94 дня

Даже расчёску. Даже ключи от двери, которой здесь не было.

Рюкзак я застегнул, сел на землю и открыл снова. Металлическую коробку освободил от лишнего: в ней остались ложка, ножницы и свёрнутая чистая ткань. Плёнку привязал снаружи полосами от чехла. Попробовал встать. Подумал и вынул один из двух кокосов. Второй оставил внутри — поесть завтра.

Первый открыл здесь. Съел сколько смог. Остаток положил в коробку; до вечера его держать не собирался. Скорлупу оставил. Вместо подушки тоже ничего не придумал. Она лежала возле корней, широкая, синяя, с распоротым боком. Одно время я боялся выпустить её из рук даже во сне. Теперь подошёл, повернул сухой стороной к земле и прижал веткой, чтобы не унесло.

Куртку удалось свернуть плотнее. В её внутреннем кармане лежал телефон. Я проверил молнию и просунул пальцы в порванный рукав — тот, который зацепился в самолёте. Через дырку было видно землю.

— Гениально, — сказал я, потому что только сейчас заметил: кружок с датами остался под подушкой.

Так я сказал бы Руслану, если бы он приехал на мой день рождения без меня, перепутав кафе. Руслан бы ответил, что зато никто не нудит. У него получалось говорить самые идиотские вещи с серьёзным лицом, и я вдруг понял, как сильно хочу услышать одну из них.

Я убрал дощечку в пакет с документами Джоэла и застегнул рюкзак.

Пятнадцатый день. Восемнадцатое марта.

Остывшее кострище залил остатком сырой воды и перемешал палкой. Записку привязал к низкой ветке так, чтобы она смотрела в сторону пляжа. Пакет защищал лист с двух сторон, но сверху приходилось загнуть край и прижать. Я проверил, читаются ли слова, и дописал сегодняшнюю дату под вчерашней.

Потом прошёл к знаку на песке. Круглая буква расползлась, и я поправил её носком здоровой ноги. Возле края леса выложил ещё одну стрелку — из длинных палок, чтобы не приходилось читать записку с воздуха.

У кривого дерева остановился и оглянулся.

Мой дом опять стал ямой между корнями. Над ним висело несколько мокрых листьев. Синяя подушка выглядела брошенной вещью, какой и была до того, как я за неё схватился.

Сразу захотелось вернуться и проверить узел на записке. Вдруг развяжется. Вдруг стрелка показывает слишком далеко в сторону.

Я постоял, пока это желание не стало терпимым, и пошёл вверх.

* * *

С грузом путь получился другим.

Вчера я просто поднимал руку, чтобы придержаться за ветку. Сегодня рюкзак тянул назад, и приходилось сначала разворачиваться всем телом. Плёнка цеплялась. На одном проходе я почувствовал, как она натянулась, остановился и освободил край пальцами. Когда дошёл до места над мысом, рубашка прилипла к спине, а во рту появился неприятный горячий вкус.

Прошло не больше часа, а я уже устроил рюкзак выше по склону и сел на отдых. Выпил и доел кокос. Коробку протёр, убрал в неё ткань и сказал себе, что до следующей остановки нужно дойти только до большого дерева.

За деревом оказалось ещё одно.

Потом земля ушла вниз, и я увидел, что под ногами снова темнеет влажная полоса. Она спускалась вдоль корней к мелкой каменной выемке. Я протиснулся ближе, прислушался. Вода капала медленно, но всё-таки капала. Дно было в листьях; пить оттуда сразу мне не хотелось.

Я поставил бутылку под выступ, подложил камешек и сел на сухой стороне. С этого места моря не было видно. Зато рядом нашлась площадка, на которой можно было лечь, не съезжая вниз всю ночь.

Продолжать путь я не стал.

Укрытие здесь приходилось строить заново, и я не хотел заниматься им в темноте. Привязал плёнку одним краем к невысокой ветке, второй прижал длинным упавшим стволиком. Вышло тесно, но посередине можно было сидеть. Вместо подушки хотел сложить рубашку, но запасной больше не было: она была на мне.

Рюкзак подошёл хуже. В нём были твёрдые вещи. Я вынул коробку и лёг на пробу.

Устраиваться оказалось приятно — до тех пор, пока не подумал о воде в маленькой бутылке. Пришлось снова вставать, собирать сухие ветки, искать место для огня. К тому времени, как вода остыла, сверху уже темнело.

Зажигалка стала хуже срабатывать. Я считал щелчки и каждый раз останавливался, чтобы растереть пальцы, хотя мокрые были, наверное, не только они. Сухую растопку убрал в самый дальний угол пакета. Завтра её ещё надо будет нести.

Ночью просыпался от незнакомых звуков. Возле первой крыши я хотя бы знал, какая ветка скребёт о другую. Здесь любое движение начиналось слишком близко.

Один раз выбрался наружу и пошёл до своей бутылки, чтобы убедиться, что она стоит. Не увидел в темноте первую ветку, ударился коленом и нащупывал обратную дорогу на четвереньках. После этого больше не выходил. Лежал с рукой на рюкзаке, слышал отдельные капли и очень хотел, чтобы кто-нибудь ещё просто пошевелился рядом.

* * *

Шестнадцатый день я почти целиком потратил на дорогу, по которой в итоге не пошёл.

Оставил вещи под крышей, взял воду и палку. Склон впереди выглядел положе, чем вчера. Между деревьями были просветы, внизу белело. Я решил, что это песок.

Песок действительно нашёлся, только намного ниже.

Я вышел на узкую полку. Под ней обрывалась земля; справа лежала плоская скала, по которой стекала вода. Между ними уходил вниз корень, достаточно толстый, чтобы держаться. Я поставил правую ногу на его изгиб, опустил палку и не достал следующего места, куда можно было бы встать.

Попробовал наклониться дальше. Левое бедро потянуло, я дёрнулся и прижал ладонь к камню. Он был гладким. Рука медленно поехала.

Я успел вернуть ногу наверх и сел прямо там, где стоял.

Внизу была новая бухта. Совсем рядом, если смотреть сверху. Я чувствовал, что сумел бы туда сползти. Зацепиться одеждой, ободрать колени, как-нибудь дотянуться. Но обратно подняться так же не получилось бы. А вода и крыша оставались за спиной.

Я долго смотрел на корень. Уговаривал себя, что он толще, чем кажется, что можно перенести рюкзак отдельно, привязать к чему-нибудь, потом спустить. Ничего для длинной верёвки у меня не было.

От сидения начало сводить здоровую ногу.

Я поднялся и повернул назад.

У развилки оставил две ветки крестом. Потом снял синюю ленточку с дерева у спуска, чтобы самому же не пойти туда второй раз. Выше лес становился гуще, но земля хотя бы держалась под ногами. Я попробовал пройти ещё немного поперёк склона и увидел продолжение полки, которая обходила провал с другой стороны.

Туда пошёл только до первого неудобного места. Посмотрел, откуда удобнее спуститься, привязал полоску и вернулся к воде.

Весь день хотелось есть. На обратном пути попадались небольшие тёмные плоды. Я поднял один, покатал в ладони. Внутри был жёлтый сок, липкий и терпко пахнущий. Название не вспоминалось, потому что я его никогда не знал.

Я вытер руку о землю и пошёл дальше.

Вернувшись в укрытие, я открыл оставшийся целый кокос. Пока разбивал скорлупу, опять захотелось бросить всё и лечь. Но внутри была хорошая мякоть, и я принялся выскребать её ложкой. Осколок скорлупы чистил так тщательно, что ложка согнулась ещё немного. Потом выпрямлял её о камень и ругался на себя уже вслух.

— Завтра нормально пойдём, — сказал я рюкзаку.

Он не поверил. Я тоже.

* * *

Утром семнадцатого дня я снял крышу и перенёс вещи до первой метки. Потом ещё раз вернулся к воде: наполнил освободившуюся бутылку, вскипятил запас и дождался, пока можно будет перелить. К тому времени, как всё было готово, мне уже требовался отдых.

Наверху дорога петляла между поваленными стволами. Я перестал пытаться идти прямо, когда один такой ствол пришлось обходить дважды. На обратной стороне висели перепутанные сухие ветки, через которые нельзя было протащить рюкзак. Издалека это не было видно.

На привале я заметил большие порванные листья. За ними, низко над землёй, склонилось несколько жёлтых плодов.

Сначала стоял и смотрел. Потом прошёл ближе, повернулся боком, чтобы не задеть ногой торчащий сук.

Бананы.

Маленькие, с тёмными точками, часть уже расклёвана. Стебель наклонился и лёг на соседние растения. Я достал один, который выглядел целым, отломил и долго рассматривал. Кожура снялась знакомыми полосками. Мякоть пахла бананом, хотя выглядела желтее, чем дома.

Я съел половину. Подождал, держа вторую перед лицом. Я разглядывал кожуру, пытался найти что-нибудь непривычное. Банан выглядел как обычный маленький банан из магазина. Я доел и снял ещё два.

Один съел сразу. Второй завернул в чистую сторону пакета. Больше спелых целых не достал: остальные висели за завалом, а лезть в него с полной бутылкой и больной ногой не хотелось. Я оставил метку на соседнем дереве. Потом долго сидел возле неё, потому что на радости прошёл слишком быстро.

Дальше склон опускался. Лес поредел, под ногами появились гладкие светлые камни. К вечеру я вышел к узкой полосе земли между склоном и новой бухтой. Воды у самого берега не нашёл. Пришлось оставить рюкзак и подняться немного выше — там под корнями медленно наполнялась каменная выемка. Она была больше вчерашней, а след от перелива уходил к морю. Я поставил рядом палку, чтобы не искать её заново в сумерках.

Крышу устроил у кромки леса. Отсюда было видно воду, и это сразу успокоило. Небо передо мной оставалось открытым. На противоположном краю бухты темнела новая скала, за ней деревья опять заворачивали вглубь острова.

Я достал календарь и поставил число двадцать. Семнадцатый день на острове.

Потом карандаш выскользнул из руки. Пришлось искать его между корнями, и какое-то время я думал только об этом — что нельзя потерять такую маленькую вещь в таком большом месте.

Часть II. Следы

Глава 9. Узел

На восемнадцатый день я увидел срезанную ветку.

Она лежала между камнями, тонкая, светлая с одного конца. Я сначала прошёл мимо. Поднял только на обратном пути: нужна была палочка, чтобы достать из коробки горячую крышку, не обжигая пальцы.

Ветка обломилась далеко от толстого конца. На другом краю кору снимали по кругу короткими косыми движениями. В середине оставалась неровная щепка. Я провёл пальцем по зарубкам и оглянулся.

Срез был старый, потемневший. Он мог пролежать здесь сколько угодно.

Я посмотрел наверх, в ту сторону, где вчера нашёл бананы. Я не знал, растут ли бананы в лесу сами или их кто-то посадил.

Оставил её у рюкзака и пошёл вдоль бухты.

На дальнем конце песок сменялся камнями. У основания мыса проход ещё оставался сухим, но дальше волны заливали узкий уступ. Между ними хватало времени сделать два шага. Я подождал, отсчитал несколько волн, поставил палку на следующий камень и убрал обратно.

Если на обратном пути воды станет больше, я здесь не пройду.

Над уступом между деревьями виднелась полоса земли. Пришлось вернуться к последнему широкому камню и подняться оттуда. Наверху я сел, опустив бутылку между коленями. Рубашка насквозь промокла от пота. Повязка на бедре съехала и давила краем. Поправил, подождал, потом встал.

За скалой открылся ещё один кусок берега — меньше песка, больше камней. У тёмной стенки слышался звук, который не совпадал с волнами.

Капля. Короткая пауза. Ещё капля.

Сначала я заметил блеск, потом тонкую струйку. Она выходила из-под корня, скользила по камню и исчезала в углублении. Морские брызги сюда не доставали. По сторонам росли маленькие яркие листья.

Под струйкой стояла пластиковая ёмкость.

Большая бутылка с отрезанным верхом. Синяя этикетка, один край отстаёт. Бутылку держали два камня, вокруг проходил тонкий тёмный шнур. Его конец был привязан к корню. Узел затянули так, что пластик немного вдавился.

Я опустился рядом на колено.

Несколько секунд слушал, как вода стучит по воде. Потом встал, ударился плечом о ветку и крикнул:

— Эй!

Голос разлетелся по маленькой каменной чаше. Я подождал, прислушался и позвал снова. По-английски. Потом ещё раз по-русски, потому что больше ничего не получалось придумать.

Ответа не было.

Я обошёл камень, заглянул под деревья. За корнями лежал смятый серебристый пакетик. Его внутренняя сторона ещё блестела. Край был разорван по насечке, на упаковке сохранились обрывки букв и маленький красный крест.

Я поднял пакетик, перевернул и положил обратно.

Кто-то выбирался из самолёта. Или жил здесь. У кого-то были бинты, вода и руки, способные завязать узел.

Я снова крикнул, громче, пока не заболело горло.

По склону выше источника тянулись примятые листья. Я пошёл по ним, раздвинул два куста и через несколько шагов упёрся в заросли. Мог принять за дорожку обычный промежуток между корнями. Вернулся к воде и попытался понять, откуда пришёл человек.

Со стороны моря подойти было трудно. Сверху — откуда угодно, если знать дорогу. Лес поднимался несколькими ступенями, каждая закрывала следующую. То, что я считал плоским островом, пока смотрел с пляжа, здесь всё время мешало увидеть хотя бы сотню шагов впереди.

В ёмкости было много воды. Она переливалась через край. Я опустил руку, чтобы отвязать шнур, и остановился.

Человек вернётся, а бутылки нет. Или узел другой. Или я всё разолью, пока буду переливать, а он не сможет набрать заново, потому что тоже пришёл сюда с больной ногой.

Я отодвинул руку.

Свою маленькую бутылку подставил выше, к самой струйке. Вода шла больше мимо горлышка, чем внутрь. Пришлось долго держать, упираясь локтем в колено. На шею села мошка, потом ещё одна. Я не мог отмахнуться, не потеряв струйку, и сидел, чувствуя каждый укус.

Из большой бутылки допил прежнюю кипячёную воду. На маленькую повязал белую полоску, которую для этого и держал возле крышки. Здесь вода выглядела чище моей; проверять, что это значит для живота, я всё равно не собирался.

Потом достал карандаш.

У меня оставалась часть листа с чужим печатным текстом. Я положил её на крышку и вывел:

I AM ALIVE. MATVEY.

Подумал, добавил дату — двадцать первое марта — и слово BEACH. Нарисовал берег, скалу и стрелку к своей нынешней бухте. Рисунок получился детский: угловатая линия, треугольник, маленький квадрат вместо крыши. Я повернул бумагу так, чтобы стрелка смотрела прямо на начало верхнего обхода.

Щепки пришлось пересыпать в угол рюкзака и завернуть в полотенце. Освободившийся пакет стал конвертом. Я положил записку на плоский камень, прижал другим, оставив надпись видимой.

Мог быть кто-то из самолёта. Могли быть местные рыбаки. Мог вообще оказаться старый сборник воды, к которому никто не подходил неделю, а пакетик принесло ветром.

Я посмотрел на шнур. В нижней петле не было ни грязи, ни засохших листьев. Камень под ёмкостью был перевёрнут влажной светлой стороной наружу. Рядом виднелась вмятина, похожая на след пятки.

Очень хотелось объявить это доказательством. Но я не знал, сколько сохраняются следы в таком месте.

Я сел напротив и стал ждать.

Каждое шевеление листьев заставляло поднимать голову. Один раз показалось, что наверху кто-то переступил через ветку. Я позвал и услышал только стрёкот. Вода стучала всё время, понемногу переливалась через край и уходила туда же, откуда я пришёл.