Кровь без Имени

Артём не остановился, лишь мысленно выдохнул. «Ага. Явился. Прямо перед финишной прямой. Для пущего эффекта, да?»

«Хотел насладиться зрелищем твоего неизбежного провала, — парировал Айтор. Он возник на придорожном камне, приняв облик тощего ворона с глазами из жидкой тени. — Ты здесь всё испортишь. Уже портишь, просто своим видом. — Дух склонил голову, разглядывая его одежду с преувеличенным отвращением. — Выглядишь ты, кстати, хуже, чем погребальное тряпье после десяти лет в сырой земле. Это твой новый стиль?

«Спасибо за поэзию, — мысленно процедил Артём. — А куда это ты раньше девался, кстати? В лесу, когда я по колено в грязи сидел? Или, может, у тебя график: появиться, когда всё уже максимально хреново, чтобы добавить перца?»

Айтор проигнорировал вопрос, как всегда.

«Твой вид — это открытая книга для тех, кто умеет читать между строк. А здесь таких может оказаться больше, чем тебе хотелось бы. Они любят блеск, но боятся тени. А ты — ходячая тень, Артём. И у тебя в карманах пусто.»

«Прозрачный намёк, — Артём шагал, чувствуя, как в воздухе за ним тянется ледяная нить присутствия духа. — Значит, нужны деньги и менее кричащий вид. Благодарю, капитан Очевидность. А что насчёт всего остального? Например, почему этот город пахнет… притворством?»

«Притворство — это их новая натура, — Айтор махнул крылом-лапой в сторону сверкающих шпилей. — Они построили сцену на древней трещине и разыгрывают пьесу, не зная слов. Не пытайся стать суфлёром. Ты не исправишь пьесу, ты обрушишь сцену. И то, что дремлет под ней, проснётся не от аплодисментов.»

«И что, ты со мной пойдёшь? — съязвил Артём. — Будешь на ушко шептать, что можно, а что нет? Или, как всегда, сольёшься в самый ответственный момент?»

«В логово двуногих, которые глухи и слепы? — Айтор фыркнул, — Мне там нечего делать. Ты — воплощённый вопрос без ответа. А я — напоминание о том, что некоторые вопросы лучше не задавать вслух. Иди. Сделай, что должен. Набей шишек. Но помни о трещине. Она глубже, чем их самые высокие башни.»

Сказав это, Айтор лопнул, как мыльный пузырь изо льда. Остался лишь резкий, холодный толчок воздуха, ударивший Артёму прямо в солнечное сплетение, вышибив дух и заставив на секунду согнуться. И лёгкое головокружение, как после внезапного падения в пустоту.

«Отлично, — прошипел он себе под нос, выпрямляясь и делая вид, что просто поправил ворот. — Единственный источник информации в радиусе ста километров, и тот изъясняется метафорами, будто на экзамене по литературе.

«Воплощённый вопрос». Спасибо, прояснил.»

Он бросил последний взгляд на пустое место на камне. Теперь ему предстояло разгадывать всё самому. Как всегда.

1.2

Ворота Катунь-Града были не простой аркой в стене. Они было целым сооружением: две массивные башни из тёмного, почти чёрного камня, между которыми висело сплошное полотно из кованого железа, украшенное знакомым двуглавым орлом и сложными, геометрическими узорами, напоминавшими электрические схемы.

По бокам стояли стражи в сине-серых шинелях с медными пуговицами и странными, словно бы слепыми, стеклянными шлемами с выступающими антеннами. Они не были похожи на обычных солдат — больше на техников, вооружённых не ружьями, а короткими посохами с шарообразными набалдашниками, в которых мерцал тусклый свет.

Очереди почти не было. Люди проходили через боковые калитки, прикладывая к медным пластинам на стойках какие-то карточки или показывая бумаги. Артём замедлил шаг, оценивая ситуацию. Его вид кричал «бродяга». Вариант проскочить незамеченным стремительно таял.

Он подошёл к свободной стойке, где сидел чиновник в форменном сюртуке и водил пальцем по деревянному планшету, похожему на тот, что был у асессора в Енисейске. Тот поднял на него усталые глаза.

— Документы? Вид на жительство или подорожную?

— Потерял, — коротко сказал Артём, стараясь говорить с лёгким сибирским акцентом, как те охотники, с которыми он сталкивался раньше. — На реке сундук утонул. Иду в город на заработки.

Чиновник вздохнул, как человек, который слышит эту историю в пятидесятый раз за день.

— Имя? Откуда?

— Артём. С верховьев Катуни. Из Выдрино. — Он выдернул из памяти название первой попавшейся деревни с карты.

Чиновник что-то нацарапал стилусом на планшете. Знаки слабо вспыхнули синим.

— Цель визита.

— Работа. Чёрная. Что найдётся.

— Срок пребывания?

— Пока деньги не заработаю на обратную дорогу.

Чиновник снова вздохнул, достал из ящика небольшую, грубую картонку, провёл по ней каким-то прибором, оставив слабый светящийся след, и протянул Артёму.

— Временный пропуск на семь дней. Без права на жильё в муниципальных ночлежках. Теряешь — штраф. Просрочиваешь — задержание. Нарушаешь порядок — отправим на прииски. Следующий.

Артём взял тёплую, слегка вибрирующую картонку, кивнул и прошёл в калитку. Его не обыскали, не водили над ним маятником. Видимо, для потрёпанных рабочих с гор поток был слишком велик, чтобы возиться с каждым.

«Ну вот, — подумал он, оглядываясь на захлопнувшуюся за ним калитку. — Легализовался. Как нелегальный мигрант. Ох, заживу...»

Катунь-Град внутри оказался точно таким же контрастным, каким казался снаружи. Главный проспект — широкий, вымощенный гладким, серым камнем — действительно сверкал витринами, медными украшениями, яркими вывесками магазинов «Маготехникум», «Эфирные ткани», «Аптека алхимика». По нему важно проезжали экипажи без лошадей, а на небольших паровых тележках, пыхтящих белым паром.

Трамваи на катушках гудели, оставляя в воздухе запах раскалённого металла.

Люди в добротной, часто вычурной одежде деловито сновали туда-сюда.

Но стоило свернуть в переулок, как картина менялась.

Мостовая становилась неровной, дома — поскрипывающими деревянными двухэтажками, а запахи — смесью помоек, дешёвого табака и той же маготех-гари, но застоявшейся. Здесь пахло не прогрессом, а его отходами.

И повсюду — признаки того напряжения, которое он почувствовал ещё на подходах.

Он остановился у небольшого фонтанчика на одной из площадей. Струя била не вертикально вверх, а под углом, изгибалась, словно её давил невидимый ветер, и падала обратно в чашу неравномерными порциями.

Проходя мимо ряда рунических фонарей, он увидел, как один из них вдруг резко поменял цвет с тёплого жёлтого на болезненно-зелёный, помигал несколько раз и с трудом вернулся к норме.

Искры посыпались на тротуар. Прохожие просто обошли это место стороной, не выражая удивления.

На одной из оживлённых улиц трамвай, проезжая мимо, вдруг издал пронзительный визг, будто по рельсам провели гигантским ножом. Люди вздрогнули, некоторые даже присели. Водитель высунулся из кабины, что-то покрутил на панели, и визг прекратился. Через минуту всё шло как обычно.

Самый показательный случай произошёл у лотка с горячими лепёшками.

Маленькая девочка, держась за руку матери, вдруг ткнула пальцем в сторону горного хребта, чётко видного между крышами, и звонко сказала:

— Мама, смотри, дух проснулся! Он смотрит!

Женщина резко, почти грубо одёрнула её руку, шикнула:

— Не выдумывай! Это облако! — и быстрее потащила прочь. Но на её лице был не просто испуг, а знакомый Артёму страх — страх сказать лишнее, страх признать очевидное.

Он шёл, впитывая это, и его собственное внутреннее напряжение росло. Город был как огромный паровой котёл, в котором давление уже зашкаливало, но все делали вид, что стрелка на манометре показывает норму. И его появление, судя по словам Айтора, могло стать той последней песчинкой.

«Делов-то, — подумал он, ощущая, как усталость наваливается тяжёлой, мокрой тряпкой. — Сначала дух вещает про трещины в самой реальности, какие-то древние сущности и фасады из иллюзий. Теперь — город, который сверкает, как новогодняя ёлка, у которой глючит гирлянда.»

Он шёл по улице, и слова Айтора вертелись в голове назойливым, бестолковым шумом.

1.3

«Что за бред? Конкретики — ноль. Только намёки, от которых голова пухнет… Как будто мало того, что я мокрый, голодный и без копейки, — раздражённо размышлял он, — так теперь ещё надо следить, куда наступаю, как сапёр на минном поле. Спасибо, Айтор. Очень помог. Добавил загадок в мою и без того простую и понятную жизнь.»

Он не знал, что здесь за «трещины» и что вообще не так с этим местом. Знал только то, что Айтор сюда не стал соваться. Но он не больно большой фанат людей, так что…

Всё это было похоже на мистическую трескотню, которой его пытались пичкать с самого начала этого кошмара.

Но игнорировать странности вокруг — фонтан, свет, вой собак — тоже не получалось. Город был нездоров. Это было очевидно даже без шаманских откровений.

«Ладно, — мысленно вздохнул он, останавливаясь на перекрёстке. — Приоритеты. Шапка, еда, ночлег. А про трещины в мироздании… как-нибудь потом. Если, конечно, эта самая реальность не развалится у меня под ногами раньше, чем я найду хоть какую-то ночлежку.»

Он тряхнул головой, словно стряхивая назойливые мысли, и зашагал дальше, стараясь не наступать на трещины в брусчатке. Хотя бы на те, что были видны глазу.

Его живот предательски заурчал, издав низкий, требовательный звук, больше подходивший медведю, чем человеку. Голод перестал быть абстрактным понятием и стал конкретной, скручивающей судорогой под рёбрами. Смотреть на сверкающие витрины с выпечкой, мимо которых он уже час брел кругами, стало формой мазохизма.

Теории кончились. Пора было переходить к практике.

Он свернул с относительно благоустроенной улицы в переулок, где запах смолы, рыбы и угольной пыли перебивал даже все городские ароматы.

Это был район порта или крупных складов — место, где всегда нужны руки. На деревянных, пропитанных влагой мостках толпились мужчины в грубой, пропотевшей одежде, курили самокрутки и молча смотрели на причал.

Артём, не привлекая внимания, пристроился в хвост одной из таких групп. Никаких слов. Только ожидание.

Через несколько минут из двери конторы вышел приказчик в заляпанном кожаном фартуке. Он окинул толпу беглым, оценивающим взглядом.

— На разгрузку баржи! Двадцать человек! Плата — пятак в час! Кто силён и не боится работы — шаг вперёд!

Артём шагнул вперёд, не раздумывая. Приказчик скользнул по нему взглядом, задержался на его худых, но крепких плечах.

— Новенький? Справишься? Мешки по пять пудов.

— Справлюсь, — коротко бросил Артём, и его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

Больше вопросов не было. Его кивком отправили к другим.

Работа оказалась адской. Баржа, пришвартованная у причала, была забита мешками с какой-то зерноподобной субстанцией, пахнущей не мукой, а чем-то химически сладким. Мешки действительно были чудовищно тяжёлыми. Нужно было вытаскивать их из трюма по шатким сходням и тащить в складское помещение.

Через полчаса спина горела, ладони стёрлись в кровь о грубую рогожу, а в лёгких стоял колючий сладковатый запах. Но он молча таскал, вгрызаясь в работу, вытесняя ею и мысли, и тревогу. Физическая усталость была проще, понятнее.

«Зато, — думал он, сгибаясь под очередным мешком, — никто не попросил сжечь склад силой мысли. Уже успех. И не вьются над головой. Просто рай трудовой.»

Через четыре часа приказчик собрал всех, отсчитал каждому по двадцать медных пятаков — тяжёлых, потёртых, с профилем какого-то императора и тем же орлом. Артём сжал монеты в кулаке.

— На сегодня всё. Завтра в шесть утра та же баржа, кто хочет — приходите.

Артём не ответил. Он пошёл прочь, чувствуя, как каждая мышца ноет. Но в кармане звенели деньги. Первые за долгое время.

Следующая остановка — лавка подержанной одежды, затерявшаяся в грязном переулке, куда не доходил гул главных проспектов.

Пахло здесь нафталином и стойким запахом человеческого пота, въевшимся в дерево прилавка и груды тряпья.

За этим прилавком, похожая на сморщенную, засохшую ягоду, сидела пожилая женщина. Её глаза, острые и беспристрастные, как у старого ворона, скользнули по фигуре Артёма, задержавшись коленях, порванном подоле и общем виде человека, которого только что вытащили из-под оползня.

В её взгляде не было ни жалости, ни отвращения — лишь холодная оценка товара, который вряд ли удастся сбыть.

— Покупать или ходи мимо, — каркнула она голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — У меня здесь музей не для глазения.

— Покупать, — отрезал Артём, кивнув на груду тёмного холста на ближайшей полке. — Что-нибудь из этого. Самое простое.

Бабуля фыркнула, но двинулась, ловко перебирая руками вязаные варежки без пальцев.

— Самое простое — оно и есть самое простое, — пробормотала она, вытаскивая и швыряя на прилавок бесформенную рубаху цвета грязного снега и такие же штаны. — Холст грубый, но целый. Дыры залатаны, но не художественно. Стирались последний раз, когда покойный Пётр Ильич ещё на службе ходил. Два предмета — шесть пятаков.

Артём молча отсчитал шесть тёплых монет. Он не стал разглядывать вещи пристально. Главное было сменить лохмотья, кричащие о его странствии, на что-то городское и немаркое.

— Куртка найдётся? — спросил он, забирая покупку.

— Найдётся. Плащ в комплекте, — женщина полезла в другую кучу и вытянула нечто, напоминающее укороченный ватный халат когда-то тёмно-синего цвета. Но плащ с капюшоном выглядел неплохо. — Вот. Не модно, зато тепло. И дёшево. Четыре.

Артём доплатил. Он уже поворачивался уходить, когда её голос остановил его.

— Эй, оборванец.

Он обернулся. Она смотрела на него всё тем же невидящим, оценивающим взглядом.

— Там, в углу, за ширмой, чан с водой стоит и тряпка. Три пятака — можешь смыть с себя вид погибели, пока не распугал весь честной народ. Одежду новую, — она кивнула на свёрток в его руках, — не испачкаешь.

Это было сугубо коммерческое предложение. Но Артём кивнул и отсчитал ещё три монеты. Чистота, даже за деньги, сейчас была не просто роскошью, а частью маскировки.

1.4

Следующая задача — еда. Он нашёл небольшую харчевню с вывеской «Дуня. Сытные обеды».

Внутри было накурено, шумно и дёшево. За пятак он получил миску густого, пересоленного щей с куском чёрного хлеба и кружку мутного кваса. Ел медленно, механически, слушая обрывки разговоров. Говорили о ценах, о работе, о предстоящем «большом празднике».

Недолго думая, он спросил у отощавшей, вечно уставшей служанки, разносившей миски:

— Девушка, а что за праздник готовят?

Та взглянула на него как на ненормального.

— Да ты что, с горы упал? Иггра же! Великая Иггра! Через три дня открытие. Весь город только об этом и говорит.

— А… а Иггра-то эта, она что, прямо тут, в Катунь-Граде, и будет? — Он кивнул в сторону улицы, где висел яркий плакат. — Я вот с баржи, только в город зашел. Шумят про нее на каждом углу.

Она покачала головой, глядя на него с плохо скрытым презрением к деревенщине.

— А где ж ещё, милок? Это ж Катунь-Град! Жемчужина Алтая и есть самый что ни на есть центр Иггры! Глаза-то разуй! — она ткнула пальцем куда-то вверх, будто сам воздух должен был подтвердить её слова.

— Ага, — пробормотал Артём, отхлёбывая мутный квас. — Жемчужина.

Он сказал это больше для себя, но женщина нахмурилась, словно услышала что-то крамольное, и поспешила отвернуться, принимаясь вытирать уже сияющий чистотой прилавок.

После Завесы и разговоров с… — да, странно звучало, но… — Распутиным он в общих чертах понимал: Империя подменяет суть, превращая древний, смертельный диалог с духами в управляемое шоу. Но в его голове это были тайные ритуалы в подземельях, мрачные церемонии для избранных. Не... это.

Выйдя из харчевни, Артём попал прямо в предпраздничную вакханалию. На главных улицах вовсю шла подготовка к «великому событию».

Развешаны были не просто плакаты, а целые панно:

«Слава Трону и Империи!», «Великая Иггра — Путь сильных духом!», «Да здравствует Император — покровитель Иггры!».

Изображения были красочными, героическими: мускулистые юноши в блестящих доспехах сражались с драконами из папье-маше, девушки в струящихся одеждах призывали «силы света», а на заднем плане всегда сиял золотом двуглавый орёл.

Уличные зазывалы орали до хрипоты:

«Билеты на первый день! Только сегодня скидка! Увидите, как маги арены укрощают стихии!»

«Амулеты на удачу в Иггре! Освящены в Кафедральном соборе! Защитят от любого зла!»

«Детские маски «Духа Воды» и «Духа Огня»! Почувствуйте себя героем!»

Дети в этих масках бегали по улицам, дразня друг друга импровизированными «заклинаниями».

Торговцы на каждом углу продавали дешёвую мишуру: блестящие ленты, бутафорские медальоны из окрашенного стекла, флажки с имперской символикой. Всё было ярко, громко, искусственно.

Воздух вибрировал от какофонии говорливой толпы, музыки духовых оркестров, стоявших на импровизированных площадках, и постоянного гула маготехники, работающей на повышенных оборотах.

«Церковь, маготех, власть… — мысленно перечислял Артём, чувствуя, как нарастает недоумение. — Весь этот альянс лжи. Они выстроили арену. Даже больше — целую религию подделки. И заставляют в неё верить.»

Он в общих чертах и раньше знал, что это фальшивка. Но он не представлял, что ложь может быть настолько огромной, настолько всепоглощающей, что целый город будет хавать её, и радоваться, как настоящему празднику.

Ну а вишенкой на торте было то, что он, носитель «отвергнутой истины», сейчас смотрел на всё это, затерянный в толпе зевак, меньше, чем с двумя десятками пятаков в кармане и с фигой вместо работающей силы.

Артём шёл через этот шум, как через густой, липкий туман. Его взгляд скользил по бутафорским «рунам», нарисованным на щитах, по механическим «духам» — макетам на телегах, которые должны были, видимо, изображать элементалей.

Они были сделаны из жести, проволоки и цветных стёкол, изнутри подсвечивались газовыми горелками. Безжизненные, пустые.

«Цирк».

Он видел, как по улице прошла процессия церковных служителей в белых с золотом ризах. Несли иконы и хоругви, но иконы были не только с ликами святых, но и с орлами и сложными схематическими диаграммами. Они пели что-то торжественное, а глашатай выкрикивал:

«Благословение Церкви на Великую Иггру! Духи небесные благоволят к Империи!»

Люди крестились, кланялись, некоторые бросали в специальные ларцы монеты «на освещение арены».

«Духи бы посмеялись, — думал Артём, наблюдая за этим. — Если бы не плевались от такой наглой подделки. Начинаю понимать нежелание Айтора.»

Он свернул в тихий переулок, чтобы уйти от давящего веселья. Здесь было темно, только одинокий рунический фонарь мигал, как аритмичное сердце. Он прислонился к холодной кирпичной стене, закрыл глаза. В ушах ещё стоял гул толпы. Но сквозь это пробивалось другое. Едва уловимое.

Будто лёгкая дрожь в земле под ногами. Будто далёкий, басовитый стон, идущий не сверху, а из-под земли, из самого фундамента города.

И ветер, спускаясь с гор, принёс не свежесть, а тяжёлый, сырой запах глины, влажного камня и чего-то древнего.

Артём открыл глаза. Мостовая под его ногами была неровной. Одна из плит чуть заметно приподнялась, образуя крошечную ступеньку. Он не видел, как это произошло. Просто констатировал факт.

Город дышал. Неровно, с хрипом. И это дыхание становилось чуть чаще, чуть глубже.

Он выпрямился, надвинул капюшон на глаза и зашагал прочь от главных улиц, в сторону рабочих кварталов, где надеялся найти хоть какое-то подобие ночлега за оставшиеся пятаки.

Часть 2. Духи Алтая встречаютчужака

Мысль пришла ровно в пять утра, вместе с ударом церковного колокола где-то в центре города и струёй ледяной воды, сорвавшейся с прохудившейся крыши прямо ему на затылок.

Артём дёрнулся, шепотом выругался и уткнулся лицом в жёсткую, пропахшую кислым, даже не его, потом подушку.

«Вот оно, доброе утро по-катуньградски. Колокол — для души, вода — для бодрости тела. Комплексный подход. Спа-курорт не иначе.»

Он пролежал ещё минут десять, прислушиваясь к ритму ночлежки. Храп вперемешку с кашлем, скрип нар, за стеной кто-то монотонно и злобно матерился, сливая ночной горшок. Воздух был спёртым от дыхания двадцати человек и угара буржуйки, которая за ночь прогорела, оставив после себя запах гари и холодную сырость.

Вставать не хотелось. Но лежать, уставившись в потолок с отваливающейся штукатуркой, и думать о том, что происходит за стенами этой конуры, было ещё хуже.

В голове, как заевшая пластинка, крутились одни и те же мысли. Об Иггре. Об Айторе и духах.

Настоящая Иггра была не просто редким событием. Она была явлением другого порядка. Не мероприятие, а испытание. То, что духи устраивали не по расписанию, а по своему выбору. Для тех, кого они считали… кем? Шаманами? Проводниками? Не для забавы толпы. И уж точно не для продажи билетов и сладкой ваты.

Артём ломал голову, пытаясь вспомнить обрывки тех скрипучих, загадочных пояснений. Айтор как-то обмолвился, что последняя настоящая Иггра, которую помнят даже духи, была давно. Очень давно. До того, как «двуногие начали строить свои железные гнёзда на трещинах мира». А потом, сквозь зубы, добавил что-то про «вырождение», про то, что «кровь, которая умела слушать, забыла свой язык».

Выходило, что та Иггра, которую прошёл он сам, была… чем? Первой за долгие десятилетия? Век? Возвращением древнего ритуала? Попыткой духов найти того, кто ещё был способен эту самую связь вспомнить?

Он не мог быть в этом уверен. Айтор никогда не говорил прямо. Он бросал намёки, как камни в тёмную воду, и наблюдал, пойдёт ли круговая рябь. Может, Артём всё неправильно понял. Может, «раз в поколение» — это его собственная, человеческая попытка втиснуть непостижимое в рамки логики?

Для духов время текло иначе. А для шаманов, настоящих, тех, что умели не командовать, а договариваться… для них, наверное, Иггра и была тем самым языком, на котором говорили с миром.

Не зрелищем, точно. Диалогом. И часто смертельным.

И вот теперь этот город, эта Империя, у которой с духами был разорванный договор и испорченный телефон, устраивала своё шоу. Называла его тем же словом. Это было как надеть ритуальную маску на обезьяну и кричать, что теперь он понимает язык предков.

Бессмыслица. Опасная, наглая бессмыслица.

«Значит, либо они совсем с катушек съехали, либо за этим стоит что-то, чего я не вижу, — думал Артём, ворочаясь на жёстких нарах. — Попытка что-то симулировать. Или даже вызвать. С помощью кривых зеркал, рун-подделок и молитв, которые больше похожи на приказы.»

Ощущение тревоги в городе росло не просто так. Оно росло, потому что кто-то играл с огнём, не зная, что это не просто огонь, а живые, обиженные существа, которые на многое способны.

Итак, тратятся колоссальные ресурсы.

Зачем?

2.1

Логика подсказывала несколько вариантов.

Первый — пропаганда. Показать народу мощь Империи, её контроль над «духовными силами».

Второй — отвлечение. От чего? От той самой фоновой тревоги, от глючащих фонарей и воющих собак. Создать шум, чтобы не слышать, как трещит фундамент.

Третий вариант был самым неприятным: а что, если они не просто играют? Что если они пытаются что-то сделать? Воспроизвести обряд? Вызвать силу? С какими целями — было непонятно.

Но Айтор, упырь, сюда не суётся. Духи сторонятся города. А церковные патрули с их слепыми шлемами выглядели не столько стражами порядка, сколько дезинфекторами, готовыми выжечь любое проявление неучтённой мистики.

«Значит, внутри городской черты — зона повышенного риска. Для всех: для духов, для шаманов, для таких вот полуфабрикатов вроде меня. А я тут как раз и торчу… С другой стороны, Айтор не отговаривал его тогда у дороги…»

Он с трудом поднялся с нар, почувствовав, как ноют все мышцы после вчерашней разгрузки баржи. Одежда, купленная у той бабули, хоть и была чище прежних лохмотьев, но сидела мешком и чесалась.

«Из чего они это шьют-то? Мы же не в грёбанном средневековье… И весь этот маг-тех прогресс – коту насмарку» …

На улице Тавдинская, где ютилась ночлежка, уже начиналось утреннее движение. Мимо, грохоча колёсами по брусчатке, прополз трамвай на катушках, высекая из контактной сети сноп искр, который на миг осветил грязные стены и сонные лица. Свернув на широкий проспект, Артём направился к тому же причалу. Надежда была только на случайные подработки.

У причала сегодня очередей не было. Две баржи стояли у дальних пирсов, но вокруг них уже копошились люди, знакомые лица вчерашних грузчиков. Приказчик в кожаном фартуке, тот самый, что нанимал вчера, стоял поодаль и что-то сверял по планшету. Когда Артём приблизился, тот лишь бросил на него беглый взгляд и мотнул головой в сторону уже занятой артели.