94 дня

Левая нога задела дно.

Боль была такой, что я отпустил подушку.

Она ушла в сторону. Я увидел её один раз, прежде чем в лицо пришла следующая волна. Пришлось подставить локоть и прижаться к камню, не давая воде перевернуть меня полностью. Колено здоровой ноги упёрлось в твёрдое. Я подтянул его и сдвинулся вперёд.

Чуть-чуть.

Снова вода.

Я ждал, вцепившись в камень, пока она пройдёт поверх плеч. Когда стало легче, потянулся к следующему выступу. Не смотрел на ногу. Не пытался понять, что царапает живот. Только выбирал место для ладони, потом для колена.

Камни кончились неожиданно.

Под пальцами оказался песок. Он просыпался, не давал ухватиться, и я разозлился уже на него. Упёрся локтями, протащил тело, почувствовал, как волна ещё достаёт до кроссовок, и двинулся дальше.

Выбравшись из воды, я лёг щекой на песок и закрыл глаза. Почти сразу открыл: испугался, что снова окажусь в самолёте.

Перед лицом лежал маленький белый обломок раковины. За ним ползло что-то прозрачное на тонких ногах. Я смотрел, как оно обходит мой палец, и пытался дышать, не двигая грудью слишком сильно.

Горло жгло. Во рту была соль. В левом бедре пульсировало так, будто оно стало отдельной большой частью тела.

Под щекой была земля. Я несколько раз прижал к ней ладонь.

* * *

Когда я снова поднял голову, солнце оказалось в другом месте.

Не знал, спал я или просто лежал с закрытыми глазами. Раковина оставалась передо мной. Прозрачного существа не было.

С моря дуло. Мокрая куртка облепила спину, и меня трясло так, что зубы стучали друг о друга. Я попытался перевернуться на правый бок. Получилось со второй попытки.

По наружной стороне левого бедра разошлась штанина. Из разрыва торчал короткий изогнутый кусок металла. Один край, широкий и неровный, лежал почти поперёк ноги; другой выходил из-под надорванной кожи немного ниже. Между ними запутались нитки и синий лоскут кресла.

Я отвернулся к морю, потом заставил себя снова осмотреть рану.

Это не было похоже на ровную дырку из фильма. Всё слиплось, распухло, и я не мог понять, где кончается рана. Когда попробовал сдвинуть ногу, серый край качнулся вместе с кожей.

Кровь стекала по боку бедра к песку.

Кровь не била струёй, но я не знал, много ли её потерял в воде.

— Не трогай, — сказал я себе.

Рука уже двигалась к металлу. Остановил её в нескольких сантиметрах.

Я помнил, что вытаскивать нельзя. Кажется, нам говорили на занятиях, а я слушал вполуха. Сейчас этого хватило, чтобы отдёрнуть руку.

Кровь всё равно нужно было остановить.

Я расстегнул куртку. Под ней футболка тоже намокла, но ткань хотя бы не волочилась по камням. Подтянул нижний край, сложил в ладони и осторожно прижал возле раны, не налегая на металл. От прикосновения затошнило.

Пришлось лечь и смотреть на небо.

Руку не убирал.

Облака двигались быстро. В промежутках появлялась голубизна. Где-то в стороне скрипела ветка, и каждый скрип заставлял меня поворачивать голову, потому что так же звучал самолёт перед тем, как снова накрениться.

Я ждал, что кто-нибудь выйдет из деревьев.

Человек в форме. Женщина с водой. Кто угодно, кому можно сказать: у меня в ноге металл, я не знаю, что делать.

Лес оставался пустым.

Через какое-то время ткань перестала намокать так быстро. Я не поднял её посмотреть. Боялся, что всё начнётся снова. Лежал, прижимая ладонь, пока рука не затекла и не пришлось перехватить футболку иначе.

Только тогда вспомнил про телефон.

Он оставался в кармане куртки. Молния застегнулась наискось и не открывалась. Я тянул её одной рукой, второй продолжая держать ткань на ноге. Пришлось ухватить зубами язычок и повернуть карман так, чтобы не перекашивало.

Телефон выскользнул в ладонь мокрым и тяжёлым.

Стекло было разбито.

Я нажал кнопку. Потом держал её дольше. Повернул аппарат, протёр рукавом. Экран оставался чёрным.

— Давай.

Экран не загорелся.

В щели возле корпуса блестела вода. Я перевернул телефон, встряхнул, снова нажал. Потом перестал: от каждого движения в кармане плескалось, и стало понятно, что кнопка здесь уже ничего не решает.

Мама ждала сообщения после посадки.

Я положил аппарат на песок, потом поднял и завернул во внутренний край куртки.

Чехол под футболкой натирал грудь. Я вытащил его. Внутри виднелись паспорт и сложенные бумаги. У одного угла потемнело, но застёжка ещё держала. Я не стал открывать его мокрыми руками.

На этой вещи мама всё-таки настояла.

Я прижал чехол ко лбу. Пластик был тёплым, пах собой и ничем домашним. Сразу стало так больно, что я убрал его обратно.

Море шумело возле ног.

Сначала мне показалось — так же, как раньше. Потом волна дошла до места, где я оставил мокрый след локтя. Я посмотрел выше. До деревьев оставалось несколько метров. Перед ними тянулась неровная полоса старых листьев и обломков веток.

Нужно было туда.

Я положил телефон в карман, отпустил ткань и попытался сесть. Перед глазами поплыло. Пришлось подождать, упираясь правой ладонью в песок.

Встать не получилось.

Левая нога не принимала вес, правая дрожала, и я сразу сел обратно, едва не ударив рану. От испуга вспотел сильнее, чем от попытки подняться.

Я пополз.

Подтягивал себя локтями и здоровой ногой, оставляя левую чуть в стороне. Металл цеплялся за ткань. При каждом зацепе приходилось останавливаться, освобождать край и снова двигаться. Когда я обернулся, волна уже закрыла мой след. Пришлось ползти быстрее.

За полосой мусора песок стал плотнее, потом сменился землёй. Под одним деревом лежала толстая отломленная ветвь. Я посмотрел вверх и отполз в сторону. Другого способа решить, где не придавит следующей, у меня не было.

Низкие корни образовали неглубокую выемку. Я устроился на правом боку, осторожно передвинул левую ногу и прикрыл её расстёгнутой курткой так, чтобы ткань не давила на обломок.

В тени стало немного легче.

Я долго слушал, нет ли кроме прибоя ещё какого-нибудь звука. Один раз различил гул и поднял голову, но он оборвался вместе с волной. Снова лёг.

На землю возле лица упала капля.

Я посмотрел вверх. Следующая попала на ладонь. Потом зашуршали листья, и стало капать чаще.

Я раскрыл рот.

Вода оказалась пресной. Несколько капель, почти ничего. Я подставил ладонь, подождал, пока в ней наберётся, поднёс ко рту и понял, сколько на коже песка и крови.

Осторожно вылил.

Сунул голову дальше под край листа, с которого стекало. Приходилось тянуть шею, но капли попадали прямо на губы. Я пил так, не умея набрать больше, и злился, что вокруг столько воды, а у меня даже нет кружки.

Дождь закончился раньше, чем исчезла жажда.

Я лежал и думал о бутылке, которую убрал в самолёте. О том, как правильно её поставил, чтобы никому не мешала. Если бы держал в руке, она, может быть, осталась бы со мной.

Вслед за бутылкой возникло запястье Джоэла.

Я спрятал свою руку под куртку.

К вечеру появились укусы. Я отмахивался от насекомых, потом накрылся тканью, насколько хватало. Свет уходил из-под деревьев быстро.

Я попытался представить, что где-то на этом берегу есть дом. Небольшой, с открытой дверью. Завтра из него выйдут люди и удивятся, почему я не кричал громче.

— Помогите, — сказал я.

Послушал.

Потом крикнул, насколько позволило горло.

Ответа не было.

Когда совсем стемнело, я всё ещё слышал море, но больше не видел, как далеко оно подходит. Сел, дотянулся до земли перед собой. Сухо. Подождал, проверил ещё раз.

Четвёртое марта. Утром я смотрел на посадочный талон. Повторил дату вслух, чтобы запомнить. Потом своё имя.

Матвей Орлов. Девятнадцать лет. Мама в Калининграде. Отец должен ждать у другого самолёта — нет, у этого, только там, куда мы не долетели.

На имени отца я остановился.

Он сейчас уже знал. Не мог не знать. Самолёт не прилетел, и кто-то должен был подойти к людям, которые его встречали.

Я вцепился в край куртки и лёг обратно.

Впервые за день мне захотелось, чтобы отец сделал что-нибудь сам, без моего сообщения.

Глава 4. То, что осталось

С утра я не смог вспомнить, как долго держал Джоэла за руку.

Во сне я держал её сам. Он висел где-то внизу, а я лежал на сухом полу и разжимал пальцы по одному. Проснулся с собственной рукой возле лица, сжатой так сильно, что ногти оставили следы.

Я смотрел на ладонь, пока не заболела нога.

Куртка лежала поверх бедра. За ночь я несколько раз сдвигал её, и край прилип возле разрыва штанины. Пытаться снять сразу не стал. Мне уже хватило одного движения во сне, от которого я проснулся с криком.

Солнце ещё не добралось до моего места. Я достал из-под куртки телефон, нажал кнопку и убрал. Экран так и не включился.

Во рту всё слиплось.

На пляже лежало чёрное.

Я заметил его, когда пытался разогнуть правую ногу. Вчера там были только водоросли и ветки. Теперь возле края прибоя что-то переворачивалось с каждой волной, цепляясь за длинную ленту.

Сумка.

Я сел. Подождал, пока перестанет кружиться голова, и посмотрел ещё раз. Чёрный рюкзак. До него оставалось несколько метров.

Встать не получилось и сегодня.

Я дотянулся до лежавшей рядом ветки, упёр её в землю. Она согнулась. Я убрал вес вовремя, но от попытки заболело плечо. Следующая палка оказалась толще. С ней удалось приподняться, держась другой рукой за корень.

Надолго меня не хватило. Правая нога дрожала, а левую я боялся даже распрямить. Пришлось сесть и добираться до сумки так же, как вчера до деревьев.

Несколько раз она исчезала за пеной.

Тогда я торопился, цеплял металл о ткань и останавливался уже от боли. Потом двигался медленнее, глядя только на следующий участок песка. Не хотел снова проверять, есть ли там рюкзак.

Я схватил ручку, потянул. Сумка поднялась краем, из неё полилась вода. Возле моей ладони болталась красная петля.

Джоэл.

Я отпустил ручку.

Волна повернула рюкзак ко мне другой стороной, ударила его о колено и стала тянуть обратно. Пришлось ухватиться снова. Я держал его обеими руками, пока вода отходила, потом протащил выше по песку.

Чужой человек больше не мог сказать, что я взял не свою сумку.

Я лежал возле неё, восстанавливая дыхание, и ненавидел эту мысль. Внутри могла быть вода. Мне нужна была вода. Можно было открыть рюкзак, не придумывая, что это означает.

Молния шла туго. В зубцах застрял песок. Я потянул слишком сильно, сломал пластиковый язычок и выругался. Подцепил остаток ногтями. В конце концов получилось раздвинуть узкую щель и просунуть руку.

Первым достал мокрый свёрток одежды.

Потом увидел бутылку.

Большую, с прозрачной водой и целой полоской под крышкой. Я долго крутил её в руках, проверял, не пробита ли. Крышка хрустнула так громко, что я вздрогнул.

Первые глотки ушли сами. Я наклонил бутылку слишком сильно, закашлялся, часть пролил на грудь. Опустил, попробовал отдышаться и поднял снова.

Остановился, когда увидел, насколько понизился уровень.

Завинтил крышку обеими руками.

Я попробовал улыбнуться и сразу заплакал.

Слёзы закончились быстро. Больше сил на них не было. Я вытер лицо мокрым рукавом, притянул рюкзак и начал вытаскивать остальное.

Внутри находился завязанный пакет. Воздух из него почти вышел, по краям затекло, но середина оставалась сухой. Там лежали запасная клетчатая рубашка, небольшое полотенце и бельё. Отдельно — два батончика и пачка крекеров. Обёртки не разошлись. Я положил их возле бутылки, потом передвинул ещё выше, хотя вода сюда не доставала.

На дне рюкзака была металлическая коробка с защёлками. Внутри размокла еда. Запах заставил меня сразу отвернуться. Я закрыл крышку, отставил коробку подальше, потом посмотрел на неё ещё раз. Коробка была целая. Еду можно было выбросить.

В боковом кармане нашлись маленькие ножницы, расчёска, карандаш, ложка. Мокрая пачка сигарет и зажигалка. Я щёлкнул ею. Не загорелась. Щёлкнул ещё, пока палец не заскользил, и положил рядом: хоть что-то в ней должно было когда-нибудь высохнуть.

Другая бутылка, маленькая, смялась почти пополам. Крышка сидела криво, внутри плескалась мутная вода. Я вылил её, но бутылку оставил.

Бумаги лежали в отдельном застёгнутом пакете. Он пропускал меньше воды, чем рюкзак, но больше, чем нужно. Я вынул пластиковую карточку, несколько купюр, снимок двух женщин у синей стены. Края фотографии намокли. Лица ещё были видны.

На карточке стояло имя: Джоэл Рови.

На фотографии ничего не было написано.

Я перевернул её, посмотрел на пустую оборотную сторону и положил лицом вверх, чтобы подсыхала. Потом нашёл ключи с зелёным поплавком. Несколько обычных ключей на кольце. Один длиннее остальных.

Я не знал, от чего они.

От дома, наверное. Или от лодки. Кто-то должен был узнать их сразу, как я узнал бы мамину связку с облупившимся зайцем.

Сложил их рядом с карточкой. Всё, что было с именем или лицом, — отдельно.

До деревьев я возвращался частями. Сначала перенёс воду и еду в свёрнутой рубашке, толкая перед собой. Потом вернулся за сумкой. Ложку едва не оставил: она спряталась под полотенцем. Я уже полз обратно, когда увидел блеск, и из-за этих нескольких лишних движений захотелось бросить всё на месте.

Взял и ложку.

У корней сел с таким облегчением, будто добрался домой.

Нога дрожала. Ткань на бедре снова потемнела, и теперь нужно было что-то делать с прилипшим краем куртки. Я положил рядом воду, полотенце, ножницы. Посмотрел на них и долго не начинал.

Сначала съел половину батончика. Шоколад растаял и отлипал от обёртки кусками. Я слизывал его с пальца, забывая, сколько на руке грязи. Вспомнил, перестал. Допил немного воды.

Я завернул половину чужого и убрал обратно.

Потом смочил прилипшую ткань. Подождал. Край отошёл не весь. Я снова полил, чувствуя, как жалко каждый глоток, который уходил на землю. Солнце двигалось, на бедро уже попадал свет, и спрятать всё обратно было поздно.

Ножницами удалось разрезать только свободный край штанины. Остальное мешало. Я попробовал чуть приподнять мокрую ткань.

Серый обломок повернулся вместе с ней.

Я замер, удерживая его через складку брюк. Видел оба коротких конца и надорванный лоскут между ними. Всё было близко к поверхности, но это не делало вид менее страшным. Я не знал, что находится под этой красной складкой, и боялся ошибиться даже в том, куда поставить пальцы.

Надо было отпустить ткань.

Я попытался. Намокший шов зацепился за острый край. Пока я ослаблял хватку, нога сама дёрнулась от боли, повреждённая кожа разошлась ещё чуть-чуть — и металл оказался у меня в руке, завёрнутый в ткань.

Я не сразу понял, что произошло.

Потом кровь потекла сильнее.

Я выронил обломок, прижал к бедру сложенное полотенце и согнулся над ним, не чувствуя, что делаю правой ногой. В голове было только: зря. Зря тронул. Теперь уже нельзя вернуть обратно.

— Мам, — сказал я.

Так тихо, что почти не услышал.

Я держал ткань обеими руками. Не поднимал её, хотя хотелось каждую секунду посмотреть. Под ладонью становилось мокро. Я прижимал сильнее и боялся, что этого мало, что сейчас намокнет всё полотенце и больше прижимать будет нечего.

На бедро села муха.

Я дёрнул головой, пытаясь согнать, потому что руки нельзя было убрать. Муха перелетела к колену. Я смотрел на неё с такой злостью, какой не чувствовал даже к воде.

Не знал, сколько прошло времени.

Когда наконец смог чуть расслабить плечи, свежая кровь уже не растекалась по ткани так быстро. Я всё равно держал ладонь. Дождался, пока перестанет темнеть перед глазами. Потом лёг на правый бок, оставив полотенце на месте.

Металл лежал на земле возле разрезанных брюк.

Короткий. Короче большого пальца. Плоский с одного края, загнутый с другого, с клочком синей ткани на зазубрине. Невозможно было понять, от чего он отломился. Я смотрел на него и не мог поверить, что такая маленькая вещь занимает теперь всю мою жизнь.

Поднял только через долгое время. Завернул в ненужный мокрый обрывок и положил в дальний карман рюкзака. Не знал зачем. Может быть, его нужно будет показать врачу.

От мысли о враче стало немного легче.

К вечеру я смог осторожно закрыть рану другой частью полотенца и закрепить полосами ткани, не затягивая ногу до онемения. Всё получилось криво. Я боялся и того, что повязка сползёт, и того, что она держит слишком крепко. Несколько раз проверял пальцами свободный край, пока не заставил себя перестать.

До темноты я больше не вставал. На то, чтобы отойти хотя бы от дерева, сил уже не осталось.

Ночью, когда захотелось снова нажать кнопку телефона, я вместо этого проверил бутылку.

Она стояла рядом.

* * *

На третье утро вода почти кончилась.

На дне бутылки ещё плескалось. Я приберёг воду: оставалось найти другую.

Дождь шёл ночью. Я слышал, как он попадает на листья, и пытался собрать хотя бы немного в крышку коробки. Пока вытаскивал посуду из сумки, пока находил место под струёй, всё кончилось. На дне оказалось меньше, чем во рту после одного нормального глотка.

Теперь солнце подсушивало землю.

Я смотрел на тёмную полоску между камнями у края леса. Там сохранялась сырость, хотя вокруг уже стало светлее. Встал с палкой, не распрямляя левую ногу полностью, и сделал несколько коротких шагов. Добрался до следующего корня. Посидел. Потом ещё несколько.

Снизу, от камней, доносился слабый отдельный звук.

Вода стекала по тёмной поверхности и собиралась в маленькой выемке. Выше был склон с листьями и корнями. До моря отсюда оставалось достаточно места, чтобы волны не долетали прямо сюда.

Я опустился возле выемки.

На воде лежали мелкие кусочки листьев. Под ними было видно дно. Мне очень хотелось решить, что, раз дно видно, пить можно.

Нужно было вскипятить. Я вспомнил мокрую зажигалку и грязную коробку.

Зачерпнул ладонью.

Вода пахла землёй. Солёной не была.

Я выпил, потом набрал ещё, вылавливая пальцами лист. Потом вспомнил о маленькой бутылке и рассердился, что не взял её сразу. Пришлось возвращаться.

Следующие часы ушли на два коротких пути.

Я вылил испорченную еду из коробки в стороне от своего места. Внутри осталась жирная полоса, которую никак не удавалось убрать ложкой. Тер её чистым на вид песком, полоскал, снова тёр. Каждый раз казалось, что теперь достаточно; каждый раз, посмотрев ближе, видел остатки в углу.

К вечеру коробка перестала пахнуть обедом Джоэла.

Огонь так и не получился.

Зажигалка иногда давала искру. Подготовленные мной веточки чернели, но не загорались. Я держал палец на колёсике, щёлкал ещё и ещё, пока он не заболел, потом швырнул ветку и сразу испугался, что выбросил последнюю подходящую.

Пришлось искать её возле корня.

Я накрыл голову рубашкой и лёг.

Позже живот скрутило так, что пришлось встать в темноте. Не успел уйти достаточно далеко. Нога мешала присесть, руки искали опору, я злился и плакал от унижения, хотя видеть меня было некому.

Не знал, виновата ли вода. Или грязные пальцы. Или всё, что попало в рот, пока я выбирался из самолёта.

Обратно добрался не сразу. Сидел у дерева и слушал, как дышу. Под утро стало легче. Я пил понемногу то, что оставалось из запечатанной бутылки, и боялся, что всё начнётся снова.

Когда рассвело, сил было меньше, чем накануне.

* * *

Самолёт я услышал, лёжа под рубашкой.

Сначала не поверил звуку. Слишком ровный. Слишком знакомый. Потом он стал громче, отделился от прибоя, и я сел, ударившись плечом о корень.

Самолёт.

Я схватил палку, поднялся и пошёл к открытой части пляжа.

Шёл, хотя нужно было бежать. Каждая попытка ускориться обрывалась болью в бедре. Я сделал ещё шаг, чуть не упал, опёрся на палку. Гул продолжал приближаться.

— Здесь!

Голос вышел совсем негромким.

Я сорвал с головы клетчатую рубашку, поднял и замахал. Она была мокрой, тяжёлой. Через несколько движений заболело плечо. Я сменил руку.

Между облаками показалось маленькое белое.

Самолёт шёл вдоль берега, далеко от меня. Я не видел людей внутри, не мог понять, повернули ли к острову. Только белое пятно, затем крыло на мгновение блеснуло.

— Я здесь!

Я махал, пока ткань не обмоталась вокруг кисти. Стал распутывать её, теряя время, и едва не ударил себя палкой. Пятно уменьшалось.

Можно было подняться выше. Можно было сложить что-нибудь на песке. Развести огонь, если бы он разгорался. Я успел придумать всё это, пока стоял с запутавшейся рубашкой в руке.

Гул стал тише.

Я сделал ещё несколько шагов и упал на правое колено.

Не закричал от боли. Воздух был нужен, чтобы кричать туда, в небо.

Самолёт скрылся в облаке.

Я ждал, когда появится с другой стороны. Поднял руку снова. Посидел. Ещё поднял.

Он не вернулся.

Рубашка лежала на моих коленях. Я медленно расправил её, посмотрел на чужие пуговицы и вдруг разозлился на Джоэла: почему у него не было яркой одежды? Красной. Жёлтой. Такой, которую хоть кто-нибудь заметил бы с высоты.

Потом стало стыдно.

Я сложил рубашку и прижал к груди.

На песке передо мной оставались след от колена, две неровные борозды и дырки от палки. Сверху всё это, наверное, выглядело как обычный пустой берег.

Я сидел, пока гул окончательно не перестал мерещиться.

Потом взял палку за тонкий конец и начал чертить на песке первую букву.

Глава 5. Без ответа

Буквы смыло ночью.

Утром я увидел только верхний конец первой: неглубокую борозду возле сухих листьев. Всё остальное стало ровным песком. Я провёл пальцем там, где вчера была буква.

Ногу ночью дёргало. Несколько раз я просыпался, менял положение и снова засыпал, не успев устроиться. Теперь под повязкой болело даже без движения. Я не стал сразу идти к берегу. Сел, протянул руку к бутылке и вспомнил, что вода в ней сырая.

Вчера я наполнил обе.

Другой не было.

Я пил понемногу. Ждал, что живот снова скрутит, но на этот раз обошлось.

В рюкзаке осталось несколько крекеров. Я высыпал их на чистую сторону крышки, пересчитал, потом переложил обратно. Четыре целых и обломки. Батончики закончились накануне. Больше готовой еды не было.

На плоском сухом обломке дерева я написал карандашом числа.

Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Внизу добавил восемь.

Пятый день.

Я сверил с пальцами, потом ещё раз. Гул самолёта над бухтой я слышал вчера, седьмого. Это я помнил. На восьмое получалось пять дней, если считать и тот, когда упали.

Числа я убрал в пакет с документами Джоэла. Мой паспорт туда пока не перекладывал: его чехол застёгивался лучше. Снимок женщин подсох, но пошёл волнами. Я прижал его между карточкой и листом бумаги, стараясь не тереть лица.

И снова взял зажигалку.

Мокрые ветки уже обгорели с концов. Я всё надеялся, что они займутся, если дольше держать пламя. Только обжигал палец.

Сегодня начал с малого.

Внутренняя сторона тонкой палочки была светлой. Я расщепил её, уперев в камень, содрал несколько торчащих волокон. Ножницы скорее мяли древесину, чем резали. Пришлось оставить их и ломать руками.

Рядом положил маленький кусок картонной упаковки. Он высох среди вещей. За него мне было страшнее всего: второго такого не находилось.

Место выбрал в стороне от корней, где земля была почти голой. Сдвинул листья, посмотрел вверх, потом устроил перед собой несколько камней. Хотел поставить коробку сразу и понять, будет ли держаться. Коробка наклонилась. Поправил опору. Она наклонилась в другую сторону.

Я едва не бросил её.

Вместо этого убрал и занялся огнём.

Пламя появилось с третьего щелчка. Я поднёс картон, дождался тёмного края, положил его на землю. Слишком быстро. Пламя погасло.

На этот раз я не стал щёлкать сразу снова. Подвинул тонкие волокна ближе, оставил промежутки, как они сами легли. Поджёг оставшийся угол. Держал, пока огонь не дошёл почти до пальцев, и осторожно опустил.

Маленькая щепка загорелась.

Потом вторая.

Я не двигался. Казалось, даже выдохнуть не туда — и всё исчезнет. Пламя поднялось выше, зацепило тонкий край следующей ветки. Я добавил ещё одну, слишком толстую; она придавила огонь, и пришлось поспешно снять.

Огонь остался. Я осторожно подложил другую щепку.

Коробку поставил позже. Налил не до краёв, придержал сложенной тканью, пока она перестала шататься. Сел напротив и смотрел на воду.

Ветки приходилось добавлять всё время. Стоило отвлечься на ногу, пламя уменьшалось. Я подполз ближе, чтобы доставать запас, не вставая. От дыма слезились глаза. Пересесть было неудобно, и я только поворачивал голову.

Первые пузырьки появились по краям.