Пепел Первой Зари

Селена ползла первой, опираясь на колени и левую руку в плотной замшевой перчатке. В правой руке она сжимала обнаженный туринский клинок, кончик которого царапал металл, служа щупом в непроглядном мраке. Впереди, в двух десятках шагов, труба упиралась в глухой бронзовый конус распределительного коллектора, откуда сквозь щели контрольного люка пробивалось ровное, фосфоресцирующее зеленоватое свечение. Шрам на ключице больше не просто ныл — он пульсировал резкими, горячими толчками, словно предупреждая о близости эпицентра колоссальной арканической бури.

Сзади, тяжело дыша, продвигался Адриан. Стальной панцирь капитана то и дело с глухим скрежетом задевал за клепаные швы трубы. Каждое движение раненого бедра заставляло его стискивать зубы до хруста, но Лоран не замедлял ход ни на секунду, его тяжелая ладонь в стальном наруче то и дело касалась щиколотки Селены, безмолвно напоминая: он здесь, он прикрывает тыл.

— Стойте, — прошептала Селена, замирая перед круглым смотровым люком. — Впереди вентиляционная камера нижнего каземата.

Она осторожно заглянула сквозь прорезь решетки. Камера представляла собой полукруглый зал с низкими сводами из черного базальта, целиком зашитыми в свинцовые экранирующие листы. Вдоль стен тянулись ряды массивных чугунных лебедок, управлявших сбросными донными заслонками разлома. В центре зала, над глубоким колодцем, откуда поднимался пар с запахом озона и горячего кремния, возвышалась круглая стальная плита гермозатвора. Но охраны внутри не было: все посты гвардии были стянуты на внешние ярусы башни и к воротам Цитадели, где продолжало бушевать пламя народного мятежа.

— Люк заперт на механический ригель, — Селена достала из кармана костяной футляр и извлекла плоский щуп из памяти-стали. Пальцы девушки работали быстро, безошибочно. Короткий импульс тепла от ее меридианов — и металл выпрямился внутри скважины, с сухим щелчком отжав пружину защелки.

Круглая бронзовая крышка люка подалась вперед. Адриан налег плечом, сдвинул тяжелый диск в сторону и первым выбрался на каменный настил каземата, мгновенно взяв меч на изготовку. Селена скользнула следом, опустившись на колено и осматривая темные ниши под сводами.

— Чисто, — выдохнул капитан, прислушиваясь к звукам за массивной железной дверью, ведшей на винтовую лестницу башни. Сверху доносился низкий, вибрирующий гул работающих трансформаторов и мерный топот сапог дежурного караула. — До полуночи пятнадцать минут. Нам нужно на верхний ярус, к распределительному пульту.

— Нет, Адриан, — Селена покачала головой, ее взгляд упал на массивный кованый шкаф в углу каземата, опечатанный тяжелыми свинцовыми пломбами Палаты Мерила. — Не наверх. Смотри сюда.

На верхней панели шкафа тускло поблескивало гравированное клеймо: циркуль, пронзающий книгу с семью делениями — личный знак канцелярии магистра Бранта. А под замком, прикрепленный медными заклепками, темнел бронзовый ярлык: «Вещественные доказательства по делу государственного изменника М. Валлена. Особый архив первой категории. Вскрытию не подлежит без личного присутствия Хранителя».

Адриан замер. Его янтарные глаза расширились:

— Тетради твоего отца... Они перенесли их сюда из архивов ратуши перед самым восстанием!

— Брант не мог оставить их в ратуше, — Селена подошла к шкафу, ее дыхание перехватило. — Ему нужны были оригинальные чертежи прямо здесь, во время калибровки ядра! Он боялся, что переписчики ошиблись в третьем знаке резонансных таблиц!

Она не стала тратить время на взлом замка. Адриан шагнул вперед, перехватил тяжелый меч обеими руками и с размаху вогнал закаленное острие в зазор между дубовой створкой и железным косяком. Капитан налег всем телом, используя клинок как рычаг. Металл заскрипел, петли застонали, и свинцовая пломба с треском лопнула. Дверцы шкафа с грохотом распахнулись.

Внутри, на бархатной полке, лежали не судебные протоколы и не фальшивые слитки измены. Там покоились три толстые тетради в переплетах из потертой яловой кожи, исписанные мелким, убористым почерком Матиаса Валлена, и тяжелый бронзовый тубус с генеральным чертежом центрального рунного контура Валь-Рейна.

Селена протянула дрожащие руки и взяла верхнюю тетрадь. Знакомый с детства запах — льняное масло, чернильный орешек и трубочный табак отца — ударил в ноздри, мгновенно смывая десять лет кошмаров, нищеты и унижений. На первой странице четким, твердым почерком было выведено: «Моей дочери Селене. Если эти строки попадут к тебе, значит, конклав сделал свой выбор в пользу тьмы. Запомни: истина не горит в пламени малефиков».

Слезы обожгли глаза девушки, но она не позволила себе заплакать. Пальцы быстро перелистывали пожелтевшие страницы, исчерченные сложнейшими математическими расчетами, графиками интерференции эфирных волн и анатомическими зарисовками человеческих меридианов.

— Вот оно... — прошептала она, останавливаясь на развороте тридцать четвертой страницы. — Адриан, посмотри сюда!

Капитан наклонился к ее плечу, вглядываясь в схему. На странице был изображен разрез Башни Еретиков, но не как тюрьмы, а как гигантского термодинамического преобразователя.

— Мой отец... он не просто открыл формулу резонанса, — голос Селены задрожал от благоговейного ужаса. — Он спроектировал этот накопитель сам! Тридцать лет назад, когда жилы Карак-Мора дали первую трещину! Он предложил городскому совету проект «Первая Заря» как безопасный геотермальный реактор. Установка должна была брать избыточное давление разлома и превращать его в тепло для обогрева бедных кварталов через систему медных радиаторов!

— А Брант? — спросил Адриан, нахмурив брови.

— Брант был тогда младшим инспектором Палаты Мерила. Он украл расчеты отца, но внес в них чудовищное изменение. Видишь эту красную линию на чертеже?

Селена указала на дополнительный контур, вписанный поверх карандашных линий Матиаса другой, более мелкой и хищной рукой:

— Отец заложил в основание реактора гранитную матрицу естественного рассеивания: если давление превышало норму, эфир сбрасывался в реку через сифоны. Брант убрал матрицу рассеивания! Он заменил ее контуром биологической абсорбции. Вместо того чтобы сбрасывать излишки в землю, он направил поток через живые тела людей с высокой проводимостью, чтобы вырастить синтетическую стигму высшей плотности!

— Он превратил спасительный очаг в гигантскую жаровню для человеческих душ, — глухо подытожил Адриан, и в его голосе зазвенела ледяная ярость.

— Но отец знал, что Брант попытается это сделать, — глаза Селены лихорадочно блестели, когда она читала примечания на полях. — Послушай, что он пишет: «Юлиан слеп в своей гордыне. Он полагает, что закон сохранения энергии можно обойти, заперев энтропию в кристаллической решетке. Он не понимает, что у каждой искусственной стигмы есть критическая частота фазового взрыва. Если в момент пикового резонанса подать в управляющий контур обратный импульс с частотой естественного колебания живой породы — решетка ядра мгновенно схлопнется внутрь себя, поглотив всю накопленную силу без внешнего выброса».

— Обратный импульс? — Адриан посмотрел на девушку. — Чем его подать?

Селена медленно подняла левую руку, глядя на белесый шрам на ключице, оставшийся от удара эфирной дуги в ночь ареста отца:

— Мой ожог, Адриан... Это был не несчастный случай. В ту ночь, когда гвардейцы ломали двери нашей мастерской, отец успел прикоснуться к моей шее настроечным кристаллом из памяти-стали. Он вживил в мои меридианы частотный эталон! Мое тело... я сама являюсь живым камертоном для нейтрализации этой машины!

В каземате повисла звенящая, благоговейная тишина. Все разрозненные кусочки чудовищной головоломки — невозможные убийства, преследования Сыска, ярость Бранта, ее собственная необъяснимая устойчивость к эфирным ударам — сложились в единую, безупречную и трагическую картину.

Матиас Валлен десять лет назад отдал свою жизнь на эшафоте, зная, что оставляет в живых единственное оружие, способное остановить надвигающийся апокалипсис — свою собственную дочь.

— Селена... — Адриан осторожно взял ее за плечи, заглядывая в широко распахнутые серые глаза. В его взгляде смешались безграничное уважение, боль за ее сломанную юность и та глубокая, нерушимая любовь, которая рождается на пороге вечности. — Какова цена этого импульса? Что произойдет с тобой, если ты замкнешь контур на себя?

Селена опустила глаза на страницу тетради, где под чертежом стояла последняя пометка отца, сделанная дрожащей рукой за час до прихода стражи: «Цена нейтрализации равна массе поглощенного заряда. Проводник должен обладать несокрушимой волей, иначе его сердце сгорит в обратном пламени».

— Я выдержу, Адриан, — твердо произнесла она, поднимая голову и встречая его тревожный взгляд с абсолютным, ясным бесстрашием. — Мои жилы выдержали удар стриги, выдержали лед колокольни. А главное — теперь я знаю, за что сражаюсь. Я очищу имя отца и спасу этот город. С тобой.

Адриан медленно наклонился и прижался губами к ее забинтованному виску, задержав дыхание:

— Мы войдем туда вместе, Селена. И если потребуется разделить эту отдачу — половина удара придется на мою броню и мою кровь. Я не оставлю тебя одну перед этим пламенем.

В этот момент над их головами раздался оглушительный, сотрясающий гранитный свод удар набатного колокола. На курантах Ратуши пробило одиннадцать часов вечера. Час Зимнего Солнцестояния настал.

Пол под ногами качнулся, как палуба корабля во время шторма. По медным листам обшивки побежали яркие синие разряды статического электричества. Из колодца в центре каземата вырвался столб слепящего фиолетового света, сопровождаемый тяжелым, низким гулом, от которого зазвенели стеклянные шкафы.

— Началось! — крикнул Адриан, перехватывая меч. — Брант запустил главный реактор!

Селена захлопнула тетрадь отца, сунула ее во внутренний карман колета рядом с сердцем, сжала в кулаке медный мастер-ключ и выхватила туринский клинок:

— На верхний ярус! К главному ядру!

Капитан с разбегу ударил сапогом в кованую дверь винтовой лестницы. Замок вылетел из пазов с куском каменного косяка. Впереди была спираль ступеней, уходящая в самое сердце пылающей Башни Еретиков — навстречу финалу, навстречу возмездию и судьбе.

Глава 17

Глава 17. Спор при свете лампы

Гул работающих подземных турбин Башни Еретиков отдавался в каменном полу гидроредуктора мелкой, зудящей дрожью. За тяжелой наружной заслонкой сифона номер три царил полумрак, рассекаемый лишь желтым язычком единственной спиртовой горелки, которую Лука примостил на перевернутом бочонке из-под поташа. Здесь пахло кислотой, горелым льном и влажной речной тиной, сочившейся сквозь зазоры старой кладки. Снаружи, за толщей гранита, приглушенно ухал набат Ратуши, возвещавший наступление одиннадцатого часа ночи.

Ивейн стояла у смотровой щели внешнего запорного клапана, не шевелясь уже больше четверти часа. Ее пальцы в тонких стрелковых перчатках привычно сжимали ложе тяжелого пограничного самострела, тетива которого была натянута до предела кованым рычагом. Вертикальные зрачки сейдари расширились, жадно впитывая инфракрасные отблески далеких пожаров, плясавших на противоположном берегу реки. Ее дыхание было неслышным, ровным, как у выслеживающего добычу барса, но кончик острого уха нервно вздрагивал при каждом глухом ударе пушечной пальбы у ворот Цитадели.

— Если ты простоишь вот так столбом еще хоть десять минут, лесная кошка, — нарушил тишину Лука, раздраженно звякнув стеклянными пробирками в деревянном штативе, — твои подколенные сухожилия сократятся так, что тебе придется ковылять до самого океана на деревяшке, как отставному боцману. Сядь на бочку, ради всех Разломов. Твои драгоценные уши не помогут против сотни арканических стрелков, если они решат вскрыть этот люк термическим тараном.

Ивейн даже не повернула головы. Ее голос прозвучал тихо, сухо, с тем особенным вибрирующим шипением, от которого у Луки каждый раз пробегали мурашки вдоль позвоночника:

— Сейдари не сидят на бочках, когда за стеной идет загонная охота, лекарь. Рабочие пробили баррикаду у Нижних Ворот. Полковник Клаус бросил против них две сотни тяжелых латников с ростовыми щитами. Там сейчас льется кровь тех, кто никогда не держал в руках ничего тяжелее кузнечного молота.

— И ты, разумеется, рвешься туда, чтобы красиво сдохнуть рядом с ними под градом картечи? — съязвил Лука, осторожно капая пипеткой концентрированную азотную кислоту в глиняную чашку с порошком толченого кремния. Жидкость с шипением закипела, испуская едкий белесый пар, пахнущий тухлыми яйцами и озоном. Прозектор торопливо зажал нос платком, помешивая адскую смесь стеклянной палочкой. — Очень благородно. Очень поэтично. И абсолютно бессмысленно. Твоя смерть у ворот не спасет ни одного подмастерья, если Брант запустит ядро наверху.

Ивейн медленно отстранилась от бойницы и плавно, с пугающей кошачьей грацией повернулась к нему. Ее узкое пепельное лицо в неверном свете спиртовки казалось маской, вырезанной из темного сланца, а желтоватые глаза горели холодным, упрямым огнем:

— Тебе легко рассуждать о бессмысленности, Мортен. Ты сидишь в своей теплой мертвецкой, режешь остывшие трупы и подсчитываешь медяки, которые тебе платят судебные крючкотворы. Ты никогда не видел, как твой клан выжигают дотла только за то, что у твоих сородичей серый цвет кожи и они умеют слышать пение кристаллов. Мой народ триста лет вытесняли в ядовитые солончаки Карак-Мора. Нас клеймили как скот, нам запрещали носить сталь, наших детей забирали в монастыри, чтобы вытравить из них память предков. А сегодня... сегодня эти люди с молотами и топорами пошли на верную смерть ради того, чтобы дать нам с Селеной лишние двадцать минут. И ты предлагаешь мне сидеть и ждать?!

Она сделала два неслышных шага вперед, нависнув над сидящим Лукой. Ее рука в перчатке с силой ударила по краю верстака, заставив стеклянные склянки жалобно зазвенеть:

— Ты трус, Лука. Умный, циничный, трусливый книжный червь, который прячется за своими склянками от любого настоящего выбора.

Лука замер. Палочка в его руке дрогнула, застыв над кипящей чашкой. В полумраке каземата повисла ледяная, звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим шипением реактива. Медленно, очень осторожно прозектор отложил инструмент на деревянную подставку, снял испачканный фартук и поднялся во весь свой невеликий рост.

Его лицо больше не кривилось в привычной саркастической ухмылке. Под глазами залегли глубокие сизые тени бессонных ночей, губы побелели, а в серых глазах, обычно насмешливых и колючих, вспыхнула такая неприкрытая, глубокая и острая боль, что Ивейн невольно отступила на полшага назад.

— Трус? — переспросил он шепотом, но в этом шепоте было больше ярости, чем в боевом кличе пограничной сотни. — Ты думаешь, я работаю в анатомическом покое ради серебряных грошей конклава, лейтенант? Ты думаешь, мне доставляет удовольствие каждую ночь вскрывать гниющие внутренности казненных оборванцев, дышать трупным ядом и смывать с пальцев кровь тех, кого замучили в Башне Еретиков?!

Он шагнул к ней вплотную, не обращая внимания на взведенный арбалет в ее руках:

— Мой старший брат был лучшим клиницистом в госпитале Святого Иуды. Шесть лет назад в город привезли первых рабочих с закрытых рудников — с черными венами, с выжженными легкими, с кристаллами, прораставшими сквозь надкостницу. Брат попытался составить официальный отчет для Совета. Он написал, что в шахтах добывают запрещенную синтетическую дрянь, которая убивает людей за три недели. Знаешь, что произошло дальше, благородная дикарка?

Ивейн молчала, ее зрачки сузились, вглядываясь в искаженное лицо лекаря.

— На следующее утро его нашли в собственном кабинете, — глухо продолжал Лука, и его голос сорвался на хрип. — Назвали это самоубийством от передозировки сонной травой. Его бумаги сожгли, а мне... мне, сопливому недоучке, Восс лично принес его перстень и сказал: «Если хочешь жить, парень, забудь латынь и учись молча зашивать мешки». И я зашивал! Я шесть лет смотрел на их преступления, я фиксировал каждый надрез, каждую каплю яда, каждую сломанную кость! Я собирал этот архив по крупицам, прятал в свинцовых трубах под кладбищенскими плитами, ждал дня, когда смогу предъявить им этот счет!

Он ткнул пальцем в свою грудь, тяжело переводя дыхание:

— Я пошел за Селеной не потому, что я герой. И не потому, что мне нечего терять. Я пошел с вами, потому что вы — единственный шанс втоптать Бранта и всю его судейскую свору в то самое дерьмо, в котором они топили нас годами! А ты говоришь мне — трус?! Да если бы я был трусом, я бы еще вчера продал вас обоих Воссу за сотню золотых дукатов и сейчас пил бы теплое вино в таверне на Южном тракте!

Ивейн смотрела на него, не шевелясь. Ее тонкие ноздри вздрагивали, ловя запах его пота, кислоты и той бешеной, отчаянной человеческой ярости, которую она привыкла видеть только у воинов на поле брани. Вся ее вековая спесь полукровки, вся привычка презирать равнинных жителей за слабость и мелочность рассыпалась в прах перед этим невзрачным, взъерошенным лекарем, стоявшим перед ней с перепачканными сажей руками и горящими глазами.

— Лука... — едва слышно выдохнула она, и в ее голосе впервые не было ни шипения, ни насмешки.

— Что «Лука»?! — сорвался он, сжимая кулаки. — Что ты на меня уставилась своими кошачьими глазами?! Думаешь, раз у тебя длинные уши и меткий глаз, то ты одна имеешь право на боль?! Да я каждую ночь вижу лица тех, кого не смог спасти! И если я сейчас стою здесь и варю эту проклятую кислоту вместо того, чтобы броситься с кинжалом на роту Клауса, то только потому, что у меня хватает мозгов понимать: наша работа здесь — сберечь спину Селены и Адриана!

Ивейн медленно опустила арбалет, уперев его приклад в бедро. Ее пепельные губы дрогнули:

— Ты прав, лекарь. Прости.

Это слово прозвучало так неожиданно, так непривычно мягко для гордой сейдари, что Лука поперхнулся на полуслове. Он моргнул, его ярость мгновенно натолкнулась на пустоту, уступая место растерянности. Он посмотрел на нее снизу вверх — на ее высокую, гибкую фигуру в черной коже, на тонкие шрамы на виске, на прядь пепельных волос, прилипшую к влажному лбу.

— Что? — глупо переспросил он, отступая на полшага.

— Я сказала — ты прав, — повторила она, делая шаг к нему. Ее рука в перчатке медленно поднялась и легла на его плечо. Прикосновение было неожиданно тяжелым, теплым и властным. — Ты не трус, Лука Мортен. Ты самый упрямый и безрассудный дурак из всех людей, которых я встречала в своей жизни. И... самый честный.

Лука сглотнул. Сердце в его груди заколотилось с такой силой, словно он только что пробежал три версты по пересеченной местности. Расстояние между ними растаяло: он чувствовал терпкий, дикий запах ее кожи — смесь сухого полынного ветра, оружейной стали и чего-то неуловимо сладкого, похожего на цветущий вереск предгорий. Ее желтоватые зрачки были совсем рядом, в них отражалось трепещущее пламя спиртовой горелки.

— Ивейн... — прошептал он, и его голос внезапно потерял всю свою язвительность, став ломким и тихим. — Ты... ты понимаешь, что если эта башня взлетит на воздух, от нас не останется даже мокрого места?

— Понимаю, — так же тихо ответила она. Ее пальцы скользнули с его плеча к его шее, коснувшись теплой кожи над воротником сорочки. — Поэтому заткнись, лекарь. Хотя бы на одну минуту в своей жизни.

Она не стала давать ему времени на ответ. Ивейн резко, с той же хищной стремительностью, с какой спускала тетиву арбалета, притянула его к себе за воротник и впилась в его губы в яростном, требовательном поцелуе.

Лука опешил лишь на долю секунды. Стеклянная склянка, которую он машинально держал в руке, со звоном упала на верстак, но не разбилась, покатившись по дубовым доскам. Его руки сами — слепо, инстинктивно — обвили ее тонкую, затянутую в плотную кожу талию, прижимая ее к себе с той силой, на которую он сам не считал себя способным. Ее губы были горячими, сухими, пахнущими солью и порохом, ее дыхание обжигало его щеку, а острые зубы сейдари слегка прикусили его нижнюю губу до металлического привкуса крови.

Это было безумием среди кипящих кислот, под сотрясающимися сводами обреченного города, в пятидесяти шагах от эпицентра готовящегося конца света. Но в этом поцелуе не было места страху: это был яростный бунт двух одиноких, искалеченных войной душ против надвигающейся тьмы. Ивейн прижалась к нему всем телом, ее пальцы запутались в его светлых растрепанных волосах, сминая пряди, ее арбалет с глухим стуком упал на парусину за верстаком.

Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело, прерывисто дышали. Лука смотрел в ее потемневшие глаза, чувствуя, как горит его укушенная губа, и на его бледном лице медленно расплылась шальная, абсолютно счастливая мальчишеская улыбка:

— Клянусь селезенкой архиепископа... — выдохнул он, облизывая окровавленную губу. — Ты действительно дикарка. Ты мне губу разорвала.

— Будешь много болтать — в следующий раз прострелю ухо, — прошептала Ивейн, но ее пальцы продолжали бережно гладить его висок, а на узких скулах горел яркий, непривычный румянец. — А теперь возвращайся к своим склянкам, лекарь. Время на исходе.

Она наклонилась, подняла с пола арбалет и снова заняла позицию у смотровой щели клапана, но ее спина больше не казалась окаменевшей, а шаг стал легким и упругим.

Лука потряс головой, прогоняя сладкое наваждение, подобрал упавшую склянку и вернулся к верстаку. Руки его слегка дрожали, но внутри разгорелся такой яростный, ликующий огонь, что перспектива скорой схватки с гвардией Бранта казалась теперь пустячной, почти веселой задачей. Он быстро закупорил приготовленный детонирующий состав сургучом, затянул фитили и разложил стеклянные гранаты вдоль порога шлюза.

— Три минуты до зенита, — донесся от бойницы голос сейдари. В ее тоне снова зазвучала собранность опытного бойца. — Шум у внешних ворот затихает. Похоже, Клаус пустил в ход кавалерию. Но на эспланаде началось движение: из караульни вышли шестеро стрелков в свинцовых фартуках. Они идут к нашей вентиляционной шахте.

Лука подошел к ней, держа в каждой руке по тяжелой стеклянной колбе, заполненной мутной зеленоватой жидкостью:

— Пусть подходят ближе. Я приготовил для них особый припарку. Если эти джентльмены попытаются сунуть нос в трубу к Селене и Адриану, они узнают, как пахнет адское пламя в закрытом пространстве.

Ивейн взглянула на него сбоку, и в ее глазах блеснула та опасная, пьянящая искра, которая связывает воинов крепче любых церковных обетов:

— Держись позади меня, лекарь. И не вздумай подставиться под болт. Ты мне еще должен кружку полынного ликера в таверне на Южном тракте.

— С двойной порцией сахара, дорогая, — ухмыльнулся Лука, вскидывая фитиль к огню горелки. — С двойной порцией сахара.

Сверху, сквозь монолитную толщу гранита, прокатился сокрушительный, протяжный гул. Башня Еретиков вошла в режим пикового резонанса: земля под ногами заходила ходуном, а из вентиляционных щелей вырвались первые сизые сполохи нестабильного эфира. Финальная битва за Валь-Рейн началась.

Глава 18

Глава 18. План Бранта

Винтовая лестница Башни Еретиков закручивалась вверх бесконечной базальтовой спиралью, пробитой сквозь глухую толщу векового камня. Здесь не было окон — лишь узкие вертикальные амбразуры бойниц, забранные свинцовыми экранирующими жалюзи, сквозь которые сочился удушливый, плотный фиолетовый свет. С каждым пролетом температура воздуха росла: на уровне четвертого яруса она достигла жара кузнечного горна, а стены, сложенные из черного гранита, на ощупь казались раскаленной печной заслонкой. Воздух звенел на ультразвуке высокой частоты, заставляя кровь приливать к вискам и вызывая мучительную металлическую оскомину на зубах.

Селена бежала через две ступени, прижимая левую руку к груди, где под плотной тканью колета покоилась спасенная тетрадь отца. Правая ладонь крепко сжимала туринский клинок Лорана. Белесый рубец на ее ключице пылал живым огнем, отзываясь на вибрацию Центрального Разлома: частотный эталон, вживленный Матиасом Валленом десять лет назад, вибрировал в унисон с нарастающей мощью подземного реактора, направляя ее шаги безошибочнее любого компаса.

Следом за ней, тяжело громыхая стальными наголенниками по камню, поднимался Адриан. Лицо капитана было серым от въевшейся пыли и нечеловеческого напряжения, бандаж на его рассеченной груди натянулся, но длинный прямой меч в правой руке оставался неподвижен, готовый к мгновенному секущему выпаду. Старое ранение давало о себе знать глухими спазмами в ребрах, однако янтарные глаза воина горели холодной, безжалостной сосредоточенностью человека, перешагнувшего порог собственного страха.

— Девятый ярус... — тяжело выдохнул Адриан, поравнявшись с ней на широкой полукруглой площадке. Капитан оперся плечом о гранитный контрфорс, жадно хватая ртом раскаленный воздух. — Впереди Главная Распределительная Камера. Вон за теми бронированными створами.