94 дня

Я хотел сразу снять коробку. Вода же нагрелась. Потом вспомнил, что нагретая — ещё не обязательно кипевшая, и остался сидеть. Когда поверхность забурлила целиком, начал считать вслух до шестидесяти. Медленно, сбивался, начинал с места, в котором был уверен.

Защёлка обожгла палец, хотя я взялся через ткань. Я отдёрнул руку, чуть не опрокинул воду и замер перед коробкой, уже готовый заплакать от одной мысли, что сейчас всё вылью.

Не вылил.

Нашёл толстый сухой участок полотенца. Снял с другой стороны, медленно, двумя руками. Поставил на землю и закрыл крышкой, не защёлкивая.

Огонь потрескивал. Я сидел перед ним с больным пальцем во рту и впервые не пытался немедленно придумать, что ещё нужно сделать.

Теперь можно было подождать, пока вода остынет.

* * *

Первый кокос я разбил зря.

Он лежал ближе остальных, под деревом на краю пляжа. Я подтянул его палкой, покатил к своему месту и долго бил камнем. Наружная оболочка пружинила. Когда наконец поддалась, под ней оказалась тёмная рыхлая масса с неприятным запахом.

Я смотрел на неё, не желая сразу выбрасывать.

Потом подумал о ночи возле дерева и оттолкнул плод подальше.

На следующий день выбрал другой.

Тяжёлый, без мягкого мокрого места. Внутри что-то плескалось. Мне хотелось разрезать его ножницами, как пакет. Ножницы даже не прокололи оболочку.

Я принёс плод к камню с неровным краем и начал давить об него, осторожно поворачивая. От нагрузки тянуло бедро. Пришлось сесть по-другому, удерживать кокос здоровой ногой и работать короткими движениями.

Отслоился клочок волокон.

Я потянул, получил ещё немного и решил, что сейчас дело пойдёт быстро. Не пошло. Через несколько минут пальцы болели, и мне хотелось только отложить всё до завтра.

На завтра оставались два крекера.

Я отложил кокос на время, выпил, а потом всё-таки вернулся к нему.

Под наружными волокнами оказался коричневый шар. Такой я видел в магазине. От узнаваемого вида стало спокойнее, как будто самое трудное уже сделал кто-то другой.

Скорлупа раскололась, когда я перестал пытаться ударить сильно и начал попадать в одно место. Часть жидкости вылилась на землю. Я подставил крышку слишком поздно; в ней оказались вода, грязные волокна и мелкие кусочки оболочки. Пить это не стал.

Мякоть внутри была белой.

Я соскоблил ложкой маленький кусок, долго очищал его пальцами от твёрдой крошки и наконец положил в рот.

Я сидел, прижимая половину плода к животу, ел понемногу и слышал, как под ложкой скребёт скорлупа. Делал перерывы, потому что уставала челюсть. Впервые голод не заставлял немедленно открывать пакет и пересчитывать то, что исчезает навсегда.

Под пальмами ещё лежали плоды.

Я не знал, сколько среди них хороших. Не умел быстро открывать. Под высокими деревьями тоже было страшно: один кокос упал недалеко, пока я подтягивал свой, и звук получился совсем не игрушечный.

Завтра я попробую открыть ещё один.

* * *

На седьмой день я вынес знак выше.

Волны научили лучше, чем любая статья, которую я мог когда-то прочитать и забыть. Внизу надпись исчезала. Ближе к деревьям её закрывала тень. Я выбрал сухое место между ними и перетащил несколько светлых веток.

Три буквы заняли совсем немного песка.

Я посмотрел, отошёл на столько, на сколько хватило сил, и понял, что сделал их маленькими. Сверху они вообще могли не выглядеть буквами.

Пришлось раздвигать.

Одну палку волок, держась за толстый конец. На середине нога начала пульсировать, и я сел прямо рядом с недоделанной S. Под повязкой стало влажно. Я проверил край ткани и решил, что на сегодня хватит.

Не хватило.

Через некоторое время я всё-таки дополз до последней ветки и повернул её иначе. Потом сидел, вытянув ногу: подняться сразу уже не получилось.

Под вечер оторвал от старого чехла подушки длинную синюю полоску. Подушку вынесло в ту же бухту накануне; я притащил её к деревьям, высушил сверху и теперь сидел на ней. Внутри она всё ещё хлюпала. Для неба синяя полоска была слишком тёмной, но лучше яркой ткани у меня не нашлось. Я привязал её к ветке у знака.

Надпись лежала на песке. Ветка качалась.

Я ждал, что от готового знака станет спокойнее.

Вместо этого появился новый страх: вдруг он и останется единственным, что здесь увидят.

Укрытие у корней я переделал в тот же день. Не потому, что научился строить. Просто дождь снова залил мне лицо, и терпеть это больше не хотелось. Сложил над местом для головы два широких упавших листа, подпер короткой веткой. Они держались, пока не поднялся ветер. Потом один перевернулся, второй сполз на плечо.

Сделал ниже. Прижал край тяжёлой веткой, которую удалось подкатить. Сесть под крышей уже нельзя было, зато капли стали падать чуть дальше от лица.

Я лёг и прислушался.

Море. Насекомые. Ветка, которая скребла о другую ветку. Где-то резко крикнула птица, и я приподнялся, прежде чем понял, что человеческого голоса в этом звуке не было.

— Да знаю я, — сказал я.

Птица крикнула снова.

Я закрыл глаза. В темноте возле самой кожи возникли чужие пальцы. Пришлось разжать собственную руку, положить её ладонью вверх и ждать, пока пройдёт.

Джоэл не спрашивал, сколько мне лет. Не спрашивал, умею ли я вытаскивать людей из самолётов.

Он увидел человека возле выхода и решил, что этот человек может ему помочь.

Я лежал, пока не стало совсем темно. Потом перевернул ладонь и нащупал под боком подушку, за которую держался в воде.

Завтра нужно было снова вскипятить воду.

Этого я уже хотя бы один раз добился.

Глава 6. Рядом с морем

Краб вылез из-под камня, замер и попятился обратно.

Я тоже замер.

Он был не очень большой, с одной толстой клешнёй. В детстве я ловил на Балтике крошечных рачков и выпускал, потому что мама не разрешала приносить их в номер. Тогда самым сложным было уговорить её купить ведёрко.

Теперь у меня имелась целая металлическая коробка.

Я поставил её у камня и повёл палкой с другой стороны. Краб повернулся. Я переставил коробку. Краб снова повернулся, протиснулся в щель и исчез. Под камнем шевелилось что-то ещё, но поднять его одной рукой не получалось, а садиться в воду мне не хотелось.

В неглубокой лужице двигались рыбки. Если не шевелиться, они подплывали почти к кроссовку. Я попробовал накрыть одну коробкой. Вода плеснула на руку, металл стукнул о камень, а рыба оказалась там же, где была, только с другой стороны.

Я поймал песок и прозрачный мусор.

На втором ударе в донышке появилась вмятина. Я провёл по ней пальцем, поднёс коробку к глазам. Дырки вроде не было, но сразу стало страшно: сейчас пробью — и даже воду кипятить будет не в чем.

Вылезать пришлось на четвереньках. Мокрый камень уезжал из-под правой ноги, левую я не мог достаточно согнуть. Сначала поставил наверх коробку, потом выбрался сам. У края лужицы снова показалась рыба.

— Ешь песок, — сказал я ей.

Обратно шёл долго. Две остановки до тени, ещё одна возле рюкзака, потому что нужно было решить, как сесть. Я уже знал, с какой стороны подставлять палку и куда вытянуть ногу, а всё равно иногда делал по-старому. Резкое движение сразу отзывалось болью в бедре.

Повязка прилипла. Я смочил её, ждал, отвлекался на муравьёв и снова ждал. Когда наконец снял, увидел на ткани желтоватое пятно и свежую кровь по одному краю. Кожа вокруг была краснее, чем на здоровой ноге. Мне казалось, краснота ползёт, пока я смотрю.

Я взял карандаш и остановился. Обводить рану грязным грифелем не хотелось. Вместо этого отметил на чистом краю полоски, где заканчивалось красное, и запомнил, как прикладывал ткань. Дурацкое измерение. Но иначе вечером я опять не смог бы понять, стало хуже или только темнее.

На промывание ушла часть остывшей кипячёной воды. Я злился на себя за каждый плеск мимо ноги. Потом обнаружил, что всё это время стискивал ложку в левой руке, хотя собирался положить её ещё возле моря.

Я стал забывать, зачем беру вещи. Искал бутылку, которая стояла возле ноги, злился на молнию. От запаха нагретой древесины почему-то вспомнилась жареная картошка.

Крекеры закончились вчера. Утром я открыл второй хороший кокос; половина ещё оставалась в скорлупе, прикрытая крышкой. Я выскребал мякоть, пока ложка не начала скользить по твёрдому коричневому слою. От одного и того же вкуса уже мутило, хотя еды было мало. Я попытался вспомнить, что ещё здесь можно есть, и перечислил про себя названия, которые ничего не давали: плоды, коренья, рыба. Где они, эти коренья, и почему я должен узнать правильные?

В школе мне нравились книги, в которых потерпевший кораблекрушение находил на берегу всё необходимое. Я помнил, что у него была смекалка. Не помнил, что именно он делал, когда хотелось нормальной еды и нельзя было встать без палки.

* * *

На восьмой день море принесло кусок прозрачного пластика.

Он застрял в сухих ветках на краю прибоя. Я увидел блеск издалека и сначала решил, что это вода. Подошёл только после того, как заметил жёлтую полосу упаковочного скотча. Плёнка оказалась слипшейся, с двумя длинными разрывами. На ней держались песок, водоросли и несколько мелких ракушек. Из самолёта она была или плавала здесь раньше, я не знал.

Я расправлял её на песке, словно скатерть. Получался неровный кусок, шире моих плеч и немного длиннее вытянутой руки. Полностью накрыть им себя не выйдет, зато голова и рюкзак должны поместиться.

Вторая половина дня ушла на крышу.

Плёнка сползала с гладкой ветки. Я заворачивал край, прижимал, искал что-нибудь тяжёлое, возвращался и видел, что ветер уже всё перевернул. Когда попытался проделать отверстие ножницами, оно тут же поползло дальше. Пришлось опустить крышу почти до земли и навалить ветки снаружи. От листьев я не отказался: положил их поверх дырявого конца.

Проверять было нечем. Дождя не случилось ни вечером, ни ночью.

Я лежал под своей новой крышей и думал о том, что мама сейчас наверняка не выключает свет. Дома я всегда просил закрывать дверь в коридор, потому что полоска на полу мешала спать. Она забывала. Я вставал, сердился и закрывал сам.

Я вспомнил последнюю ссору. Мама стояла на кухне с полотенцем в руках. Спрашивала, зачем мне ехать к человеку, который за восемь лет не приехал на мой день рождения.

— Работа у него, — сказал я.

— Восемь дней рождения подряд?

— Девять, — поправил я.

После этого она замолчала. А я разозлился ещё сильнее: её молчание выглядело как победа. Сказал, что она не может решать за меня. Что я взрослый. Что мне самому нужно разобраться.

Всё это было правдой. Только говорил я так, будто для разговора с отцом обязательно нужно сначала сделать ей больно.

Я нащупал через рубашку чехол, который она заставила меня надеть.

— Мам, я живой, — сказал я.

Из-за этих слов стало трудно продолжать. Сначала пришлось прокашляться, потом подождать. Она ведь меня не слышала. Всё, что я мог ей сейчас сказать, оставалось здесь, под низкой грязной плёнкой.

— У меня вода есть. И огонь. Я на берегу.

Я хотел добавить, что пострадал не очень сильно. Вместо этого убрал руку с чехла и потянул ткань, чтобы она не касалась больного места.

Телефон лежал рядом, в пакете. Два дня я его не доставал. В последний раз под стеклом был мутный след, похожий на высохший отпечаток пальца. Я тогда протёр экран и опять нажал кнопку. Ничего не произошло.

Лучше бы мама сейчас на меня злилась. Я бы слушал и не перебивал.

* * *

Утром девятого дня полоска ткани показала, что краснота не стала шире. К вечеру я проверил ещё раз. Результат получился такой же, и я решил ему верить, потому что другого способа не было.

Я стирал использованные полоски отдельно от питьевой посуды, долго полоскал и развешивал на солнце. Чистой одежды оставалось всё меньше. В запасной рубашке Джоэла я теперь ходил, а свою футболку разрезал постепенно, выбирая места без песка и засохшей крови. Больше всего хотелось вымыться целиком. Но, когда я подумал, сколько воды для этого потребуется и сколько раз придётся идти к стоку, желание сразу уменьшилось.

С кроссовками оказалось проще. Я расшнуровал их, вынул стельки и оставил в тени. Пятки были белыми и сморщенными. Правая ступня была натёрта возле большого пальца. Сидел босиком, отгоняя насекомых; перед каждым выходом надевал кроссовки обратно. Если проколю ещё и ступню, далеко не уйду.

Далеко я пока и не собирался. До камня у воды, к ближайшим пальмам, к своему неглубокому стоку. Всё это стало одним и тем же коротким кругом. Я знал, где сухая ветка касается плеча, где камень качается под ногой, где удобнее присесть. За последним знакомым деревом начиналась земля, о которой я не знал ничего.

К вечеру я подошёл к нему и заглянул дальше. Склон уходил вверх. На нём лежали широкие листья, среди них торчал серый обломок ветки. Я сделал три шага, не нашёл удобного места для четвёртого и вернулся.

Из-за этого почему-то стало стыдно. Я девять дней лежал в одной бухте. Даже если в лесу кто-то был, он не мог узнать обо мне только потому, что я очень этого хотел.

За стыдом потянулась другая мысль: человек, который просил меня остаться, вообще не мог никуда пойти.

Я вытащил из рюкзака его ключи. Маленький зелёный поплавок высох, но в щели всё ещё белела соль. На самом длинном ключе была синяя точка краски. Я попробовал представить дверь, к которой он подходил, и не сумел. На фотографии у Джоэла была синяя стена. Может быть, дверь рядом. Может быть, вообще другой дом.

Я положил ключи обратно к снимку.

Ночью запястье снова разбудило меня, хотя болеть там почти перестало. Я лежал с зажатой между коленями рукой и никак не мог её вытащить. Сначала не понимал почему. Потом открыл глаза, увидел плёнку над лицом и разжал колени.

Спать под низкой крышей вдруг оказалось невозможно. Я выбрался наружу, сел и ждал, пока перестанет казаться, что нужно немедленно вырваться ещё откуда-то. Я зажал уши, но всё равно слышал прибой.

* * *

На десятый день воду пришлось собирать почти по каплям.

Прежде она стекала с камня тонкой струйкой. Теперь темнела на нём, собиралась внизу и исчезала в земле. Я положил под край чистый кусок пластика — тот, который отрезал от рваной крыши. Он провис, вода пошла мимо. Подпер маленьким камнем. В узкой бутылке набралось на два глотка, пока затекала здоровая нога.

Надо мной было светлое небо. Я смотрел на него с той же обидой, с какой раньше смотрел на дождь.

В бутылке ещё оставалась вчерашняя кипячёная вода, а ближе к полудню удалось собрать половину маленькой. Я отнёс её к огню и снова пошёл ждать. После второго возвращения больше не хотелось ни есть, ни разговаривать с собой. Всё, на что хватало дня, — сидеть у камня и тащиться обратно.

Перед сумерками я залез чуть выше, держась за толстый корень. Там земля тоже была влажной. В нескольких шагах из неё выступал ещё один камень, за ним росло кривое дерево. Я не мог увидеть, откуда вода приходила сюда после дождя.

Зато отсюда впервые было видно верхнюю часть мыса. Не отвесную стену у моря, а заросшее плечо, которое уходило дальше за деревья.

Я постоял, пробуя вес на левой ноге. Боль сразу напомнила о себе. Но до этого корня я всё-таки дошёл и ещё мог спуститься.

На следующий день решил попробовать до кривого дерева.

Глава 7. Дорога наверх

Кривое дерево оказалось ближе, чем я думал. Утром одиннадцатого дня я дошёл до него и прислонился спиной к стволу. Воды наверху не было. Под корнями сохранилась прохладная земля, но стоило разгрести листья, как на пальцы налипла обычная грязь.

Я пошёл вдоль склона. Выше тянулась неглубокая ложбина, вся забитая мокрым опадом. По ней что-то стекало во время дождя; сейчас дно лежало сухим. Мне хотелось вырыть яму и дождаться, пока она наполнится. Я попробовал палкой. Земля почти сразу стала твёрдой, а сбоку началось такое переплетение корней, что даже здоровый человек с лопатой провозился бы долго.

Я сел на поваленный ствол и выпил. Бутылку принёс полную, потому что шёл искать воду. Пока получалось только унести её подальше от дома.

Свой навес я уже называл домом. Теперь пытался увидеть через деревья светлый кусок плёнки, но он исчез из виду.

Море слышалось отовсюду.

Я встал, чтобы идти обратно, и обнаружил, что не помню, с какой стороны обошёл этот ствол. Справа выглядело удобнее. Слева лежала ветка, через которую я, кажется, переступал. Я прошёл вправо, увидел перед собой плотную стену кустов и остановился.

Меня прошиб пот. До берега отсюда было совсем недалеко — я знал это. Даже если спуститься не туда, всё равно выйду к морю. Только внизу мог оказаться обрыв, а на возвращение наверх уже не хватит сил.

Я поспешил обратно к стволу. Споткнулся, взмахнул руками и больно упёрся палкой в землю. Всё тело дёрнуло бедро. Пришлось замереть, пока отпустит.

— Стой здесь, — сказал я себе.

На стволе, где я сидел, остался мокрый след от бутылки. Я потрогал его и неожиданно успокоился. Значит, это точно то место. Отсюда можно попробовать ещё раз, только не лезть сразу дальше, если опять не узнаю деревья.

Через несколько шагов слева нашлось кривое дерево. С него свисал длинный обрывок коры, которого я утром не заметил. Я повернул за него, спустился к большому корню и увидел свой камень с водой.

Внизу я долго сидел с закрытой бутылкой в руках. Я сердился на себя: ушёл совсем недалеко и едва не потерял дорогу.

Назавтра я взял с собой полоски ткани.

* * *

Белой ткани было жалко. Из неё получались повязки, и я не хотел расходовать её на деревья. Для меток отрезал узкие ленточки от синего чехла подушки. Проверял, виден ли каждый следующий узел, прежде чем уходить от предыдущего.

За кривым деревом нашлось место, по которому можно было идти поперёк склона. Не тропа. Просто несколько участков без густых кустов, соединённых неудобными переходами. Первую упавшую ветку я перелез. У второй сел, снял рюкзак и протолкнул его в просвет снизу. Это оказалось легче, чем пытаться перешагнуть с грузом на спине.

С левой стороны открылся маленький клочок моря.

Я смотрел на него дольше, чем нужно было для отдыха. Сверху вода стала другой: появились полосы разных цветов, длинный тёмный камень под поверхностью, белые края волн. Между ними было видно место, где берег уходил из моей бухты за мыс. Я никогда не видел его целиком. На уровне пляжа впереди стояла стена, и казалось, что за ней ничего нет.

Отец как-то прислал мне фотографию своей лодки. На снимке под ней просвечивало дно, и я подумал, что здесь вообще нельзя утонуть — настолько всё было мелким и светлым. Потом приблизил фотографию и увидел, что он держит в руке пиво. Я собирался спросить, сколько у него людей в мастерской. Спросил, вкусное ли местное пиво. Он прислал смеющийся значок.

Сейчас я смотрел вниз, прижавшись плечом к стволу, и пытался представить, как он объясняет кому-нибудь, зачем я прилетел.

Наверное, говорит: к отцу.

О том, что мы почти не разговаривали, можно не упоминать.

Я подождал, пока эта мысль перестанет мешать смотреть, и достал ещё одну синюю полоску. На обратном пути её должно быть видно со стороны просвета. Завязал, отошёл, вернулся поправить.

Дальше идти в тот день не стал. На повязке проступило небольшое влажное пятно, а в бутылке оставалось меньше половины. Это ещё не было бедой. Я хотел вернуться до того, как станет.

* * *

Дождь начался ночью на тринадцатый день. Первые капли попадали в щёку через дыру в плёнке. Я проснулся злой, потом услышал, как шумит вся крыша, и полез за коробкой.

От края текло прямо на землю. Я сдвинул подпорку, сделал узкую складку. Струя переместилась, попала на руку, на рукав, на коробку и наконец внутрь. Первую воду с грязью вылил; собирать стало получаться, когда с поверхности смыло прилипшие листья и песок. Бутылки стояли рядом, но переливать в них горячее я уже не собирался. Сначала набрать. Потом огонь, если удастся сохранить растопку.

Я стоял на коленях, почти весь снаружи, и пытался одновременно держать край крыши и посуду. Куртка промокла. На затылок лилось с листа. Несколько раз вода плеснула мне в лицо, и я отшатывался сильнее, чем нужно.

Когда коробка наполнилась, я отодвинул её и уселся под сухой частью. Рука, державшая пластик, дрожала. От воды меня отделяли теперь только тонкая крышка и полшага земли, а я всё равно посмотрел на бутылки: сколько там прежней, можно ли пока не вставать.

До утра не заснул. Дождь то затихал, то снова начинал молотить по укрытию. Под спиной набралась влага. Я передвинул подушку, переставил рюкзак и поймал себя на том, что шепчу одно и то же:

— Здесь земля. Здесь земля.

На рассвете маленький сток ожил. Воды снова было достаточно. Я наполнил обе бутылки, вскипятил сколько смог, выложил на свет мокрую одежду. Пока она сохла, мог остаться под крышей и ничего больше не делать.

От этой возможности мне стало так хорошо, что я почти решил никуда не уходить.

Потом взял кокос, который притащил накануне. Под скорлупой он оказался пустым и сухим. Я проверил ещё один у края пальм: мягкий бок, неприятный запах. Хорошие плоды рядом с укрытием заканчивались. Несколько лежало дальше, но между ними и мной торчали острые обломки ветвей, а наверху покачивались тяжёлые гроздья. Я не мог рассчитывать, что они будут падать туда, куда мне удобно подойти.

Вода после дождя вернулась. Всё остальное осталось прежним.

Я вскипятил ещё одну коробку и отставил остывать. Потом положил перед собой плоскую дощечку с календарём. Семнадцатое марта ещё не было отмечено. Завтра пойдёт четырнадцатый день.

Если отсюда можно пройти дальше по верху, я хотя бы посмотрю.

* * *

На четырнадцатый день я добрался до конца синеватой верёвочки.

Так я называл свои ленточки, хотя между ними оставалось по нескольку деревьев и никакой верёвки не было. Последнюю привязал у просвета. Сегодня миновал её, обошёл толстый корень и вышел на площадку над мысом.

Она была меньше, чем выглядела снизу. С земли торчали обломанные стволы, местами лежал старый серый камень. Вперёд уходил подъём, вправо — пологая полоса под деревьями. Я выбрал её, потому что на подъёме сразу пришлось бы тянуть себя руками.

Через некоторое время море снова показалось между листьями, уже под другим углом. Виднелась узкая бухта, камни у воды и тёмный склон над ней. На той стороне не было ни лодки, ни дома. Но по земле можно было пройти ещё дальше.

Я сел перед этим видом и впервые представил, как не возвращаюсь вечером к своей крыше.

Стало страшно. Там лежал знак. Там я знал каждую ветку. Если меня ищут, удобнее всего найти на том песке, где я оставался почти две недели.

Я оглядел бухту внизу. Наверное, там тоже можно сделать знак. Или оставить здесь стрелки. Написать имя. Но сначала нужно было добраться до воды и решить, где ночевать.

На обратном пути едва не прошёл мимо своей полоски. Смотрел в сторону моря, а она висела выше лица. Вернулся, перевязал ниже и добавил на земле две светлые ветки. Толстым концом назад, развилкой вперёд. Отступил, посмотрел. Получилось похоже на ветки. Рядом положил третью поперёк, чтобы случайно они так не легли.

До крыши добрался задолго до темноты. Всё равно сразу лёг, не снимая рюкзака. Лямка врезалась в плечо, коробка упиралась в спину. Я лежал, пока не смог сесть и освободиться от них.

Рана потянула, когда начал снимать повязку. Середина ещё была сырой, края выглядели иначе — стянутыми, неровными. Отёк вокруг раны заметно уменьшился. Я не знал, хорошо ли она заживает. Знал только, что две недели назад не смог бы пройти сегодняшнюю дорогу.

Вечером вытащил из пакета лист, на котором почти расплылся чужой печатный текст. Оборот остался пустым. Положил на крышку и написал крупно:

MATVEY ORLOV. ALIVE.

Подумал, добавил дату и нарисовал стрелку вверх, в сторону кривого дерева.

Буквы получились ровнее, чем на календаре. Я вспомнил, как Надежда Сергеевна просила подписывать контрольные латиницей: «Представьте, что это регистрационная форма, а не моя попытка испортить вам утро».

Я до сих пор иногда вспоминал её среди пассажиров. Обычно старался не задерживаться на лице. Сейчас увидел отчётливо: она поднимает глаза в аэропорту, узнаёт меня и чуть удивлённо улыбается.

Я перевернул лист, будто она могла прочитать его с другой стороны.

Под стрелкой дописал WATER и поставил знак вопроса.

На другой стороне могла быть вода, которая не исчезнет через два сухих дня. И еда, до которой я сумею добраться.

Глава 8. За мысом

Утром я сначала снял крышу, потом попытался уложить её в рюкзак. Ничего не поместилось. Плёнка заняла меньше места, чем я ожидал, но вместе с ней нужно было нести посуду, воду, одежду, сухие щепки и то, что я ни разу не использовал, а всё равно боялся оставить.