Кровь без Имени

— Мест нет. Всё укомплектовано.

Делать нечего.

Тогда он развернулся и пошёл вдоль заборов, вглядываясь в обшарпанные стены. Объявления тут были своеобразным зеркалом района: «Продам дрова, сухие», «Сниму угол, без детей и вопросов», «Починю маготех-плиты, недорого». И вот, на столбе, он увидел прибитый ржавым гвоздём листок, выведенный неровным, угловатым почерком:

«Требуются руки на вынос хлама и чистку территории у старых ремонтных мастерских за Чемальской заставой. Работа за городской чертой. Оплата по факту, наличными. Спрашивать Фому.»

Адрес был указан приблизительно: «За Чемальской заставой, по дороге на Куюс, бывшие мастерские Горынина».

«За чертой, — мысленно повторил Артём. — Уже лучше. Меньше глаз.»

Он свернул с набережной и пошёл на юг, к городской окраине.

Чемальская застава оказалась невзрачной кирпичной аркой. Под ней, прислонившись к стене, стояли двое стражников в потёртых шинелях. Они не столько несли службу, сколько коротали время, попивая что-то тёплое из жестяных кружек и оживлённо споря.

— …да я тебе говорю, в этом году «Огненный круг» пройти никто не сможет! — горячился младший, тощий, с юношеским пушком на щеках. — Говорят, сам архимаг-техник Рудов настраивал! Духа плазмы в реактор загнали, он теперь до трёх тысяч градусов раскочегаривается!

— Духа плазмы… — старший, бородатый и обвисший, флегматично хмыкнул. — У тебя, Ванюша, от ихней рекламы уже мозг плавится. Никакого там духа нет. Руны, пар, да отражатели. Цирк для толпы. Я в прошлом году за кулисами дежурил — там бабы с Алеутских островов в бутафорских рогах пляшут, а «гром небесный» — это мужик в подвале по медному листу чугунной болванкой лупит.

— Да ты ничего не понимаешь! — задохнулся от возмущения молодой.

Их спор прервал Артём, остановившись в двух шагах.

— Дорогу на Куюс не подскажете? Мастерские Горынина ищу.

Стражи обернулись. Старший лениво окинул его взглядом с ног до головы, задержавшись на простой, грубой одежде.

— Мастерские? — переспросил он, почесав бороду. — Там же давно одни развалины. Неужто работу нашли?

— По объявлению. Хлам выносить.

— Ну, работа есть работа, — безразлично протянул стражник. — Видишь гравийку, что в горку идёт? Это Чемальский тракт. По нему топаешь. Километров через три будет развилка — там столб покосившийся, с него уже полгода табличка свисает. Направо — на Куюс, тебе туда. Ещё с километр — и будут твои мастерские. У самой воды, не промахнёшься: развалюхи да ржавого железа куча.

— Понято. Спасибо.

— Да не за что, — буркнул старший, уже возвращаясь к прерванному спору. — Так вот, Ваня, про твоего «духа плазмы»…

Артём шагнул за арку, и городской гул остался позади, сменившись тишиной, в которой лишь ветер шелестел прошлогодней травой. И замер.

Грунтовая дорога расходилась на три направления. Одна шла вдоль реки, вторая уходила в лес, третья — та самая «гравийка в горку» — вилась между покосившихся сараев.

Он остановился. Внезапный порыв ветра потрепал его капюшон. Артём немного поёжился. Было, прямо сказать, не жарко.

Закутавшись поплотнее в плащ, он выбрал гравийку и зашагал вверх.

Пошли смешанные леса, склоны, поросшие сосной и кедром. Он миновал несколько покосившихся изб.

Он шёл ещё около часа, и ландшафт менялся. Дорога петляла, местами к ней подступали отвесные скалы. Где-то в стороне должен был быть водопад Че-чкыш и древние рисунки на камнях, но он их не искал.

Наконец, он свернул с основной гравийки на едва заметную полевую дорогу, обогнул заросший бурьяном холм — и увидел их.

Несколько длинных, низких бараков из почерневшего от времени дерева. Ржавые скелеты станков. Груды металлолома. Вокруг было тихо.

«Бинго. Мастерские Горынина. Жемчужина индустриального наследия. Атмосферно, как в Чернобыле».

2.2

Артём сделал вздох. Он не заблудился. Теперь нужно было найти Фому и начать работать. Город с его фальшивой Иггрой остался позади. Здесь, на этой границе, его ждали другие встречи — тихие, осторожные и куда более честные.

Место явно давно не использовалось по назначению. Но следы недавнего присутствия были: свежие следы колёс на грунте, развороченная земля у одного из сараев.

У открытых ворот стоял мужчина лет пятидесяти, в замасленной телогрейке и стёганых штанах. Он курил самокрутку, равнодушно наблюдая, как Артём приближается. Вонь от табака бросилась в ноздри, но он не стал реагировать, только мысленно скривился.

— Фома? — спросил Артём.

— Я. Ты по объявлению?

— Да. Что делать?

— Видишь — хлам. Всё, что не железо и не годные доски — в ту кучу. — Фома махнул рукой в сторону большого кострища, где тлели остатки предыдущих уборок. — Потом подожжём. Железо — сортируй по углам. Доски, что целее — складывай под навес. Плачу тридцать пятаков за день. Обеда своего нет — дам похлёбки.

Условия были спартанские, но честные. Артём кивнул.

— Ладно.

— Инструмент там, в сарае. Ломы, носилки. Работай, не зевай.

Работа оказалась тяжёлой, монотонной и грязной. Носить прогнившие брёвна, ржавые вёдра, битый кирпич, горы какого-то тряпья и непонятного мусора. Но была в ней и своя медитативная простота. Не надо ни о чём думать. Только тащи, кидай, возвращайся за новой ношей.

Он работал уже пару часов, раскидывая ломом завал из сгнивших ящиков рядом с одним из полуразрушенных бараков. Рядом, в низине, бежал небольшой ручей, пробивавшийся из-под груды битого камня. Вода была мутной, с маслянистой плёнкой.

Артём выпрямился, чтобы перевести дух, и потёр поясницу. Было тихо. Только шум ручья, далёкий гул города и крики каких-то птиц в лесу. Фома копался у грузовика на другом конце территории.

Именно в эту тишину и упала первая капля. Прямо на тыльную сторону его левой руки, возле костяшек. Холодная, тяжёлая. Артём машинально стряхнул её. Посмотрел на небо — безоблачное, бледно-голубое. Ни с крыш, ни с деревьев капать не могло.

Он уже хотел вернуться к работе, как уловил движение краем глаза. На том же месте, куда упала капля, появилась другая. Но она не скатилась. Она как будто прилипла к коже, задержалась, превратившись в крошечную, дрожащую линзу. В ней на мгновение отразился кусочек неба, но не того, что было над головой, а более тёмного, вечернего.

Артём замер, не шевелясь. Капля медленно поползла по его коже, оставляя за собой влажный след. Не вниз, под действием гравитации, а в сторону, к большому пальцу. За ней — ещё одна. И ещё. Они стекали с совершенно сухой поверхности старой доски, которую он только что отодвинул. Против всякой логики.

Капли двигались поодиночке, но словно по невидимым рельсам. Одна остановилась у сгиба большого пальца, другая — ниже, третья прицепилась к ногтю. И замерли. Не испаряясь. Просто лежали, как три холодные, прозрачные бусины.

Он медленно, чтобы не спугнуть, поднял руку ближе к лицу. В каждой капле, если приглядеться, копилось крошечное движение, будто внутри них бурлила своя, микроскопическая жизнь. А потом они вдруг, синхронно, дрогнули и… исчезли. Просто перестали быть.

Артём опустил руку. Он ждал чего угодно — всплеска, голоса, видения. Но было только это: тихий, почти стыдливый контакт. Как робкое касание того, кто боится быть замеченным.

«Вот и здравствуйте, — подумал он, беззвучно следя за тем, как последнее прохладное пятнышко на коже растворяется. — Первый раз вижу духа, который ведёт себя, не побоюсь этого слова, робко.»

Он огляделся. Ручей журчал по-прежнему. Никаких аномалий. Но воздух вокруг, особенно у воды, стал как будто плотнее, настороженнее.

Артём взял лом и снова принялся за работу, но теперь его внимание было расщеплено. Часть его следила за действиями, другая — за пространством вокруг.

Больше капель не появлялось.

Рабочий день закончился уже затемно. Фома, не задавая лишних вопросов, отсчитал тридцать медных пятаков и даже налил ему из термоса мутной, горячей похлёбки с куском хлеба.

— Завтра придёшь? — спросил он, закуривая новую самокрутку.

— Приду, — кивнул Артём. Место было безлюдное, оплата — наличными, без лишних глаз. Идеальный вариант, чтобы пересидеть предпраздничную истерию в городе.

2.3

Обратно в ночлежку он шёл уже по темноте. Город продолжал наряжаться к Иггре: гирлянды из рунических лампочек, растянутые между домами, мигали разными цветами. То тут, то там выкрикивались рекламные лозуни:

«Иггра — сила духа!», «Империя гордится своими героями!».

Всё это казалось бутафорским, картонным. Особенно после той тихой встречи у ручья.

Ночлежка к ночи выродилась в дантовский крут. Воздух, густой от перегара, пота и немытых портянок, висел тяжелой тряпкой. Артём, отвоевав у печки-буржуйки пяток сантиметров пространства, протянул к её ржавому боку закоченевшие руки.

Печь была древней, самодельной, собранной из ворованного котла и обрезков труб. Она не пела ровным маготех-гулом — она хрипела, выплёвывая сквозь непроваренные швы едкие струйки дыма. Но жар от неё был единственной осязаемой правдой в этом месте.

Тепло било в ладони волной. Артём прикрыл глаза, отсекая гвалт, грязный смех, храп. И в эту искусственную тишину вполз другой звук.

Треск поленьев изменился.

Из хаотичного потрескивания он сложился в чёткий, навязчивый ритм — как будто по железу отбивали дробь сухими костями. Жар, лившийся из открытой дверцы, внезапно сфокусировался. Артём вздрогнул и открыл глаза.

Пламя внутри горело белым, почти беззвучным светом. Оно не плясало — оно напряглось, застыло в неестественной, вывернутой позе. Искры, обычно мимолётные и беспорядочные, не гасли. Они зависали в дымном воздухе, слипались в дрожащие комки света.

Эти комки жили своей странной жизнью. Один, побольше, на мгновение сплющился, вытянулся в правильный круг с призрачными ярусами вокруг — точная схема арены. И рассыпался. Другой вытянулся в жуть: ходульная фигура с гладким, безликим овалом вместо головы, которая тут же рухнула, рассыпавшись на сотню алчных, жёлтых зрачков. Третий комок выбросил луч холодного, немого сияния, осветив в дыму десятки других мелких точек — безликую, внимающую толпу.

И сквозь этот треск и мерцание Артём уловил одно чёткое ощущение. Чувство усталости. Истощения. Как у раба, которого заставляют раз за разом выполнять бессмысленное действие.

И страх. Глухой, примитивный страх, который заставлял пламя вздрагивать и сжиматься каждый раз, когда за стеной раздавался особенно громкий голос или скрип открывающейся двери.

Никто вокруг ничего не заметил. Люди продолжали болтать и греться. Стояли прямо около печи и ничего не видели…

Дух. Дух этого огня. Не Великий Дух Огня, а маленький, привязанный к этой ржавой бочке, выжатый до предела, чтобы греть эту ночлежку. И он пытался что-то сказать. Предупредить.

Искры погасли. Цвет пламени вернулся к обычному. Жар снова стал рассеянным. Печка просто грела, как и должна была.

Артём медленно отнял руки. Ладони были горячими.

«Ну прекрасно, — констатировал он внутренне, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре в помещении. — Теперь и печка пытается намекнуть. Показывает кадры будущего блокбастера «Идиотская Иггра». В главной роли — город-помойка и его несчастные обитатели. Без слов, зато с эффектом 8D — запах гари и страх в комплекте. Ещё бы чайник заговорил — совсем замечательно было бы.»

Он отошёл от печки, оставив место другим желающим.

Страх малыша огня был реален. Дух боялся. Боялся людей за стеной. Боялся чего-то большего, что происходило в городе.

Артём лёг на свою нару, но сон не шёл. Он лежал, слушая храп и вглядываясь в потолочную трещину, которая при тусклом свете уличного фонаря напоминала карту — извилистую, бессмысленную, ведущую в никуда.

2.4

На следующее утро Артём снова ворочал хлам на задворках мастерских. Фома поручил новую задачу — расчистить площадку у самого дальнего барака, заваленную битым кирпичом и щебнем. Место было глухое: с одной стороны лес стеной, с другой — обрыв и вид на долину Катуни.

Он работал, механически швыряя лопатой осколки кирпича. Солнце припекало, в нос щипала известковая пыль. В голове стучала одна мысль:

«Ещё один день, ещё тридцать пятаков. Героическая эпопея.»

И вот, когда он выпрямился, чтобы дать отдых спине, сзади раздался чёткий, сухой звук.

Щёлк.

Артём обернулся. Прямо за ним, на утоптанной земле, лежал мелкий камешек. Серый, ничем не примечательный. Только лежал он не как попало, а аккуратно, будто его туда положили.

«Галлюцинации от пыли, — тут же отмахнулся он. — Или птица сбросила…»

Он хотел уже вернуться к работе, как услышал второй щёлк. И третий. Словно кто-то невидимый играл в кости.

На земле теперь лежало с полдюжины таких же камешков. И они были выложены в почти идеальный полукруг, обращённый прямо к нему.

«Очень мило. Приветственный комитет. Из булыжников.»

Артём присел на корточки, разглядывая эту геометрическую абсурдность. Медленно, с преувеличенной осторожностью, протянул руку, чтобы отшвырнуть самый ближний камень.

Его палец коснулся шершавой поверхности.

И камень дёрнулся.

Не упал. Не покатился. Именно дёрнулся, как мышца под кожей.

Артём отпрянул так резко, что едва не потерял равновесие.

Тот камень, которого он коснулся, начал медленно, со скрежетом, поворачиваться на месте, будто ввинчиваясь в землю. Рядом с ним пошевелился второй. Потом третий.

Они двигались к нему. Все. Медленно, но целенаправленно. Как будто… рассматривая. Один дополз почти до самого носка его сапога и остановился, слегка покачиваясь. Если бы у камня была голова, он бы её наклонил.

Артём не дышал. Он смотрел на эту сцену, чувствуя, как внутри него борются страх и что-то похожее на жалость. Это не были духи земли в их мощи. Это были крохи, осколки, самые мелкие и, вероятно, самые слабые из них. И они, рискуя, вылезали на поверхность, чтобы… что? Увидеть того, кто пришёл не из города? Кто не пахнет железом, маготехникой и страхом?

В воздухе повисло немое, каменное вопрошание.

Артём несколько секунд просто смотрел на это. Потом тихо, на выдохе, выдавил:

— Ребята… У меня обеденный перерыв через три часа. И я не уверен, что в моём контракте есть пункт «общение с минералами».

Камень у его сапога дрогнул ещё раз. Кажется, это был каменный эквивалент вздоха.

«Великолепно. Теперь и литосфера решила со мной поболтать. Только вот переводчика с «древне-булыжного» у меня с собой не оказалось.»

Он медленно, очень медленно опустил руку ладонью вверх рядом с тем камешком, что был ближе всего. Камень замер, потом, с трудом преодолевая собственную инертность, заполз на его ладонь. Он был холодным, шершавым и невероятно тяжёлым для своего размера. На его поверхности Артём ощутил лёгкую, едва уловимую вибрацию — словно крошечное сердцебиение.

«Я тоже не особенно здесь в теме, если честно, — мысленно прошептал он, глядя на камень на своей ладони. — Я тут случайный прохожий. С билетом в один конец.»

Камень, казалось, прислушался. Его вибрация на секунду изменила ритм, стала чуть чаще. Потом он так же медленно сполз с ладони на землю и, вместе с остальными, замер, перестав шевелиться. Просто камни. Ничего больше.

Артём медленно поднялся. Спина ныла, в горле пересохло.

— Ладно, — пробормотал он, глядя на каменный полукруг. — Понял. Принял к сведению. Можете… продолжать лежать. Или ползать. Как вам удобнее.

Он взял лопату и, стараясь не поворачиваться к ним спиной, отступил к куче щебня подальше. Работать стало как-то неуютно. Каждую секунду он ожидал, что следующий кирпич, который он поднимет, вдруг вильнёт у него в руке хвостом.

«Отличное начало дня. Пообщался с грунтом. Обсудили планы на сезон. Теперь, наверное, деревья начнут кидаться шишками.»

Он украдкой глянул в ту сторону. Камешки лежали неподвижно. Просто камни. Но теперь он знал, что это не так. И они знали, что он знает.

Артём вздохнул, продолжая махать инструментом. Что все это значило? Малыши — шнырики, камушки, огонь в буржуйке — шли на контакт охотно, почти наивно. Тянулись к его крови, как к тёплому месту. А те, что постарше… Те, что помнили больше, отворачивались.

«Вот и разберись, — мысленно процедил он, бросая щебень в тачку. — Мелкотня видит во мне кормушку. Крупняк — напротив, предпочитает не замечать. И где тут, спрашивается, золотая середина? Где нормальные, адекватные собеседники, с которыми можно просто поговорить о погоде? Нет их. Только паникёры да попрошайки. Замечательная социальная среда.»

2.5

Около полудня к мастерским, нарушая давящую тишину, подкатило что-то вроде маготех-фургона. Не грузовик в привычном смысле — корпус был из клёпаных стальных листов, но вместо радиатора спереди виднелась сложная решётка из медных трубок и теплообменников, от которых валил лёгкий, маслянистый пар. Двигатель замолк с недовольным шипением, и из кабины вылезли трое: два молчаливых мужика и пожилой рабочий с седой щетиной и умными, усталыми глазами. Они молча принялись грузить отсортированный металлолом.

Артём работал неподалёку, разбирая груду ржавых жестяных листов. До него донеслось ворчание. Голос принадлежал пожилому.

— Ветер сегодня совсем с катушек, — бормотал старик, отшвыривая кусок трубы. — То в лицо бьёт, то затихает. Будто сам не решил, пора уже или нет.

Более молодой рабочий, тащивший лом, хмыкнул, не оборачиваясь.

— Тебе бы, дед, меньше философию разводить, а больше железа таскать.

— Железо я и так таскаю, — огрызнулся старик. — А вот природа занервничала. Птицы не летят, а мечутся, словно искры от короткого замыкания. Чуют неладное.

— Какое ещё неладное? — лениво спросил второй, помоложе, вытирая пот со лба.

— Земля гудит, — понизил голос старик, оглянувшись. Хотя кроме них и Артёма никого не было, его плечи напряглись. — Не от машин. Иначе. Будто что-то древнее под ней шевелится.

Наступила короткая, тягучая пауза. Первый рабочий фыркнул:

— Брешешь. От усталости глючит.

— Может, и брешу, — согласился старик, но его взгляд стал остекленевшим и далёким. — Только глюков этих многовато стало. И ночные огни над хребтом… Духи, сказывают, беспокоятся.

При слове «духи» второй молодой рабочий резко выпрямился.

— Ты это брось! — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучал настоящий, липкий страх. — За такие разговоры и не на прииски отправят, а сразу в каменный мешок. Церковные вездесущи.

Старик махнул рукой, но замолчал. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Артёма, застывшего с жестяным листом в руках. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах старика не было паники — лишь усталая, горькая ясность.

Он кивнул Артёму почти незаметно и отвернулся, снова уткнувшись в работу.

Артём медленно опустил лист. Суть была ясна. Люди видят. Они замечают сбои, аномалии, эту фоновую тревогу, витающую в воздухе плотнее городского смога. Но они боятся.

Боятся настолько, что готовы списывать правду на усталость, на галлюцинации, на что угодно.

А это значило одно: что система — церковь, инквизиция, безымянная угроза расправы — работала безупречно.

Она учила не замечать. Молчать. Делать вид, что мир по-прежнему прочен и предсказуем, даже когда его фундамент тихо, но верно крошится под ногами.

Но природа не умеет делать вид. Она просто реагирует. И её реакция становилась всё тревожнее.

2.6

Вечером, получив плату, Артём не сразу пошёл в город. Ему нужно было отдышаться. Он свернул с дороги на узкую тропинку, ведущую в сторону леса, к небольшому пустырю на самом краю обрыва.

Отсюда открывался вид на долину Катуни и на сам Катунь-Град, который в сумерках превращался в ковёр из мерцающих огней, прошитый яркими нитями проспектов. Здесь было тихо. Шум города доносился приглушённым, как шум моря за горой. Воздух был холодным, чистым и пахло хвоей.

Артём сел на валун у самого края, свесив ноги. Усталость навалилась тяжёлой, тёплой волной, но мысль работала, скрипя, как несмазанный механизм. Прокручивала итоги дня. Мешки, пятаки, вонючая ночлежка. Тупик.

«Так, гениально. Я — живой ключ к основам мироздания, наследник древнего Договора. А по факту — разнорабочий с грязными ногтями и перспективой спиться через полгода. Нужен план. Нормальная работа. И крыша, где не храпят на три глотки и не воруют последние портки.»

Варианты, один идиотское другого: устроиться писцом? Его почерк напоминал следы взбесившегося паука. Приказчиком? Для этого нужна лояльность и благонадёжность, и… связи, которых у него, мягко говоря, не наблюдалось. Подмастерьем к маготехнику? Он с большим трудом отличал рунический аккумулятор от самовара. Всё упиралось в одно: он был бесполезен в их системе. Как чеснок в кондитерской.

Его пальцы сами собой разжались. Он уставился на ладонь, на въевшуюся в кожу грязь и свежие ссадины. И подумал о простых вещах. О тяжести. О текучести. О невесомости.

Прямо перед ним, из воздуха, сконденсировалась капля воды. Не с неба, а из самой сырости вечера. Она повисла в сантиметре от его ладони, идеально круглая, переливающаяся алым от заката. Артём не просил и не звал. Он просто… позволил.

Капля замерла. Потом, лениво, с неё потекла вниз тонкая струйка, а сама она начала медленно вращаться. Снизу, из-под валуна, отозвалась горсть мелкой пыли и крошечных камушков. Они поднялись, как рой, и выстроились в жидкое, вращающееся кольцо вокруг капли. Воздух вокруг загустел, подхватывая сухие иголки и легчайший пепел, образовав второе, едва видимое кольцо — внешнее.

Получилась примитивная, пародийная планетарная система. Капля-«планета» в центре, каменная «пыль» на внутренней орбите, воздушный «пепел» на внешней. Всё это беззвучно вращалось в полуметре от его колен, сверкая последним светом.

Артём смотрел на это без всякого трепета. Скорее с брезгливым интересом, как на таракана, выполняющего трюк.

«Вот и весь мой навык. — подумал он с горьковатым сарказмом. — Могу заставить пылинки плясать и каплю зависнуть. Великий маг и повелитель стихий, блин. С таким талантом разве что в уличном балагане выступать: «Смотрите, смотрите, шаман-недоучка крутит грязью в воздухе!»»

Духи, что помнили имена и договоры, сторонились его. А эта… мелочь, фундаментальный шум мира, просто откликалась на его присутствие. Как железные опилки на магнит. Без просьб, без уговоров. Просто потому, что он был тем, кто мог это заметить и позволить случиться.

Он разжал невидимую хватку внимания. Система рассыпалась. Капля шлёпнулась на камень, пыль осела, воздух успокоился.

Но щелчок в голове уже произошёл. Холодный и прагматичный.

«Так. Мелкие духи не боятся. Они тупо тянутся к источнику… чего бы там ни было. Значит, я для них как костёр для мотыльков. А крупные, те, что поумнее, — шарахаются. Потому что костёр может быть и сигнальным, и погребальным. И они это чуют.»

Вставать и идти в вонючую ночлежку не хотелось категорически. Дождь не предвиделся, холод был привычным. Он мог остаться здесь. Переночевать под открытым небом, в компании безмолвных камней и равнодушных звёзд. Это было на порядок лучше любой трущобы.

А завтра… Завтра нужно было понять, как этот жалкий «навык» взаимодействия с фундаментом всего может помочь найти работу получше и крышу потише. Может, дефекты в камне зданий искать? Или протекающие трубы? Или… создать маленький, никому не заметный сквознячок, чтобы сдуть со стола какую-нибудь важную бумажку нужному человеку?

Мысли были мелкими, почти вороватыми. Но иного выхода не было. Он не собирался покорять мир. Ему нужна была просто нормальная жизнь. А для этого в мире, где всё держится на лжи и подавлении, его странный дар был единственным козырем. Пусть и дурацким, пусть и смешным.

Он откинулся на холодный камень, закинул руки за голову и стал смотреть, как огни Катунь-Града внизу зажигаются один за другим, пытаясь победить наступающую тьму. Борьба была заранее проиграна, но город, как упрямый ребёнок, этого не признавал. Артём понимал его как никто другой.

Часть 3. Подход Империи.

«Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Из них: шесть часов на сон в сутки, восемь – на работу, два – на дорогу, один – на еду. Остальное – на осмысление этой гребанной реальности. Вывод: мир – это система. Система либо использует тебя, либо выбрасывает. Я предпочитаю первый вариант. Пока не подвернётся что-то получше».

Несколько дней спустя.

Аптека «Сибирские травы» располагалась на перекрёстке улиц Столыпина и Горького. Небольшая вывеска с золочёной веткой какого-то растения, стёкла витрин, за которыми стояли ряды склянок с порошками непонятного цвета. Внутри пахло резковатой смесью камфоры, сушёной мяты и металла. Воздух вибрировал от низкого гудящего звука – где-то в подсобке работал маготех-дегидратор.