в темноте безопаснее, но в такую темень, с его слов, он не рискнёт ходить без источника света. Мало ли, кто может скрываться в этих чёрных углах.

Расставив по периметру главной залы источники света, Деймон принимается дальше осматривать территорию, подмечая новые детали.

— Ты меня порой так поражаешь, не могу. — Вяло протягивает Леон, вытянув ноги и почувствовав в них покалывающую пульсацию. Ему ничего не оставалось делать, как следить за тем, как Деймон ходит вдоль стен, поперёк комнаты, заглядывая под всё. — Мы столько шли, но у тебя ещё есть силы ходить. Действительно монстр.

— А у тебя — болтать, — Деймон закатывает глаза, ухмыляясь.

— Заноза… — Кривя губы, медленно обводит представшую комнату усталым взором. И всё же, Леон продолжает не видеть в этом трактире ничего хорошего. Сюда бы он точно в пыл открытия не заглянул! — Да уж… Ничего интересного, — морщится, продолжая со скептицизмом осматривать голые стены и поцарапанные во многих участках деревянные полы. — Скудненько.

Деймон за время осмотра успел исчезнуть из его поля зрения.

— «Возможно, решил пройтись снаружи», — подумалось Леону, уныло водящему глазами по периметру. — Хм…

Подметив в конце помещения странный рубец около стойки, Леон решает, что сидеть без дела — слишком скучно, да и если он поможет брату осмотреть окрестности, то они скорее смогут нормально отдохнуть. Надежды на поиск пищи и воды его не покидали. Пару раз шикнув, кусая губу и ругаясь, встаёт, отряхивая задницу.

Размяв плечи, делает осторожные шаги в сторону стойки. Рубец оказывается ручкой, позволяющей открыть подвал. В трактирах часто имелся нижний уровень для хранения алкоголя и еды — всё было выкопано в земле, обтёсано брёвнами, и необходимая температура продолжительное время могла сохранять качество продуктов. Сглотнув вставший поперёк горла ком, откашливается. Превозмогая боль в левой лодыжке, опускается на колени, берясь за верёвку, сделанную в форме ручки.

— Ну, чуть-чуть слепой, подумаешь, ха.

Дёрнув, Леон еле удерживает равновесие. Заело. Давно там никого не было. Обхватив двумя руками, прикладывая все оставшиеся силы. Парень болезненно и громко стонет, когда дверца откидывается, а он отлетает, отбивая локти. Вышло довольно шумно.

— Будь здесь кто, уже давно бы… — парень замолкает на полуслове, слыша снизу странное чваканье. Пугающее и леденящее душу.

Из подвала до него доносятся шарканье ног, кряхтение и бульканье. Страх скользким мерзавцем в одно мгновение заключает Леона в удушающие объятия, погружая в пучину паники. Тело немеет. Он не в состоянии даже двинуться. Всё вокруг замирает, теряясь в серой массе. Красок мира для него в этот миг не существует: только эти три звука — шарканье, кряхтение и бульканье. Это бьёт по ушам, но Леон не может закрыть их. Ему страшно сделать даже такое мелкое движение: он полностью погружён в то, что собирается вылезти из подвала. Он ждёт, когда монстр, спавший там, покажет себя и заберёт его с собой.

— Н-нет…

В голове крутится только одно слово — смерть! Голос дрожит, тело трясётся, лоб покрывается испариной. Зрачки расширены. Слёзы непроизвольно начинают течь градом по щекам: с левой — криво стекая вдоль уродливого шрама.

— П-п-пож-ж-ж…

Он не может в таком состоянии подобрать складного слова, даже чтобы позвать на помощь. Леон всей душой ненавидит себя за невозможность этому сопротивляться.

Шарканье ног становится громче. Почти рядом с ним. Он уже ощущает холодное дыхание у своих побледневших от ужаса щёк, слышит пугающие нашёптывания о скором конце и теряет нить с реальностью.

Монстр, чудовище, заражённый… Леон видит его. Это маленькая девочка лет десяти. Совсем юная. Совсем ребёнок. Длинные зеленоватые волосы по пояс неряшливо свисают с понурых, истощённых плеч. Костлявые, изрезанные руки со стекающей чёрной кровью висят, касаясь тонкими бледными пальцами худосочных, кривых ножек. Местами на теле рваные раны, облепленные грязью, еле прикрываемые серым платьицем по колено. Лицо осунувшееся, а глаза пустые, чёрные, готовые вытечь из глазниц по впалым щекам.

Девочка смотрит на него: всего мгновение, а для него вечность.

Заплаканными глазами глядя на представший перед собой кошмар наяву, о котором раньше не мог даже предположить, Леон не говорит ни слова. Даже не пытается пошевелить губами или как-то спастись.

Всего мгновение, а для него вечность. Девочка в одну секунду, неожиданно, раскрывает чёрную пасть с торчащими передними пожелтевшими зубами. Она срывается с места, намереваясь накинуться на застывшего парня и оторвать кусок живой плоти…

Время возвращает свой ход. Подняв руки, опускаясь на спину, Леон прикрывает глаза, отворачиваясь. Уже готовый к худшему, слышит выстрел, просвистевший над головой.

Деймон...

Тяжело дыша, стоя в боевой позиции, Деймон, увидев всю картину, наставил винтовку и спустил крючок. У него не было сомнений: или выстрелить в заражённого ребенка, или умереть от его рук. Он выбрал первое. Без задних мыслей или уколов совести. Сделал выбор, чтобы спасти своего Леона. Чтобы спасти в очередной раз.

Дёрнувшись, скрючив в неестественной позе руки, заламывая пальцы, заражённая с пробитой головой падает в подвал. Следом слышится глухой удар.

Опустив дуло винтовки, Деймон срывается с места. Подлетев к брату, кладёт рядом оружие. Сев на колени, обхватывая подрагивающие от всхлипов плечи. Прижав к груди натянутое, как тетива, тело, начинает нашёптывать успокаивающие слова: не переживай, всё хорошо, я рядом. Поглаживая по спине, он даёт Леону возможность прийти в себя.

Будто не осознавая ситуации, Леон резко дёргается, пытаясь вырваться. Ещё пара успокаивающих слов, крепкие захваты на плечах, и он тихо утыкается в его грудь, продолжая шмыгать. Обняв в ответ, сжимает мятую грязную кофту.

— Прости… я…

— Молчи.

— Но я…

— Молчи.

Шумно сглотнув, Леон отстраняется.

— Нормально?

Кротко кивнув, он отворачивается, подолом футболки вытирая щёки и глаза, высмаркиваясь. Сочувственно окинув его взглядом, Деймон опускает голову, зачёсывая пятернёй волосы. Тяжело выдохнув, проводит ладонью по шее, заламывая её с характерным хрустом. От этого звука Леона передёргивает. Деймон, усмехнувшись, берёт винтовку, вставая: осмотр территории ещё не был до конца завершён. По крайней мере, ему предстояло спуститься в подвал.