
Полная версия:
Воскресенье без смены
Вот тогда и появилась фраза про отца. Не после нового звонка. Не потому, что Артём передумал и решил утешить сына. Я сидела рядом, ещё не остыв от собственного выговора, и сказала, будто передавала чужое:
— Папа сказал, главное, что ты целый.
Сава кивнул. Лицо у него немного изменилось. Я не знала, перестал ли он бояться, но говорить со мной ему стало легче. Он спросил, когда мы домой, можно ли будет завтра не идти в школу, где второй кроссовок. Я ответила на всё, что могла.
Позднее эта сцена в моей памяти стала историей о том, как я поддержала его, когда отец не приехал. Сейчас за кухонным столом сын напомнил то, что я убрала из удобного пересказа: добрые слова я отдала человеку, которого рядом не было, а себе оставила страх и ругань. Потом ещё обижалась, что папу любят за праздник, а меня воспринимают как вечные замечания.
Я не рассказала Саве весь этот коридор. Он стоял передо мной и спрашивал о нескольких словах. Про музыку на заднем плане, чужую женщину и бумажный катышек можно было говорить когда-нибудь отдельно, если понадобится. Не выставлять их сейчас перед ним, как доказательства того, что мне тоже было тяжело.
— Это были мои слова, Сава.
Он посмотрел на меня так, будто впервые услышал их правильно. На мгновение мне показалось, что сейчас он подойдёт, обнимет. Но он только кивнул и взял зарядку.
— Я пойду.
После его ухода я открыла тетрадь и под заголовком написала: «Когда ты сломал ногу, я сказала, что отец передал: главное — ты целый. Он этого не говорил. Это говорила я».
Я не добавила, как трудно мне было в ту ночь. Эта часть была правдой тоже, но к его вопросу не относилась.
Глава 6. Примерка
Артём приехал в среду вечером с чехлом для костюма. Я увидела его из окна, когда он доставал чехол с заднего сиденья, и сначала решила, что он всё-таки купил подарок Саве. Только в прихожей поняла: костюм был его собственный.
— Можно повесить? — спросил он.
Я показала на крючок. Он снял туфли, поставил их носками к стене. За одиннадцать лет после развода перестал знать, где у меня что лежит, но некоторые движения оставались прежними. Он вытянул руку к выключателю, который мы перенесли ещё до его ухода, и сам себя поправил.
— Сава был? — спросила я.
— Был. Поэтому и приехал.
Я отступила в кухню. Артём прошёл следом, сел на место сына. Мне захотелось попросить его пересесть, но это было бы нелепо: у нас на кухне всего четыре стула.
— Ты чего ему наговорила?
Я вытерла руки о полотенце, хотя они были сухими.
— Он тебе сам сказал.
— Он мне устроил допрос в магазине. При продавце. Про велосипед, про сообщения, про какую-то больницу. Я стою в брюках, женщина булавки держит, а он спрашивает, где я был лет десять назад.
— Пятнадцать. Ему двенадцать было.
— Какая разница, Тамар?
Я села напротив. Разница была небольшая. Не стоило прятаться в неё, когда Артём говорил о главном своим привычным способом: превращал неудобный разговор в вопрос о месте и времени.
— Он хотел услышать от тебя.
— И услышал. Я сказал, да, ты помогала. Все родители помогают друг другу. Я что, должен помнить каждую открытку?
— Это были не открытки.
Артём помолчал, разглядывая стол. На нём лежала моя тетрадь, закрытая. Я убрала её к себе на колени.
— Ты сама писала, — сказал он. — Я тебя не заставлял.
— Не заставлял.
Он ожидал спора и на секунду сбился.
— Ну вот. А теперь я один виноват.
— Я не сказала, что один.
— Он так понял.
— Что ты ему ответил про больницу?
Артём откинулся на спинку стула.
— Что не мог приехать.
— Почему?
— Ты знаешь почему. Я был выпивший.
— Такси уже существовали.
Он провёл ладонью по лицу. Я знала этот жест: он появлялся, когда разговор переставал быть для него полезным.
— Я деньги дал на лекарства. На костыли дал. Не надо изображать, что я вообще ничего не делал.
— Я не изображаю.
— Изображаешь. И ему теперь так кажется. Он говорит: «Я думал, ты обо мне думал». А я о чём думал? Я работал, чтобы вы жили.
Мне стало жарко. Окно было открыто, в кухню тянуло запахом жареного лука от соседей. Я вдруг вспомнила, что не ужинала, и это разозлило ещё сильнее: собственное тело продолжало требовать еды посреди разговора, к которому я готовилась много лет и всё равно оказалась не готова.
— Я тоже работала, — сказала я.
— Я не спорю.
— Ты сейчас сказал «чтобы вы жили». Мы жили не только на твои деньги.
Он поднял обе ладони, словно уступал мне дорогу.
— Хорошо. Мы оба работали. Что это меняет?
Я не ответила сразу. Хотела перечислить, что именно меняет: ночные смены, больничные, поездки в школу, отпуск, который я переносила трижды. Но Савелий вчера попросил не составлять счёт, и я вдруг поняла, что могу начать тот же счёт с Артёмом, а потом незаметно предъявить его сыну.
— Меняет то, что Сава спрашивает о другом. Он не отрицает деньги. Он спрашивает, почему ты не приезжал и почему читал ему мои слова как свои.
— Я не читал. Я отправлял.
Мы оба замолчали. Артём сам услышал, что сказал. Он поправил рукав рубашки, потянул его вниз, хотя ткань не задиралась.
— Я плохо пишу такие вещи, — произнёс он тише. — Ты знаешь. У меня получается сухо. Ты говорила: отправь нормально, ребёнку приятно будет. Я отправлял. Не потому, что мне плевать. Потому что у тебя лучше получалось.
Я знала. И когда-то именно так себе всё объясняла. Между человеком, который не умеет подобрать слова, и человеком, которому дают готовое чувство, была разница, но я не хотела её замечать.
— Ты мог сказать: мама помогла написать.
— А ты могла не предлагать.
— Могла.
Он посмотрел на меня пристально.
— Что с тобой? Ты со всем соглашаешься, а виноватым всё равно я остаюсь.
Я устала. Мне хотелось, чтобы он ушёл, и одновременно не хотелось отпускать: вдруг сейчас, после стольких лет, он произнесёт что-нибудь, что можно будет передать Саве без поправок. Я всё ещё ждала пригодного ответа, как ждала от него сообщения перед праздниками.
— Я не буду больше за тебя говорить, — сказала я.
— Да я и не прошу.
Телефон в его кармане зазвонил. Артём посмотрел на экран, отключил звук. Это было небольшое усилие, и я заметила его. Раньше непременно оценила бы вслух: вот, он хотя бы не отвлекается. Теперь оставила при себе.
— Сава на меня смотрел так, будто я чужой, — сказал он. — Я ему предложил костюм тоже посмотреть. Он отказался. Говорит, купил уже. Почему не сказал? Я бы добавил денег на хороший.
— У него хороший.
— Ты видела?
— Нет.
Артём усмехнулся без веселья.
— Вот видишь.
Я хотела возразить, что сыну не требуется наше одобрение, чтобы купить себе одежду. Но услышала, как быстро разговор снова превращается в спор о том, кто из нас лучше знает Саву. Мы оба могли проиграть в нём и всё равно продолжать.
— Он взрослый, Артём.
— Я знаю.
— Тогда пусть сам покупает.
Артём поднялся, прошёл к раковине, открыл кран и вымыл руки без спроса. Я подала ему чистое полотенце. Он сказал спасибо. За этим простым словом внезапно возникла старая кухня, где мы жили втроём и ещё не знали, что расстанемся. Не всё было ложью. Он мог принести хлеб, когда я забывала; мог встать ночью к плачущему младенцу, если просыпался раньше меня; однажды три часа возился с дверцей шкафа, чтобы она не падала Саве на пальцы. Я не хотела теперь вычеркнуть и это ради понятного обвинения.
— Он помнит хорошее, — сказала я. — Поэтому ему сейчас больно.
Артём повесил полотенце на крючок.
— Ты ему это скажи.
Я закрыла глаза. Всего на секунду, как Савелий в понедельник.
— Сам скажи.
Он ушёл в прихожую, взял чехол с костюмом. Я пошла следом. На пороге он обернулся:
— Ты хоть не усугубляй. До свадьбы две с половиной недели. Потом разберёмся спокойно.
— Не обещаю.
— Тамар.
— Я не буду специально ничего устраивать. Но если он спросит, отвечу.
Артём посмотрел на меня так, будто я отказалась выполнить обычную, давно распределённую обязанность. Потом кивнул и вышел.
Я не позвонила Саве. Не пересказала слова про чужого человека, не предложила смягчить разговор. Только написала: «Папа заходил после вашей встречи. Я не знаю, как вы поговорили. Если захочешь рассказать, я дома».
Ответ пришёл поздно: «Не сейчас».
Я прочитала его в кровати, уже выключив свет. За окном работал чей-то кондиционер, ровно гудел внешний блок. Раньше я раздражалась на этот звук. В ту ночь он помогал: было что-то, что продолжалось без моего участия и не требовало немедленно отвечать.
Я положила телефон на тумбочку и подумала о костюме в чехле. Артём приготовился к свадьбе. Я приготовила карточки, подшила платье, договорилась о сменах. Савелий готовился к браку. До этого вечера мне казалось, что мы все заняты одним делом.
Глава 7. Белые нитки
Марина велела мне не вертеться. Я стояла на низкой табуретке посреди её комнаты, в платье для свадьбы, и смотрела на своё отражение в дверце шкафа. Подол получился неровным. Я подшила его сама, разложив платье на столе, а на мне ткань с одной стороны поднималась выше. Сестра присела, придерживая край двумя пальцами.
— Ты здесь слишком забрала.
— По линейке мерила.
— Ты же не линейка. Постой ровно.
Я перестала втягивать живот. В зеркале появилась обычная женщина пятидесяти одного года, с сильными руками и усталым лицом. Платье было тёмно-синее, без блеска, с коротким рукавом. Я выбирала его долго, чтобы не выглядеть ни слишком нарядной, ни равнодушной к свадьбе. Теперь казалось, что все эти расчёты видны в каждой складке.
У Марины пахло утюгом и рассадой. Она держала на подоконнике несколько перцев для дачи, хотя сезон давно начался и муж говорил, что сажать их поздно. Марина собиралась посадить всё равно. Сколько я её знала, она не любила отказываться от уже выращенного.
— Сава тебе звонил? — спросила я.
— В воскресенье. Сказал, чтобы я альбом привезла, если у меня его детские фотографии есть.
— А потом?
— Нет. Что случилось?
Я смотрела на её склонённую голову. У пробора появились седые волосы; она не закрашивала их уже год, говорила, что устала. Мне хотелось ответить: ничего, просто спрашиваю. Так можно было остаться ещё на полчаса в обычном четверге, где сестра поправляет мне подол и потом пьёт со мной чай.
— Он узнал про сообщения.
Марина подняла глаза.
— Какие?
— Которые я за Артёма писала.
Сестра вынула булавку из ткани и положила её на крышку коробки.
— Ты до сих пор писала?
— Не до сих пор. Раньше. Последние годы почти нет.
— Почти?
— Марин, не начинай.
Она снова занялась подолом. Мне стало легче от того, что она не смотрит прямо на меня.
— Я не начинаю. Ты сама спросила.
Я постояла молча. Марина переставила две булавки, отошла, оценила длину и велела спуститься. Пока я переодевалась за дверью, она положила платье на стол. Белые нитки моей намётки виднелись изнутри. Я шила вечером после смены, при настольной лампе; тогда мне казалось, что получается аккуратно.
— Я думала, после развода ты прекратила, — сказала сестра.
— После развода как раз больше стало.
Марина посмотрела на меня, но ничего не ответила. Я села на диван и взяла подушку, потом положила обратно. В чужой комнате руки всё время искали занятие.
— Ты знала, — сказала я.
— Про подарки знала. Про сообщения — пару раз ты сама говорила. Я тебе ещё тогда сказала, что зря.
— Ты говорила про Артёма. Что он удобно устроился.
— Да. Я и сейчас так думаю.
— А про Саву?
Она перестала распарывать шов.
— Про Саву я не подумала. Честно. Мне казалось, главное, чтобы ты перестала на него работать.
Я неожиданно почувствовала благодарность. Сестра могла бы сказать, что всегда всё понимала, а я не слушала. Но она не стала присваивать себе эту предусмотрительность. Мы обе когда-то видели прежде всего Артёма: его удобство, его отсутствие, его умение уходить без скандала. Савелий оставался тем, ради кого мы спорили, но чьё собственное понимание редко спрашивали.
Марина принесла чай. Поставила передо мной чашку с отбитой ручкой, потом заметила и поменяла на целую. Я почти сказала, что мне всё равно, но промолчала. Вчера я выбросила свой щербатый стакан. Завернула в газету, положила в мусор. Никакого облегчения не почувствовала, просто убрала негодную вещь.
— Что он говорит? — спросила Марина.
— Спрашивает, что было на самом деле. Я отвечаю, а он дальше спрашивает.
— Ну так…
— Я знаю. Имеет право. Только я не могу вспомнить всё сразу. Я ведь не сидела и не решала каждый раз: сейчас совру. Иногда просто говорила, что папа задержался, и всё. Потом это становилось правдой для всех.
Марина помешала чай, хотя сахар не положила.
— Ты и мне говорила, что задержался.
Я кивнула.
— Помню, на школьный праздник приехали вдвоём, — продолжила она. — Ты ещё просила меня не садиться на место рядом, он должен был успеть. Я час стояла у стены. Потом ноги заболели, ушла в коридор.
Я помнила тот праздник. Артём в тот день вообще не обещал прийти. Я попросила, он сказал, что посмотрит по обстоятельствам. Сава стоял у окна с бумажной бабочкой на рубашке и спрашивал каждые десять минут. Я ответила, что отец едет. Потом ещё раз. Потом мне уже пришлось держать для него место.
Мы приехали раньше остальных. Сава нёс в пакете сменную обувь и всё время спрашивал, не помнётся ли бабочка. Ему прикололи её к рубашке в классе, булавка чуть тянула ткань. Я хотела поправить, он отодвинулся: учительница уже сделала как надо. В коридоре пахло мокрой одеждой и краской. На стенах висели рисунки, под каждым имя печатными буквами. Марина нашла Савин и позвала меня смотреть.
На рисунке были дерево, дом и несколько людей. Я не запомнила, кто именно. Зато хорошо помнила, как поправила подпись: бумажка отклеилась с одного края, я прижала её пальцем, потом попросила у дежурившей женщины кусочек скотча. Пока занималась этим, Сава успел снять куртку, переобуться и трижды сбегать к окну.
— Он туда машину поставит? — спросил он.
Во дворе было несколько свободных мест. Я сказала, что, наверное, туда. Это уже было продолжением истории: не «может прийти», а «где поставит машину». Сын выбрал глазами место, откуда отца будет видно раньше. Встал так, чтобы не мешать другим детям, и начал ждать.
Марина тогда ещё не знала, что ждёт вместе с ним. Она просто смотрела на рисунки. Спросила, успеет ли Артём. Я ответила, что едет. Сестра кивнула, больше не уточняла. Я говорила таким голосом, каким сообщают полученное известие, а не надежду.
В зале стулья стояли близко друг к другу. Сначала я поставила сумку на соседний, потом пришла женщина с мальчиком и спросила, свободно ли. Я сказала, что занято. Она прошла дальше. Марина уже собиралась сесть туда сама; я попросила оставить отцу.
— Я ему уступлю, когда придёт.
— Не надо потом вставать посреди выступления.
Она осталась у стены. Я видела её всё время краем глаза: стояла, переступая с ноги на ногу, потом опёрлась плечом. Ей было неудобно, но она приехала ради Савы и не хотела со мной спорить.
Дети вошли в зал, стали неровной линией. Сава искал нас глазами, нашёл, улыбнулся. Потом посмотрел на пустой стул. Улыбка не исчезла сразу, просто рот закрылся. Я кивнула ему, будто между нами существовала договорённость, которой ещё следовало придерживаться.
Они пели. Я плохо помнила песню, только повторявшееся слово в конце строки. Сава открывал рот чуть позже остальных, смотрел на соседку, догонял. Я не слышала, фальшивит ли он. Всё время прислушивалась к двери за своей спиной. Когда она открывалась, я оборачивалась раньше, чем видела вошедшего. Ни разу это не был Артём.
Посреди праздника объявили короткий перерыв. Сава подошёл ко мне. Бабочка съехала набок.
— Он не успеет?
— Задерживается. Ничего, потом фотографии посмотрит.
— А что задерживает?
— Дела, Сава.
Я сказала это уже с раздражением. Мне хотелось, чтобы ребёнок не спрашивал перед другими взрослыми, не заставлял повторять то, в чём я сама перестала быть уверена. Хотя уверенности не было с самого начала, только надежда, что Артём всё-таки придёт и подтвердит мои слова задним числом.
Марина принесла сыну воду. Он попил, спросил её, видела ли она его рисунок. Она сказала, что видела, начала спрашивать про дерево. Я почувствовала ревность: ей достался разговор о рисунке, мне — объяснение пустого стула. Сама же посадила между собой и ребёнком человека, которого в зале не было.
Во второй части праздника Сава почти не смотрел в нашу сторону. Я решила, что увлёкся. Может быть, так и было. Я не могла теперь восстановить его мысли по тому, как он держал руки. Помнила только, что фотография, которую потом поставила в альбом, получилась удачной: бабочка ровная, лицо серьёзное, край чужого плеча обрезан.
После выступления нам нужно было забрать куртку. В раздевалке толкались, дети смеялись, родители звали друг друга. Марина вышла вперёд, у неё действительно болели ноги. Я сказала Саве поторопиться, он не мог развязать мокрый узел на пакете. Я забрала пакет и развязала сама, сердито, слишком быстро.
Артём позвонил, когда мы уже шли к остановке. Я отошла на несколько шагов. Он спросил, закончили ли. Я сказала, что закончили. Он ответил, что не вышло освободиться. Я не спросила, от чего. Потом не хотела возвращаться к Саве, который стоял рядом с Мариной и разглядывал что-то на асфальте.
— Папа сожалеет, — сказала я.
Я уже не помнила, произнёс ли Артём именно это. В моём рассказе оно осталось, как осталась бабочка на рубашке. Сава кивнул и пошёл рядом с тётей. А я несла сумку со сменной обувью и думала, что вечер получился тяжёлый, хотя праздник был хороший.
— Он не ехал, — сказала я.
Марина медленно поставила чашку.
— Совсем?
— Не знаю. Наверное, нет. Он не говорил, что едет.
— А ты знала, что мы ждём.
— Знала.
Сестра отвернулась к окну. Я впервые увидела, что эта история касается не только моего сына. Люди приносили стулья, откладывали еду, не занимали свободное место, спрашивали, позвонить ли ему ещё раз. Я распоряжалась их временем, чтобы моя версия продержалась до конца вечера.
— Мне было стыдно, — сказала я. — Что все видят. Что у других отцы сидят, а мой не приходит. То есть его. Савин.
Марина посмотрела на меня.
— Вот это я понимаю больше, чем «ребёнку так лучше».
Я не обиделась. Слова были неприятные, но точные. За многими моими объяснениями стояла не только забота о Саве. Я не хотела быть женщиной, от которой ушли и к ребёнку которой не спешат. Не хотела, чтобы на меня смотрели с жалостью. Мне казалось, если Артём поздравляет сына красиво и покупает подарки, наш развод выглядит приличнее. Даже спустя одиннадцать лет.
Мы пили чай молча. В соседней комнате включился телевизор: Маринин муж вернулся с работы и, не заходя к нам, спросил, есть ли еда. Она ответила, где кастрюля. Он сам разогрел, погремел вилкой, сел. Я привыкла бы встать, помочь, спросить, как прошёл день. Марина осталась со мной. Это не означало, что их брак лучше моего бывшего. Просто у них было так.
— Ты Саве это скажешь? — спросила она.
— Скажу.
— Только не всё сразу на него выгружай. Он не обязан тебя утешать.
Я кивнула. В последнее время мне часто хотелось, чтобы кто-то заверил: я всё-таки хорошая мать. Я искала это у Эли, у Галины, у сына. И чем сильнее искала, тем меньше слышала, что они на самом деле говорят.
Марина закончила платье ближе к вечеру. Я примерила его ещё раз, теперь подол лёг ровно. В зеркале ничего больше не изменилось. Сестра сложила платье в пакет и сказала, что утюгом пройдётся потом, если я привезу его за день до свадьбы. Я поблагодарила и пообещала позвонить.
На улице было легче дышать. Я пошла до остановки пешком, хотя Марина предлагала вызвать такси. В сумке лежало платье, телефон, тетрадь, которую я взяла с собой и так и не достала. Возле маленького магазина мужчина держал дверь женщине с коляской; она сказала спасибо, не оборачиваясь. Я остановилась купить хлеб и долго выбирала между двумя одинаковыми батонами, пока продавщица не спросила, какой мне нужен.
Дома я повесила платье в шкаф. Телефон молчал. Написала Саве: «Сегодня говорила с Мариной. Я многое объясняла заботой о тебе, но ещё мне самой было стыдно за то, что отец не приходит. Я хочу это сказать тебе лично, когда сможешь».
Он прочёл через час. Ответа не было.
Я легла рано, но уснула только после полуночи. Мне снился школьный зал, в котором все стулья стояли спинками ко мне. Я искала один свободный и не находила, хотя людей не было. Проснувшись, я несколько секунд не понимала, где нахожусь. Потом увидела на дверце шкафа тёмный край платья и вспомнила.
Было четыре утра пятницы. До свадьбы оставалось пятнадцать дней. Я ещё не знала, что к вечеру буду считать не дни до праздника, а часы с последнего Савиного сообщения.
Глава 8. Утро без ответа
Эля позвонила мне в десять сорок. Я стояла у окна диспетчерской с кружкой воды и смотрела, как возле ремонтного бокса двое мужчин передвигают металлический стол. Один держал за край, другой за ножку, и стол всё время разворачивался боком. Я ответила, не успев подумать, почему она звонит в рабочее утро.
— Тамара, Сава у вас?
— Нет. А что?
Она помолчала, и я сразу убрала кружку с подоконника.
— Он утром ушёл. Сказал, что надо съездить. Я думала, к вам. Теперь телефон выключен.
— На работу же.
— У него сегодня отгул. Он ещё в начале недели договорился, мы собирались по свадебным делам.
Я вспомнила своё вчерашнее сообщение. Он прочёл его и не ответил. Вдруг решил приехать ко мне, увидел, что я на смене, обиделся? Мысль была нелепая: он знал мой график не лучше любого другого человека и мог позвонить. Но я сразу попыталась найти последовательность, в которой всё объяснялось без беды.
— Во сколько ушёл?
— Около семи. Я спала ещё. Он сказал через дверь, что вернётся не сейчас. Я не расслышала. Подумала, в магазин или к вам.
— Что значит «не сейчас»?
— Тамара, я не знаю. Если бы знала, не звонила бы.
Её голос дрогнул. Я услышала это и перестала задавать вопросы так, будто она плохо заполнила заявку.
— Прости. Я ему наберу.
— Я уже много раз набирала.
— Всё равно попробую.
Я позвонила Саве. Женский голос сообщил, что абонент недоступен. Я набрала ещё раз, хотя ничего не могло измениться за несколько секунд. Затем написала: «Сава, где ты? Позвони мне».
На рабочем телефоне загорелась линия. Я взяла трубку, записала сообщение о задержке, переспросила номер машины. Голос водителя показался раздражённым, но это могло быть моё собственное напряжение. Я передала сведения дальше, положила ручку и увидела, что записала время в соседнюю строку.
Исправила сразу. Подписала исправление, как было положено у нас. Небольшая ошибка, ничего не случилось. Но мне стало страшно от того, что на работе я тоже могу начать достраивать реальность, вместо того чтобы слышать её.
Я попросила Галину подменить меня на десять минут. Она взглянула на лицо, не стала расспрашивать и села за стол. Я вышла в коридор, где пахло мокрой шваброй, и снова набрала Элю.
— Может, он к отцу поехал?
— Я не знаю. У меня его номера нет.
— Сейчас позвоню.
Артём ответил не сразу. На заднем плане работало радио, он был в машине.
— Сава у тебя?
— Нет. А должен?
— Он утром ушёл из дома, телефон выключен.
— Ну так зарядка села.
Я посмотрела на стену. Там висело объявление о переносе собрания, края листа загнулись от сквозняка.
— Артём, если он тебе позвонит, скажи, чтобы связался с Элей. И со мной.
— А что вы уже паникуете? Взрослый мужик. Может, надоели ему ваши приготовления.
— Не знаю. Поэтому и спрашиваю.
Он помолчал.
— В среду злой ушёл. Но ничего такого не говорил.
— Какого такого?
— Ну что уедет. Ладно, я наберу его.
Я сказала спасибо и отключилась. Потом почувствовала злость: за что я благодарила? За звонок собственному сыну? Но сейчас мне было всё равно, кто и по какой причине поможет услышать его голос.
Эля написала, что дома нет маленькой спортивной сумки. Не чемодана, а той, с которой Сава ездил на объекты в область. Пропали две футболки, зарядка от его нынешнего телефона и бритва. Паспорт он обычно носил с собой. Она перечислила вещи коротко, без выводов. Я прочла сообщение трижды. Сумка означала, что он собрался. Сумка означала, что случившееся, возможно, не было случайностью. Это должно было успокоить, но вместо этого я обиделась: он выбрал уйти и не сказать нам.

