Поллианна вырастает

— И правильно сделаешь, — одобрил доктор.

На следующий день Поллианне обо всём рассказали. Это произошло так.

— Милая, — начала тётя, когда утром они остались вдвоём, — как бы тебе понравилось провести следующую зиму в Бостоне?

— С вами?

— Нет. Я решила поехать с твоим дядей в Германию. Но миссис Кэрью, близкая подруга доктора Эймса, пригласила тебя пожить у неё зимой. Думаю, я тебя отпущу.

Лицо Поллианны помрачнело.

— Но в Бостоне не будет ни Джимми, ни мистера Пендлтона, ни миссис Сноу, ни вообще никого знакомого, тётя Полли.

— Не будет, милая. Но когда ты приехала сюда, у тебя тоже никого из них не было — пока ты с ними не познакомилась.

Поллианна вдруг улыбнулась.

— И правда, тётя Полли! Значит, в Бостоне тоже ждут меня какие-нибудь Джимми, мистеры Пендлтоны и миссис Сноу, с которыми я ещё не знакома?

— Да, милая.

— Тогда я могу этому радоваться. Знаете, тётя Полли, по-моему, вы теперь играете в игру в радость лучше меня. Мне и в голову не пришло, что там меня ждут люди, с которыми я ещё не знакома. А их ведь так много! Я даже видела некоторых, когда была там два года назад с миссис Грей. Помните, по дороге сюда с Запада мы провели в Бостоне целых два часа.

— На вокзале был один мужчина — просто чудесный! Он показал мне, где можно попить воды. Как вы думаете, он и сейчас там? Я бы хотела с ним познакомиться. Ещё там была милая дама с маленькой девочкой. Они живут в Бостоне, сами сказали. Девочку звали Сьюзи Смит. Может быть, я смогу их найти. Как вы думаете? А ещё был мальчик и другая дама с младенцем — только они жили в Гонолулу, так что теперь я их в Бостоне вряд ли найду. Но уж миссис Кэрью-то там точно будет. Кто она, тётя Полли? Наша родственница?

— Ах, Поллианна! — воскликнула миссис Чилтон, смеясь и чуть не впадая в отчаяние. — Как поспеть за твоими словами, не говоря уже о мыслях, если они за две секунды успевают слетать в Гонолулу и обратно! Нет, миссис Кэрью нам не родственница. Она сестра Деллы Уэтерби. Ты помнишь мисс Уэтерби из санатория?

Поллианна захлопала в ладоши.

— Её сестра? Сестра мисс Уэтерби? О, тогда она наверняка будет чудесная! Мисс Уэтерби была чудесная. Я её любила. Когда она улыбалась, вокруг глаз и рта у неё появлялись маленькие морщинки, а какие замечательные истории она рассказывала! Только она ухаживала за мной всего два месяца: она начала работать в санатории незадолго до моего отъезда. Сначала мне было жаль, что она не была со мной всё время, а потом я обрадовалась. Ведь если бы она была со мной всё время, прощаться с ней было бы ещё труднее. А теперь будет так, будто она снова со мной, потому что я буду жить у её сестры.

Миссис Чилтон глубоко вдохнула и прикусила губу.

— Но, милая Поллианна, не жди, что они будут совсем одинаковыми, — осторожно сказала она.

— Но ведь они сёстры, тётя Полли, — возразила девочка, широко раскрыв глаза. — А я думала, сёстры всегда похожи. В Обществе помощи у нас было две пары сестёр. В одной паре они были близнецами и так походили друг на друга, что никто не мог понять, где миссис Пек, а где миссис Джонс. Потом у миссис Джонс на носу выросла бородавка, и мы, конечно, стали их различать: первым делом смотрели, есть ли бородавка. Я так ей и сказала однажды, когда она пожаловалась, что люди называют её миссис Пек. Сказала, что если бы они, как я, смотрели на бородавку, то сразу бы её узнавали. Но она рассердилась — то есть осталась недовольна, — и, боюсь, ей не понравились мои слова. Хотя я не понимаю почему: по-моему, она должна была радоваться, что теперь их можно различить. Особенно потому, что она была председательницей и не любила, когда с ней не обходились как с председательницей: не давали лучшего места, не представляли гостям и не оказывали особого внимания на церковных ужинах. Но она не радовалась. А потом я слышала, как миссис Уайт говорила миссис Роусон, что миссис Джонс перепробовала всё, что могла придумать, лишь бы избавиться от бородавки. Даже пыталась насыпать соли птице на хвост. Только я не понимаю, как это могло помочь. Тётя Полли, если насыпать птице соли на хвост, бородавки у людей на носу и правда проходят?

— Конечно нет, дитя моё! Стоит тебе разговориться, Поллианна, и тебя уже не остановить, особенно если речь зайдёт об Обществе помощи!

— Правда, тётя Полли? — огорчённо спросила девочка. — Вам это досаждает? Я ведь не хочу вам досаждать, честное слово. Но если я слишком много говорю об Обществе помощи, вы можете немножко порадоваться: когда я о нём вспоминаю, я непременно думаю, как рада, что больше не живу на его попечении, а у меня есть своя собственная тётя. Вы ведь можете этому порадоваться, правда, тётя Полли?

— Да, да, дорогая, конечно могу, конечно могу, — со смехом ответила миссис Чилтон и поднялась, чтобы выйти из комнаты. И вдруг ей стало стыдно оттого, что бесконечная радость Поллианны порой всё ещё вызывала у неё прежнее раздражение.

В следующие несколько дней письма о том, как Поллианна проведёт зиму в Бостоне, летали туда и обратно, а сама она готовилась к отъезду: ходила прощаться с друзьями в Белдингсвилле.

Теперь в маленьком вермонтском городке Поллианну знали все, и почти все играли вместе с ней в игру в радость. Те немногие, кто не играл, тоже прекрасно знали, что это за игра. Поллианна ходила из дома в дом и сообщала, что проведёт зиму в Бостоне. В ответ повсюду раздавались громкие сетования и возражения — от кухни тёти Полли, где хлопотала Нэнси, до большого дома на холме, где жил Джон Пендлтон.

Нэнси всем, кроме своей хозяйки, без обиняков заявляла, что поездка в Бостон — сущая глупость. Она бы с радостью забрала барышню Поллианну к себе в Корнерс, да ещё как забрала бы! А миссис Полли пусть ехала бы в Германию, раз уж ей так хочется.

На холме Джон Пендлтон говорил почти то же самое, только не стеснялся высказывать это самой миссис Чилтон. А Джимми, двенадцатилетний мальчик, которого Джон Пендлтон взял к себе по просьбе Поллианны, а теперь усыновил уже по собственному желанию, и вовсе возмутился и не скрывал этого.

— Ты же только приехала, — упрекнул он Поллианну тоном, каким мальчишки обычно стараются скрыть, что у них есть сердце.

— Как это только? Я здесь с конца марта. И потом, я ведь не навсегда уезжаю. Только на эту зиму.

— А мне всё равно. Тебя почти целый год не было. Если бы я знал, что ты опять сразу уедешь, ни за что бы не помогал встречать тебя с ихними флагами, оркестрами и всем прочим, когда ты с санатория приехала.

— Джимми Бин! — воскликнула Поллианна, поражённая его словами. Потом, задетая за живое, она добавила с некоторым превосходством: — Я тебя вовсе не просила встречать меня с оркестрами и всем прочим. И ты допустил две ошибки: надо говорить «с их флагами», а не «с ихними»; и «из санатория», а не «с санатория». Во всяком случае, второе звучит неправильно.

— Ну и что? Кому какое дело?

Поллианна взглянула на него ещё строже.

— Тебе самому было дело! Летом ты просил меня поправлять тебя, когда говоришь неправильно, потому что мистер Пендлтон старался научить тебя говорить как следует.

— А вот если бы ты росла в приюте, где никому до тебя дела не было, а не среди целой толпы старух, которым больше заняться нечем, кроме как учить тебя правильно говорить, может, и сама бы говорила «ихними» и ещё куда как похуже, Поллианна Уиттиер!

— Джимми Бин! — вспыхнула Поллианна. — Женщины из Общества помощи вовсе не были старухами! Ну, разве что некоторые, и то не такими уж старыми, — поспешно поправилась она: привычка говорить правду и быть точной взяла верх над гневом. — И…

— А я больше не Джимми Бин, — перебил мальчик и вскинул подбородок.

— Не Джимми?.. Но, Джимми Би… Что ты хочешь сказать? — потребовала объяснения Поллианна.

— Меня усыновили. По закону. Он говорит, что давно собирался, только всё руки не доходили. А теперь оформил. Меня будут звать Джимми Пендлтон, а его я должен называть дядей Джоном. Только я ещё не привыкши… не привык, то есть. Поэтому почти его так и не называю.

Мальчик всё ещё говорил сердито и обиженно, но с лица Поллианны уже исчезло всякое недовольство. Она радостно захлопала в ладоши.

— Как замечательно! Теперь у тебя и правда есть родные — люди, которым ты дорог. И тебе больше никогда не придётся объяснять, что вы не родные по крови: теперь у вас одна фамилия. Как же я рада, рада, рада!

Мальчик вдруг встал с каменной ограды, на которой они сидели, и отошёл. Щёки у него горели, глаза щипало от слёз. Всем этим огромным счастьем он был обязан Поллианне — он это знал. А ведь только что наговорил ей…

Он сердито пнул камешек, потом ещё один и ещё. Ему казалось, что горячие слёзы вот-вот покатятся по щекам, как бы он ни старался их сдержать. Он пнул ещё один камешек, потом другой, а третий поднял и швырнул изо всей силы. Через минуту он вернулся к Поллианне, которая всё ещё сидела на ограде.

— Спорим, я добегу до той сосны раньше тебя? — небрежно бросил он.

— Спорим, не добежишь! — крикнула Поллианна, слезая с ограды.

Но наперегонки они так и не побежали: Поллианна вовремя вспомнила, что быстро бегать ей пока запрещено. Впрочем, для Джимми это уже не имело значения. Щёки у него больше не горели, слёзы не подступали к глазам. Он снова стал самим собой.

Глава третья. Доза Поллианны

Чем ближе было восьмое сентября, день приезда Поллианны, тем сильнее миссис Рут Кэрью нервничала и злилась на себя. Она говорила, что пожалела о своём обещании принять девочку всего один раз — и с той минуты не переставала жалеть. Не прошло и суток, как она написала сестре и потребовала освободить её от обещания. Но Делла ответила, что уже слишком поздно: и она, и доктор Эймс успели написать Чилтонам.

Вскоре пришло ещё одно письмо от Деллы: миссис Чилтон согласилась и через несколько дней приедет в Бостон, чтобы уладить вопросы со школой и всё остальное. Ничего не оставалось, кроме как дать событиям идти своим чередом. Миссис Кэрью это понимала и смирилась с неизбежным, хотя и неохотно. Правда, когда Делла и миссис Чилтон приехали, она старалась держаться с ними любезно. Но она была очень рада, что у миссис Чилтон нашлось мало времени: её визит оказался коротким и целиком занятым делами.

Пожалуй, хорошо, что Поллианна должна была приехать не позже восьмого сентября. Время не помогало миссис Кэрью свыкнуться с мыслью о новой обитательнице дома. Наоборот, её всё сильнее злило то, что она называла «нелепой уступкой безумной затее Деллы».

Делла прекрасно видела, в каком настроении пребывает сестра. Внешне она держалась уверенно, но в душе боялась, чем всё обернётся. И всё же Делла верила в Поллианну. Именно поэтому она решилась на смелый шаг: оставить девочку с самого начала бороться одной, без всякой помощи. Делла устроила так, чтобы миссис Кэрью встретила их на вокзале, а едва они поздоровались и познакомились, поспешно сослалась на назначенную встречу и ушла. Миссис Кэрью едва успела разглядеть свою новую подопечную, как уже осталась с ней наедине.

— Но Делла, Делла, так нельзя… Я не могу… — встревоженно крикнула она вслед уходившей сестре.

Но Делла, даже если услышала, не обратила внимания. Миссис Кэрью, явно раздосадованная, повернулась к девочке.

— Как жаль! Она ведь не услышала, правда? — сказала Поллианна, тоже с сожалением глядя вслед Делле. — А мне совсем не хотелось, чтобы она уже уходила. Зато у меня есть вы, правда? Вот этому я могу радоваться.

— Да, у тебя есть я, а у меня — ты, — не слишком приветливо ответила миссис Кэрью. — Пойдём, нам сюда. — Она указала направо.

Поллианна послушно засеменила рядом с ней через огромный вокзал, но несколько раз с тревогой взглянула на её неулыбчивое лицо. Наконец она нерешительно заговорила:

— Наверное, вы думали, что я буду красивая, — огорчённо предположила она.

— К-красивая? — переспросила миссис Кэрью.

— Да. С кудряшками и всё такое. Вы ведь, конечно, гадали, как я выгляжу, совсем как я — про вас. Только я знала, что вы будете красивой и милой, потому что у вас такая сестра. Мне было на кого смотреть, а вам — нет. А я, конечно, некрасивая из-за веснушек. И совсем неприятно, когда ждёшь красивую девочку, а приезжает такая, как я, и…

— Глупости, дитя моё! — довольно резко прервала её миссис Кэрью. — Сейчас позаботимся о твоём сундуке и поедем домой. Я надеялась, что сестра поедет с нами, но она, видно, не сочла нужным остаться — даже на одну ночь.

Поллианна улыбнулась и кивнула.

— Знаю. Но, наверное, она не могла. Кому-нибудь понадобилась, должно быть. В санатории она всё время кому-нибудь нужна. Это, конечно, хлопотно, когда ты всем постоянно нужен, правда? Часто ведь тогда у тебя совсем не остаётся времени для себя. Но и этому можно немножко радоваться: приятно же знать, что ты кому-то нужен, правда?

Миссис Кэрью не ответила. Возможно, потому, что впервые в жизни задумалась: есть ли на свете хоть кто-нибудь, кому она по-настоящему нужна? Не то чтобы ей хотелось быть кому-то нужной, сердито сказала она себе, тут же одёрнула себя и нахмурилась, глядя на девочку.

Поллианна не заметила её хмурого взгляда. Она смотрела на спешащие мимо толпы.

— Ох, сколько народу! — радостно говорила она. — Даже больше, чем в прошлый раз, когда я здесь была. Только никого из тех, кого видела тогда, я пока не встретила, хотя всюду их высматривала. Правда, та дама и её малыш жили в Гонолулу, так что они вряд ли сейчас здесь. Но была ещё девочка, Сьюзи Смит, она живёт прямо тут, в Бостоне. Может, вы её знаете? Вы знаете Сьюзи Смит?

— Нет, Сьюзи Смит я не знаю, — сухо ответила миссис Кэрью.

— Не знаете? Она ужасно милая. И красивая — у неё чёрные кудри, такие, какие будут у меня, когда я попаду на небеса. Ну ничего, может, я её найду и познакомлю вас. Ой, какой чудесный автомобиль! Мы в нём поедем? — воскликнула Поллианна, когда они остановились перед роскошным лимузином. Шофёр в ливрее держал его дверцу открытой.

Шофёр попытался скрыть улыбку, но не сумел. Миссис Кэрью ответила усталым голосом человека, для которого поездка была лишь способом добраться из одного утомительного места в другое, вероятно, ничуть не менее утомительное.

— Да, в нём. Домой, Перкинс, — добавила она, обращаясь к почтительно ожидавшему шофёру.

— Ой, он ваш? — спросила Поллианна, догадавшись об этом по тому, как держалась миссис Кэрью. — Как чудесно! Значит, вы богатая — очень, то есть чрезвычайно богатая! Богаче тех, у кого просто во всех комнатах ковры и по воскресеньям бывает мороженое, как у Уайтов. Миссис Уайт ведь из нашего Общества помощи, знаете. То есть это она из Общества помощи, а не все Уайты. Раньше я думала, что они богатые, но теперь знаю: у по-настоящему богатых есть бриллиантовые кольца, служанки, котиковые шубы, шёлковые и бархатные платья на каждый день и автомобиль. У вас всё это есть?

— Д-да, пожалуй, есть, — признала миссис Кэрью с едва заметной улыбкой.

— Значит, вы, конечно, богатая, — со знанием дела кивнула Поллианна. — У моей тёти Полли всё это тоже есть, только автомобиль у неё — лошадь. Ох, как же я люблю ездить на таких штуках! — Она радостно подпрыгнула на сиденье. — Раньше мне ни разу не доводилось, если не считать того автомобиля, который меня переехал. Когда меня вытащили из-под него, меня положили внутрь, но я, конечно, ничего не знала и не могла порадоваться поездке. С тех пор я ни в одном автомобиле не сидела. Тётя Полли их не любит. А дядя Том любит и хочет себе такой купить. Говорит, для работы ему необходим автомобиль. Он ведь доктор, знаете, а у всех остальных докторов в городе автомобили уже есть. Не знаю, чем дело кончится. Тётя Полли очень из-за этого волнуется. Видите ли, она хочет, чтобы дядя Том получил то, чего хочет, только хочет, чтобы он хотел именно того, чего она хочет для него. Понимаете?

Миссис Кэрью вдруг рассмеялась.

— Да, дорогая, кажется, понимаю, — ответила она с невинным видом, хотя в глазах у неё всё ещё светился непривычный озорной блеск.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо вздохнула Поллианна. — Я так и думала, что вы поймёте. Хотя, когда я это сказала, получилось немного запутанно. А ещё тётя Полли говорит, что не так уж возражала бы против автомобиля, если бы он был единственным на всём свете: тогда никто другой не мог бы в неё врезаться. Но… Ой, сколько домов! — прервала себя Поллианна и изумлённо огляделась. — Они что, никогда не кончаются? Хотя домов, конечно, должно быть много, чтобы всем тем людям, которых я видела на вокзале, было где жить. И этим, что на улицах, тоже. А где людей больше, там и познакомиться можно со многими. Я люблю людей. А вы?

— Любишь людей?

— Да, просто людей. Кого угодно. Всех.

— Нет, Поллианна, не могу сказать, что люблю, — холодно ответила миссис Кэрью, нахмурив брови.

В глазах миссис Кэрью погасла искорка. Теперь она смотрела на Поллианну с недоверием. «Ну вот, — думала она, — сейчас начнётся первая проповедь о том, что я обязана общаться с людьми. Совсем на манер сестрицы Деллы!»

— А вы не любите людей? Ой, а я люблю, — вздохнула Поллианна. — Они все такие хорошие и такие разные! А здесь их, наверное, ужасно много — хороших и разных. Вы не представляете, как я уже рада, что приехала! Я, правда, заранее знала, что обрадуюсь, как только выяснилось, что вы — именно вы. То есть сестра мисс Уэтерби. Я так люблю мисс Уэтерби, что сразу поняла: и вас полюблю. Ведь сёстры, конечно, похожи друг на друга, даже если они не близнецы, как миссис Джонс и миссис Пек. Хотя те тоже не совсем похожи — из-за бородавки. Но вы, наверное, не понимаете, о чём я. Сейчас расскажу.

Так миссис Кэрью, приготовившаяся выслушать наставление о том, как следует вести себя с людьми, к своему удивлению и некоторому смущению услышала историю о бородавке на носу миссис Пек, участницы Общества помощи.

К концу рассказа лимузин свернул на Коммонуэлс-авеню. Поллианна тут же принялась восхищаться красотой улицы: посередине у неё тянулась «такая чудесная, большая и длинная лужайка — от начала до самого конца». После всех узеньких улочек, сказала она, эта казалась ещё красивее.

— Наверное, всем хочется здесь жить! — восторженно добавила она.

— Вполне возможно. Только вряд ли это осуществимо, — отозвалась миссис Кэрью, приподняв брови.

Поллианна решила, что миссис Кэрью огорчена тем, что её дом стоит не на прекрасной авеню, и поспешила загладить неловкость.

— Ну да, конечно, — согласилась она. — Я вовсе не хотела сказать, что узкие улицы хоть чем-то хуже. Может, они даже лучше: можно радоваться, что, если захочешь одолжить у соседей напротив яиц или соды, далеко идти не придётся, и… Ой, так вы здесь живёте? — перебила она сама себя, когда машина остановилась перед внушительным входом в дом Кэрью. — Вы здесь живёте, миссис Кэрью?

— Ну разумеется, здесь, — ответила та с лёгким раздражением.

— Как же вы, наверное, рады, рады жить в таком чудесном месте! — воскликнула девочка, выскакивая на тротуар и с любопытством оглядываясь. — Правда, рады?

Миссис Кэрью не ответила. Нахмурившись, она вышла из лимузина. На её губах не было и тени улыбки.

Уже во второй раз за пять минут Поллианна поспешила исправить свою оплошность.

— Конечно, я не про такую радость, когда гордишься, а это грех, — объяснила она, тревожно вглядываясь в лицо миссис Кэрью. — Может, вы подумали именно так? Тётя Полли тоже иногда так думала. Я не про то, что радуешься, потому что у тебя есть что-то, чего нет у других. А про то, когда просто… просто хочется кричать, вопить и хлопать дверьми, понимаете? Даже если так вести себя неприлично! — закончила она, подпрыгивая на носках.

Шофёр поспешно отвернулся и занялся автомобилем. Миссис Кэрью, всё такая же хмурая, с лицом без улыбки, повела девочку вверх по широким каменным ступеням.

— Идём, Поллианна, — только и сказала она отрывисто.

Пять дней спустя Делла Уэтерби получила письмо от сестры и с нетерпением вскрыла конверт. Это было первое письмо после приезда Поллианны в Бостон.

«Дорогая сестра, — писала миссис Кэрью. — Делла, ради всего святого, почему ты хоть немного не подготовила меня к встрече с ребёнком, которого так настойчиво просила взять к себе? Я уже почти схожу с ума — и просто не могу отослать её обратно. Трижды я пыталась это сделать, но всякий раз, прежде чем я успевала выговорить хоть слово, она начинала рассказывать, как чудесно проводит время, как рада, что приехала, и как я добра, что разрешила ей пожить у меня, пока тётя Полли в Германии. Скажи на милость, как после этого повернуться к ней и заявить: „Будь добра, поезжай домой, ты мне здесь не нужна“? Самое нелепое, что ей, кажется, даже в голову не приходило, что я не хочу видеть её у себя. И внушить ей это у меня тоже не получается.

«Конечно, если она примется читать мне проповеди и велеть перечислять всё, за что я должна быть благодарна, я её отошлю. Я сразу сказала тебе, что этого не потерплю. И не потерплю. Два или три раза мне казалось, что она вот-вот начнёт — проповедовать, я имею в виду, — но пока всё неизменно заканчивалось какой-нибудь нелепой историей про её женщин из Общества помощи. Проповедь так и не начинается — к её счастью, если она хочет остаться.

«Но, Делла, выносить её совершенно невозможно. Послушай только. Прежде всего, дом привёл её в неописуемый восторг. В первый же день она упросила меня открыть все комнаты и не успокоилась, пока во всём доме не подняли оконные шторы: ей хотелось „увидеть все эти чудесные вещи“. По её словам, они даже лучше, чем у мистера Джона Пендлтона. Кто это такой, не знаю; кажется, кто-то из Белдингсвилла. Во всяком случае, к Обществу помощи он не принадлежит. Это я уже выяснила.

«И словно ей мало было гонять меня из комнаты в комнату, будто я веду экскурсию, она обнаружила белое атласное вечернее платье, которое я не надевала много лет, и принялась умолять меня надеть его. И я надела. Почему — ума не приложу. Разве что в её руках я оказалась совершенно беспомощна.

«Но это было только начало. Потом она попросила показать ей всё, что у меня есть. Она так смешно рассказывала о бочках с вещами от миссионерского общества, из которых прежде брала себе одежду, что я не могла удержаться от смеха. Хотя мне почти хотелось плакать при мысли, какие убогие вещи приходилось носить бедному ребёнку. Разумеется, после платьев дело дошло до драгоценностей. Она пришла в такой восторг от двух или трёх моих колец, что я по глупости открыла сейф — просто хотела посмотреть, как у неё глаза округлятся. Делла, я думала, девочка сойдёт с ума. Она надела на меня все мои кольца, броши, браслеты и ожерелья до единого, а когда узнала, что такое две бриллиантовые диадемы, настояла, чтобы и их прикрепили мне к волосам. И вот сижу я, увешанная жемчугом, бриллиантами и изумрудами, и чувствую себя языческой богиней в индуистском храме. Особенно когда этот несносный ребёнок принялся кружить вокруг меня, хлопать в ладоши и распевать: „Ой, как красиво, как красиво! Вот бы подвесить вас на ниточке у окна — из вас получилась бы чудесная призма!“

«Я уже собиралась спросить, что, ради всего святого, это значит, как вдруг она опустилась на пол посреди комнаты и заплакала. И как ты думаешь, отчего? От радости, что у неё есть глаза и она может видеть! Ну что ты на это скажешь?

«И это, конечно, ещё не всё. Это только начало. Поллианна здесь всего четыре дня, и каждый из них она заполнила собой до краёв. Среди её друзей уже числятся сборщик золы, полицейский, который обходит свой участок, и мальчик, разносящий газеты, не говоря обо всей моей прислуге. Она словно околдовала их всех до единого. Но, пожалуйста, не думай, что меня она тоже околдовала. Это не так. Я бы немедленно отправила девочку обратно к тебе, если бы не обещала оставить её у себя на эту зиму. А что до надежды, будто она поможет мне забыть Джейми и моё большое горе, — это невозможно. Из-за неё я лишь острее чувствую свою потерю: ведь рядом со мной она, а не он. Но, как я уже сказала, я оставлю её у себя — пока она не начнёт проповедовать. Тогда отправлю обратно к тебе. Пока, впрочем, она ещё не проповедовала.

«Любящая тебя, хоть и совершенно потерявшая голову,

«Рут».

— «Ещё не проповедовала», как же! — усмехнулась про себя Делла Уэтерби, складывая густо исписанные листки сестриного письма. — Ах, Рут, Рут! А ведь ты сама признаёшь, что открыла все комнаты, подняла все шторы, нарядилась в атлас и драгоценности, — а Поллианна у тебя ещё и недели не прожила. Но она не проповедовала. Ну конечно, не проповедовала!

Глава четвёртая

Игра в радость и миссис Кэрью

Бостон был для Поллианны внове. И для той части Бостона, которой посчастливилось с ней познакомиться, Поллианна тоже оказалась внове.

Поллианна говорила, что Бостон ей нравится, только вот жаль, что он такой огромный.

— Понимаете, — серьёзно объясняла она миссис Кэрью на следующий день после приезда, — мне хочется увидеть и узнать его весь, а я не могу. Это как со зваными обедами у тёти Полли: там столько всего можно съесть… то есть увидеть… что в конце концов ничего не ешь… то есть не видишь… потому что всё время выбираешь, что бы съесть… то есть увидеть.