Останься на тридцать дней

Элина Ровель

Останься на тридцать дней

Глава 1. Ключ от закрытого дома

Когда Вера приехала за отцовскими чертежами, в гостинице уже снимали стены.

По крайней мере, так ей показалось с порога. Мужчина в пыльной футболке держал перед собой прямоугольный лист, за которым открывались кирпич, провод и тёмная полость. Второй складывал обломки в мешок. От каждого движения по холлу расходился запах старой штукатурки — тот самый, который отец приносил домой на волосах и воротнике.

— Подождите, — сказала Вера.

Рабочий оглянулся, не опуская листа.

— У вас здесь лепнина. Под обшивкой. Не тяните на себя.

Она поставила сумку у двери, но дальше жёлтой ленты не пошла. Мужчина удерживал тяжёлую плиту на весу и смотрел на неё с тем терпением, которого хватает примерно на пять секунд.

— Сзади крепление осталось, — пояснила она. — Слева, вверху.

Второй рабочий подсветил фонариком щель.

— Есть. Вить, постой.

Лист поставили на ребро. В освободившемся проёме Вера увидела белый изгиб крыла. Ниже шла ветка, местами повреждённая, но ещё различимая. В детстве ей казалось, что птицы поддерживают лестницу спинами.

Она успела подумать, что отец был бы рад, и тут же рассердилась на себя. Уже пять лет он ничему не радовался и ничего не мог сказать. Вера всё равно продолжала мысленно показывать ему свою работу.

— Вы к кому? — спросил рабочий.

— К Тамаре Ильиничне.

— Тогда подождите её у входа, пожалуйста.

— Я уже жду.

Из коридора справа вышел мужчина с планшетом. Высокий, в тёмной куртке, без галстука; на ботинках была та же белая пыль, что у рабочих. Он посмотрел сначала на снятый лист, потом на Веру.

— Что случилось?

— Девушка говорит, снимать нельзя.

— Я сказала не тянуть, — поправила она. — Это разные вещи.

Мужчина подошёл к ограждению. В отличие от неё, он не пытался сразу рассмотреть птицу. Проверил, устойчиво ли стоит плита, дождался, пока рабочий отойдёт, и только тогда повернулся.

— Здесь обследование. Вскрываем позднюю облицовку. Кто вас пустил?

— Дверь была открыта.

— Я заметил.

На лестнице застучали быстрые шаги.

— Верочка! Господи, я же сказала к десяти.

Тамара Ильинична появилась с картонной коробкой, прижатой к животу. Вера бросилась было помогать, но та остановила её коротким движением подбородка: справлюсь. Так же она когда-то отгоняла от стойки подвыпивших гостей — спокойно и без расчёта на повторение.

— Сейчас десять, — сказала Вера.

— Уже? — Тамара посмотрела на часы. — Вот ведь.

Она поставила коробку на стол, где раньше лежала книга отзывов. Одну из ручек коробки укреплял серый скотч. На крышке отцовским почерком было написано: «Ласточка. Веранда. Варианты».

— Это ваша? — мужчина кивнул на Веру.

— Это Вера Павловна Соколова. Архитектор. Я вам говорила.

— Про дочь Павла Сергеевича?

— Про архитектора, — ответила Вера.

Вышло резче, чем она хотела. Дорога из Москвы заняла пять часов, кофе на заправке оказался сладким, хотя она просила без сахара, а теперь этот человек смотрел на неё как на родственницу, пришедшую забрать цветок с подоконника.

Он положил планшет на стол.

— Александр Воронцов. Дочь архитектора тоже может быть архитектором. Я не спорю.

Тамара Ильинична шумно выдохнула, как будто этот ответ позволил ей заняться чем-то более срочным.

— Я чайник поставлю. Тут не наступайте, шнур.

Она ушла, оставив их по разные стороны коробки.

Вера знала фамилию. Тамара произнесла её по телефону дважды, и оба раза так, как говорят о человеке, от которого ждут неприятностей, но пока не решили каких. Новый хозяин. Купил с партнёром. Хочет всё переделать. Приезжай, пока бумаги не потеряли.

— Покажете, что собираетесь вскрывать? — спросила Вера.

— Вы приехали за документами.

— Они могут пригодиться для обследования.

Воронцов посмотрел на коробку. Потом разблокировал планшет и развернул к ней план.

Она придвинула очки, которые успела убрать на макушку, и увеличила изображение двумя пальцами.

— Это инвентаризация две тысячи восьмого года?

— Последняя из тех, что нам передали.

— Здесь зашита лестничная ниша. И её же обозначили сплошной стеной. А под ней…

— Декоративное ограждение, — закончил он. — Мы видим.

— Вы видите кусок. Оно идёт до площадки второго этажа. Если снимать обшивку в порядке, который у вас отмечен, верхние крепления потянут за собой старый декор.

Рабочий с фонариком слушал уже открыто.

— Там пустота дальше, да, — сказал он. — Я ещё вчера щупал.

Воронцов не ответил сразу. Пролистал документ, нашёл номер и позвонил.

— Денис, подойди к главной лестнице. Тут вопрос по поздней обшивке. Да, сейчас.

Вера убрала руку от планшета. Ей хотелось услышать немедленное признание ошибки, и это желание было неприятно знакомым. Когда-то она могла потратить целое совещание, добиваясь одного «вы правы», вместо того чтобы объяснить, что нужно сделать дальше.

Она откинула крышку коробки.

Папки лежали аккуратно, торцами вверх. На одной сохранилась жёлтая наклейка с её детским рисунком: дом, солнце и человек настолько длинный, что голова не помещалась на листе. Отец никогда не снимал эту наклейку. Вера коснулась пальцем края, где клей потемнел от времени.

— У вас есть старые фотографии? — спросил Воронцов.

— Должны быть.

— Не только веранды. Холла.

Она вынула конверт. На первом снимке стояла сама — лет восьми, с двумя короткими косичками, в шерстяных колготках, съехавших складками к ботинкам. Отец держал её за плечи. За их спинами поднималась лестница, ещё без дешёвых пластиковых панелей.

Вера перевернула снимок, прежде чем успела решить, хочет ли его показывать.

— Вот. Начало двухтысячных.

Воронцов взял фотографию за самый угол. Она почему-то заметила это движение.

Подошёл инженер — плотный, седоватый, с маленьким фонарём на ремне. Вера объяснила всё сначала, уже без раздражения. Он выслушал, заглянул в щель, попросил у рабочего отвёртку и несколько минут разговаривал только с ним. Ни Вера, ни Воронцов в этот разговор не вмешивались.

— Эту часть пока не трогаем, — сказал инженер наконец. — Нужно иначе заходить. Я добавлю схему. Хорошо, что не успели снять верх.

— Успели бы, если бы не девушка, — заметил рабочий.

Вера почувствовала, как глупо отозвалось в груди это простое подтверждение.

— Вера Павловна, — сказал Воронцов рабочему. И ей: — Фотографию можно отсканировать?

Она кивнула.

Тамара принесла три чашки на старом подносе. Одна была с надписью «Лучшему администратору», две — одинаковые белые, с едва заметной полосой у края. Вера помнила такие чашки в столовой. В них подавали жидкий какао, а по большим праздникам — мороженое.

— Вы надолго? — спросил Александр.

— До завтра.

— Тогда сегодня во сколько сможете поговорить?

— О чём?

Он вернул фотографию в конверт.

— О том, что здесь можно оставить. И сколько это будет стоить.

Слово «стоить» вернуло Веру в холл с мешками для мусора и жёлтой лентой. За окнами проехал рейсовый автобус. Стекло дрогнуло в раме.

— Смотря что вы хотите получить, — сказала она.

— Работающую гостиницу. Или честный ответ, почему её здесь больше не будет.

Тамара Ильинична перестала размешивать чай.

Вера посмотрела на коробку. Её можно было закрыть, отвезти матери, а завтра сесть в поезд. В Москве ждали два объекта, Кира, привычные магазины возле дома. Там не нужно было объяснять, что птицы под лестницей что-то держат, даже если на самом деле ничего не держат.

— Завтра утром, — ответила она. — Сегодня мне нужны ваши исходные документы.

Воронцов взял телефон.

— Куда отправить?

Она продиктовала рабочую почту. Он повторил адрес, и Вера впервые услышала, как её имя звучит в его голосе без вопроса о том, кто она такая.

Глава 2. Квартира, в которой всё иначе

Мать открыла дверь с кусочком малярной ленты на рукаве.

— Только не прислоняй коробку к стене, — сказала она вместо приветствия. — Там ещё не высохло.

Вера остановилась на пороге. Коробка с отцовскими папками съезжала с чемодана, ремень сумки давил на плечо. Всё утро она представляла, как поставит вещи в прихожей, обнимет мать и наконец перестанет куда-то ехать. Теперь выяснялось, что поставить вещи негде.

У стены стояли две табуретки, застеленные газетами. Между ними лежала снятая дверца шкафа. Зеркало завесили старой простынёй, а знакомый коричневый комод стал серым.

— Ты ремонт делаешь?

— Комод крашу. Ремонт — это когда потом месяц убирают.

Марина Сергеевна забрала у неё сумку, поставила на кухне и вернулась обнимать. От неё пахло мылом, краской и чем-то горячим, с луком. Вера уткнулась ей в плечо, стараясь не задеть ленту щекой.

— Ты бы сказала. Я помогла бы.

— Вот сейчас и поможешь. Дверцу надо будет перевернуть. Есть будешь?

— Буду.

— Тогда мой руки.

Мать ушла к плите. Вера протиснулась мимо табуреток и понесла коробку в свою комнату.

Первым делом она увидела стол. Он стоял у другой стены. На месте её старого кресла помещалась швейная машинка в белом чехле, а над ней висела узкая полка с коробочками. Книжный стеллаж остался прежним, но на двух средних полках появились отрезы ткани. Сложенные аккуратными прямоугольниками, они смотрелись так, будто жили здесь всегда.

Вера поставила коробку на пол и подошла к окну. На подоконнике сушились кисти. За стеклом по-прежнему был двор с ржавой качелей, только вместо большой берёзы выросло ничем не заполненное место.

— Берёзу убрали?

— В июне, — отозвалась мать. — Она на провода падала.

— Я не знала.

— Я тебе говорила. Ты тогда была на объекте, у вас там что-то залили.

Вера вспомнила тот разговор: телефон у уха, чужая вода на новом паркете, заказчик, который ходил за ней из комнаты в комнату. Мать рассказывала про дерево, а она отвечала «угу», не представляя ни дерева, ни двора.

На столе лежал лист с выкройкой рукава. Вера приподняла угол, чтобы поставить ноутбук.

— Не двигай пока, я там ещё не всё перенесла, — сказала мать из дверей. — Тебе на кухне удобнее будет. Тут лампа плохая.

— Ты теперь шьёшь?

— Пытаюсь. У Гали получается, у меня пока рукава разной длины.

— А мои вещи где?

— В нижнем ящике. Книги я не трогала.

Вера выдвинула ящик. Внутри лежали её университетские тетради, пенал с засохшими линерами, шарф, который она несколько лет собиралась забрать. Сверху — деревянная линейка с выжженной фамилией.

Отец подписал её, когда Вера пошла в первый класс. Буква «В» получилась слишком большой, и фамилия не поместилась до конца. «Соколова В» превратилось в «В. Соколо», а отец сказал, что так даже лучше: международный архитектор.

Она провела пальцем по тёмному углублению.

— Я могу машинку убрать, — сказала мать.

— Зачем?

— Ты стоишь так, будто я сдала твою комнату.

Вера подняла голову. Мать смотрела без обиды, но и оправдываться больше не собиралась.

— Нет. Просто непривычно.

— Мне тоже сначала было. Суп стынет.

На кухне стояли две тарелки, хлеб и огурцы с неровно срезанными концами. Вера села на своё обычное место и вдруг поняла, что мать села напротив, туда, где прежде сидел отец. Раньше она этого избегала.

Марина Сергеевна пододвинула к ней сметану.

— Ну, забрала?

— Забрала. Там больше, чем я думала.

— Тамара говорила, много накопилось.

— Она говорила про одну папку.

— Если бы она сказала про коробку, ты бы приехала с двумя сумками и тележкой. Ешь.

Вера попробовала суп. Горячий, знакомый; язык на секунду обожгло, и от этого всё стало простым. Она взяла хлеб, отломила корку и только потом спросила:

— Ты знала, что гостиницу могут продать ещё раз?

— Знала, что новые хозяева считают деньги.

— Они купили её три месяца назад.

— Значит, считают три месяца.

Вера положила ложку.

— Мам.

— Что?

— Я серьёзно.

— Я тоже. Что ты хочешь, чтобы я сказала?

Из открытого окна донёсся звон посуды: у соседки этажом ниже тоже готовили ужин. Кто-то позвал ребёнка домой. Вера смотрела на круглое пятно света на материнской тарелке и подбирала вопрос, который не прозвучал бы обвинением.

— Тебе не жалко?

Мать медленно прожевала.

— Жалко. И ещё мне жалко Тамару, которая туда ходит, будто от её присутствия дом меньше пустует. И Сергея жалко, ему работу обещали, а когда она будет — неизвестно. Жалко бывает сразу нескольких вещей.

— Я не про это.

— А я про это тоже.

Вера вновь взяла ложку, хотя есть расхотелось. Она думала о белом крыле под обшивкой, о рабочих, которые держали тяжёлый лист и ждали, пока она договорит. Перед глазами вставало лицо Воронцова: раздражённое, потом внимательное, без ожидаемого желания немедленно её поставить на место.

— Они не всё знают про здание, — сказала она. — В документах есть ошибки.

— Ты им сказала?

— Да.

— Хорошо.

Мать не спросила, победила ли она. Вера поймала себя на том, что ждала именно этого вопроса.

Телефон зазвонил рядом с хлебницей. На экране было Кирино имя.

— Извини, мне надо.

— Я никуда не ухожу.

Вера ответила и поднялась из-за стола.

— Доехала? — спросила Кира.

— Да. Уже дома.

— У тебя последний план по квартире на Соколе есть? Они прислали размер короба. Он больше.

— Насколько?

Кира назвала размер. Вера закрыла глаза.

— Они же мерили неделю назад.

— Они мерили облицовку. А мы с тобой, видимо, должны были угадать, что внутри у неё ещё одна жизнь.

На фоне кто-то требовал показать розетку. Кира прикрыла микрофон ладонью, но Вера всё равно услышала: «Нет, сейчас не будем её переносить. Сначала поймём, где стоит шкаф».

— Ты ещё там?

— Как видишь. Пришли исходник, пожалуйста.

— Я сейчас посмотрю. Мы разве не положили в общую папку?

— Там вчерашняя версия. Ты после встречи двигала стенку.

Вера посмотрела на собственную сумку у холодильника. Вчера она действительно решила поправить узел вечером. Потом стала собираться, купила билет, искала зарядку. Файл остался на ноутбуке.

— Моя ошибка. Десять минут.

— Давай без десяти, если можешь. Я тут уже обещала ребёнку позвонить до ужина.

— Сейчас.

Она достала ноутбук, раскрыла его на краю кухонного стола и подвинула материнскую тарелку. Марина Сергеевна молча забрала тарелку сама.

Файл нашёлся сразу. Но, прежде чем отправить, Вера увидела собственную незавершённую пометку. При увеличенном коробе исчезал зазор у шкафа. Пришлось открыть соседнюю схему, проверить размер и позвонить Кире ещё раз.

Они обсуждали два решения. На шестой минуте Вера услышала в голосе коллеги ту особую ровность, которая означала, что Кира уже устала объяснять всем одно и то же.

— Выбираем второе, — сказала Вера. — Я внесу и отправлю заказчику.

— Мне сначала отправь.

— Конечно.

— Не «конечно». Ты сейчас далеко, а вопросы задают мне.

Вера замолчала. Потом сказала:

— Да. Тебе сначала.

Когда всё было закончено, суп стал холодным. Мать сидела у окна и отрезала ленту от рукава.

— Разогрею, — сказала Вера.

— Я уже поставила чайник.

— Ты из-за меня не поела.

— Поела. Ты не заметила.

Мать говорила без раздражения. Вера отвела глаза.

После чая они переворачивали дверцу комода. Мать держала за петли, Вера — за свободный край. На внутренней стороне сохранилось пятно от отцовской чашки: когда-то он положил дверцу на стол, подкручивал крепление и заодно пил чай.

— Тут тоже красить?

— Да.

Вера посмотрела на светлый круг.

— Может, оставить внутри? Всё равно никто не видит.

Мать проследила за её взглядом.

— Если хочешь, оставим. Только это пятно от воды, Вер. Я потом цветок на неё ставила.

Они обе замолчали, а потом мать неожиданно засмеялась. Вера попыталась удержать серьёзное лицо, но не смогла.

— Очень содержательная семейная реликвия, — сказала она.

— Цикламен, кажется. Погиб всё равно.

Вера смеялась уже открыто, сидя на корточках перед старым комодом. Мать передала ей валик.

— Вот этим вдоль. Только не дави, а то потечёт.

Она провела валиком один раз, второй. Пятно исчезло под краской. Ничего ужасного не произошло. Вера старалась запомнить это чувство, пока оно было доступно: можно сделать вещь другой и всё равно знать, кто к ней прикасался.

Позднее она перенесла коробку с архивом на кухню и разложила папки. Сверху были копии документов, ниже — кальки, свёрнутые не той стороной. Вера хотела сразу разгладить их, но мать принесла два тяжёлых альбома и предложила оставить на ночь.

— Не торопись, бумага старая.

— Я знаю.

— Знаю, что знаешь. Всё равно говорю.

На обороте одного листа обнаружился список: шурупы, пропитка, стекло, батарейка для часов. Последнее было подчёркнуто дважды. Вера смотрела на него дольше, чем на чертёж.

— Папа вообще когда-нибудь покупал нужную батарейку с первого раза?

— Ни разу. Зато дома был полный ящик ненужных.

Мать села рядом. Вера подвинула лист так, чтобы обеим было видно. Они не стали говорить о последней больнице и тех днях, когда отец уже не мог читать мелкий текст. Вместо этого вспоминали, как он перепутал коробки и подарил дяде Виктору набор дверных ручек вместо фонарика. Дядя Виктор два года уверял, что именно о таких и мечтал.

Над столом гудела старая лампа. На улице стало темно. Мать ушла застилать Вере диван, а она открыла почту.

От Александра Воронцова пришло письмо. Тема была деловой: «Материалы по объекту». Внутри — несколько файлов и короткая строка: «Отдельно отметил сведения, которые ещё проверяем».

Вера скачала план. В нём действительно были пометки. Не всюду, где нужно, но человек хотя бы не притворялся, что прислал окончательную истину.

Она открыла чистый лист, записала три вопроса. Потом ещё пять. Вспомнила узкую служебную дверь, тележку у лестницы, загороженный проход. Ей хотелось вернуться туда с рулеткой и посмотреть самой.

Желание оказалось настолько ясным, что она перестала его объяснять памятью об отце.

Из комнаты донеслось:

— Вер, простыня с резинкой куда длинной стороной? Я каждый раз не угадываю.

— Сейчас.

Она закрыла ноутбук, не дописав девятый вопрос, и пошла помогать. Вдвоём они натянули простыню с третьей попытки. Потом мать принесла вторую подушку, хотя Вера всегда спала на одной, и поставила у кровати стакан воды.

— Завтра ты когда?

— Сначала в гостиницу. К девяти.

Марина Сергеевна кивнула.

— Пирожки будут. Возьмёшь, если успею.

Вера села на диван. С этого места комната выглядела почти прежней: тот же стеллаж, квадрат света из прихожей, за окном чужой телевизор. Только белый чехол машинки светился там, где раньше стояло её кресло.

— Мам.

— Что?

— Машинку не убирай.

Мать посмотрела на неё, затем погасила верхний свет.

— А я и не собиралась. Спокойной ночи.

Вера легла и услышала, как на кухне скрипнул стул. Мать тоже не сразу пошла спать. У каждой из них были дела, о которых другая пока мало знала.

Глава 3. Тридцать дней

На переговоры Вера принесла четыре страницы замечаний и два пирожка с капустой.

Пирожки дала мать. Отказ принять еду перед серьёзным разговором Марина Сергеевна считала поступком человека, который ещё не пожил на свете. Вера согласилась только ради того, чтобы не обсуждать это в прихожей.

В гостинице пахло кофе. Воронцов сидел за столом у окна в бывшем кабинете управляющей. Стол был большой, тяжёлый, с проваленным кожаным покрытием; на нём лежали ноутбук, план здания и пакет из булочной.

— Вы завтракали? — спросил он.

Вера молча показала бумажный свёрток.

— Тогда начинаем с документов.

Она села напротив. На плане красным были выделены коридоры и лестница. Участок, где вчера обнаружились птицы, уже обвели отдельно.

— Сразу скажу: я не специалист по конструкциям. Нужно независимое обследование.

— Денис Орлов его делает.

— Полное?

— В рамках согласованного задания. Если чего-то не хватает, объясните чего.

Она положила на стол замечания.

Александр прочитал первую страницу, затем вторую. Не торопил её, не листал телефон. Только однажды провёл ладонью по затылку, когда дошёл до отсутствующих сведений о перекрытиях в боковом крыле.

— Давайте теперь вы, — сказала Вера. — Почему здесь вообще обсуждают продажу? Вы только что купили.

— Три месяца назад. Часть сведений о состоянии здания была слишком оптимистичной.

— Вас обманули?

— Мы недостаточно проверили. Это точнее.

Ответ не подходил к образу человека, который во всём обвиняет предыдущего владельца. Вера сделала пометку, хотя записывать там было нечего.

Александр открыл папку с финансовой моделью.

— У компании два участника. У меня шестьдесят процентов, у Романа Киреева сорок. На работы и запуск отложено восемнадцать миллионов шестьсот тысяч. Покупка здания — отдельная история, в эту сумму не входит. Первый вариант восстановления сейчас оценивают почти в двадцать восемь.

Вера подняла глаза.

— Сколько номеров?

— Восемнадцать. Столовая, общий зал. Всё, что здесь было.

— Включая веранду?

— Включая её. Но это предварительный расчёт. Мы ещё не знаем, что покажет обследование.

За дверью что-то упало, и Тамара Ильинична сказала короткое слово, которого Вера не слышала от неё с подростковых лет. Александр закрыл дверь и вернулся к столу.

— Есть покупатель. Предлагает забрать объект целиком. У него другая модель, с небольшими апартаментами. До тридцатого сентября предложение действует.

— А потом?

— Потом он не обязан ждать. И мы остаёмся с закрытой гостиницей и расходами.

— То есть тридцать дней.

— Уже двадцать девять. Один вы потратили на моё перевоспитание.

Она посмотрела на него поверх очков.

Он не улыбался, но уголок рта чуть дрогнул.

Вера развернула свой лист. За ночь она успела сделать очень грубую схему, годную лишь для разговора: убрать бессмысленный длинный коридор у служебного входа, вернуть свет общему залу, иначе расположить хозяйственные помещения.

— Я не могу обещать вам гостиницу за вашу сумму, — сказала она. — И точно не могу обещать ремонт за месяц.

— Я этого не прошу.

— Могу подготовить вариант, который имеет смысл считать. С обследованием, с ограничениями. Может оказаться, что смысла нет.

— Такой ответ тоже работа.

Она задержала ладонь на листе, не отдавая.

— Тогда сразу условия. Мои предварительные схемы нельзя показывать как утверждённый проект. Любые изменения, которые идут под моим именем, я согласовываю сама.

Александр посмотрел на её руку.

— Разумеется.

— Не разумеется. Отдельным пунктом.

Он достал ручку, записал. Не стал спрашивать, кто и когда сделал её такой подозрительной. Вера была ему за это благодарна.

— Что ещё?

— Доступ ко всем исходным данным. И к разговорам, которые меняют задание. Если вы договариваетесь об арендаторах или другом использовании помещений, я узнаю об этом до того, как нарисую третий вариант.

— Хорошо. А с вашей стороны?

— В смысле?

— Если выяснится, что красивую часть здания нельзя сохранить в прежнем виде, вы не будете прятать заключение в нижний ящик.

Она чуть откинулась на спинку стула.

— Я архитектор.

— Я вчера понял. И всё-таки вы приехали за чертежами отца.

За окном женщина в зелёной куртке долго пыталась закрыть зонт. Вера смотрела, как ткань застревает между спицами, и чувствовала, что злится не совсем на Воронцова. В его вопросе было достаточно правды, чтобы нельзя было просто обидеться.

— Не буду, — сказала она. — Но право спорить с первым выводом оставлю.

— Спорьте. Только с аргументами.

Они перешли к объёму работы. Вера назвала сумму, заранее приготовившись к торгу. Александр уточнил, что в неё входит, и вычеркнул один пункт: рекламные визуализации не нужны, пока нет обоснования. Вместо них добавили подробное задание для подрядчиков.

Сто восемьдесят тысяч за её работу и помощь бюро. По шестьдесят: после заключения договора, после промежуточного этапа и после передачи итоговых материалов. Обследование, обмеры и сметчик оплачивались отдельно. Вера подчеркнула это дважды.

— Вы боитесь, что я заставлю вас оплачивать инженера? — спросил Александр.

— Я боюсь забыть спросить.

— Полезный страх.

Когда они наконец открыли еду, пирожки успели отсыреть в бумаге. В булочной Александру продали круассаны, которые осыпали стол при малейшем прикосновении.