
Полная версия:
Воскресенье без смены
— Можно одну карточку ещё допечатать потом? — спросила я.
— Можно. Только заранее напишите, не в последний вечер.
Я сказала, что поняла, и закрыла коробку. Никакого нового гостя у нас не было. Я просто проверяла, можно ли что-то изменить, не объявляя всем причины.
Дома я поставила коробку в шкаф, где раньше лежали альбомы. Телефон зазвонил, пока я переодевалась. Савелий.
— Мам, старый телефон включился.
— Хорошо. Фотографии есть?
— Есть. Я вечером зайду, ладно?
Я сразу стала вспоминать, что есть в холодильнике.
— Конечно. Один или с Элей?
— Один.
— Ты поел?
— Мам, я зайду поговорить.
Мне показалось, что в комнате стало жарче. Я села на край кровати, держа в руке домашнюю футболку.
— Хорошо.
После звонка я вспомнила переписку с Артёмом. Она оставалась на том телефоне — старые сообщения, которые я переносила с одного аппарата на другой, пока наконец не перестала. Среди них были мои длинные поздравления Саве, отправленные Артёму с просьбой: «Скопируй и пришли ему от себя». Я не забыла, что делала это. Я только не думала об этих сообщениях, когда отдавала телефон.
Я могла позвонить и спросить, зачем он читал чужое. Могла потребовать вернуть аппарат. Обе мысли возникли раньше, чем мысль о том, что сын уже прочитал. Я положила футболку на колени и осталась сидеть. До его прихода было несколько часов. Впервые за долгое время мне не хотелось заполнять их делами.
Глава 4. Старый телефон
Савелий пришёл без пакета и без предупреждения в домофон. Позвонил в дверь, хотя ключ был при нём. Я успела посмотреть на часы: половина восьмого. В прихожей пахло нагретой за день обувью, я оставила балкон открытым, но сквозняка не было.
— Привет, — сказал он.
Я отступила, пропуская его. Сын снял кроссовки, поставил их рядом, не разуваясь кое-как, как делал прежде, когда уставал. В руке у него был старый телефон. Зарядка свисала из кармана, и он заправил провод внутрь, чтобы не зацепить ручку двери.
— Чай будешь?
— Потом.
Мы прошли в комнату. Я села в кресло, он — на диван. Между нами стоял журнальный столик, пустой после вчерашних альбомов. Савелий положил телефон на стол, но не сразу включил экран.
— Я читал твою переписку с папой.
Мне хотелось, чтобы он начал иначе. Показал сообщение, спросил, что оно значит. Тогда можно было бы говорить о частностях, а не признавать всё сразу.
— Я тебе его для фотографий дала.
— Знаю. Сначала смотрел фотографии. Потом открыл сообщения. Сам открыл, не случайно.
Он не стал оправдываться сбоем телефона или случайным нажатием. Это лишало меня удобного повода возмутиться сильнее.
— Это моя переписка, Сава.
— Да. Я не должен был. Но прочитал. Теперь можешь ответить?
Я не знала, на какой именно вопрос. Он провёл пальцем по экрану, увеличил яркость и подвинул телефон ко мне. Сообщение было короткое, моё: «Отправь ему сегодня, пожалуйста. Он ждёт. Только убери кавычки».
Выше стоял длинный текст. Я узнала его по первой строке: «Сын, у тебя сегодня важный день». Савелий окончил колледж и устраивался на первую постоянную работу. Артём тогда был в разъездах. Я вечером написала поздравление, перечитала, убрала обращение «Савушка», потому что отец так не говорил, и отправила ему.
Сын забрал телефон, прочёл несколько строк вслух:
— «Я знаю, что ты умеешь доводить дело до конца. Даже когда никто не смотрит. Это главное, что я хотел тебе передать». Это ты?
— Я.
Он кивнул, как будто отмечал факт, который уже знал, но всё ещё надеялся опровергнуть.
— И вот это? «Ты можешь мне звонить в любое время, не думай, что помешаешь».
— Да.
Савелий положил телефон себе на колено. Большой палец держал край чехла, где давно отошла резина.
— Я ему потом позвонил, — сказал он. — Помнишь?
Я помнила только, что он ходил по комнате с телефоном. Вечером мы ели пиццу, которую заказали впервые за несколько месяцев. На улице шёл дождь, и коробку привезли с мокрым углом. Больше я вспомнить не могла.
— Наверное.
— Он не взял. Потом написал, что занят. Я подумал, правда неудобно попал. Через неделю ещё позвонил.
Я смотрела на его руки. На указательном пальце правой была старая белая полоска от пореза. В детстве я знала происхождение каждой ссадины; теперь не знала даже, когда появилась эта. И всё же считала себя вправе решать, какие слова отца ему нужны.
— Он мог быть занят, — сказала я.
Савелий закрыл глаза. Ненадолго, просто на секунду, будто я включила слишком яркий свет.
— Мам, не надо сейчас.
Я прикусила губу и кивнула.
Он пролистал дальше. Я не смотрела в экран, но по его лицу пыталась понять дату.
— Здесь про соревнования. «Я видел запись, ты хорошо держался». Он видел?
Речь шла о небольшом городском турнире, в котором Сава участвовал ещё в школе. Он недолго занимался борьбой, не стал чемпионом, но тогда выиграл две схватки и проиграл третью. Артём обещал прийти. Я сидела на скамье, снимала дрожащей рукой, а Сава после каждой схватки искал нас обоих. Вечером я отправила Артёму видео. Он ответил, что посмотрит позже. Поздравление я написала, не дождавшись ответа о просмотре.
— Я не знаю.
— Ты написала, что видел.
— Да.
— И что гордится.
— Да.
Сын встал и подошёл к балкону. Я подумала, что ему не хватает воздуха, и хотела открыть вторую створку, но он просто стоял, глядя вниз. Под окнами женщина вела маленькую собаку; собака упиралась, женщина ждала. Я смотрела туда же, хотя они были слишком далеко, чтобы разглядеть лица.
— Сколько таких сообщений? — спросил Савелий.
— Не знаю.
— Ты можешь хотя бы не говорить «не знаю», если знаешь?
— Я правда не считала. На дни рождения иногда. Когда ты поступил. Когда работу нашёл. Я не каждый раз писала.
— А когда не ты?
Я перебирала в памяти поздравления Артёма. Короткие «с праздником, сын», открытки, пересланные картинки. Один раз он прислал голосовое из машины, рассказал, как у него самого тряслись руки перед первым рабочим днём. Это точно был он: я не знала той истории и даже удивилась, что он запомнил своё волнение.
— Голосовые — его. И короткие сообщения. Были его.
— То есть всё нормальное писала ты?
— Нет. Не надо так.
Я сказала резко. Сын повернулся. Мне стало страшно, что сейчас я начну защищать Артёма уже не по привычке, а потому что не смогу вынести собственную долю.
— Я не могу разделить по памяти, — добавила я. — Там, в телефоне, видно, что писала я. Остальное спроси у него.
— Я спрошу.
Он сел обратно, но дальше от меня. Телефон лежал на столе экраном вниз. Я смотрела на потёртый чехол и вспоминала, как сама купила его на рынке, выбрала самый дешёвый, потому что аппарат старый. Тогда мне было сорок, развод уже состоялся, и я пыталась сделать вид, что у нас с сыном начинается спокойная жизнь. Вечером мы ели макароны с сыром, Артём заезжал за оставшимися вещами. Я вручила ему пакет и напомнила, что в субботу у Савы выступление в колледже. Он сказал, что помнит. Я знала, что не помнит, потому что впервые сообщала.
— Ты его просила, а он просто копировал? — спросил сын.
— Да.
— А он хоть читал?
— Не знаю.
— Хорошо.
Он произнёс это не как согласие. Скорее как человек, которому наконец перестали выдавать предположение за ответ.
Я поднялась и пошла в кухню за водой. Достала два стакана, налила из фильтра. В одном стекло было толще, в другом тоньше; я оставила себе тот, на котором у края едва заметно щербилось стекло. Раньше я автоматически убирала его подальше от сына. Теперь подумала, что стакан давно надо выбросить, а не хранить специально для себя.
Когда я вернулась, Савелий сидел, наклонившись вперёд, локти на коленях. Я поставила воду перед ним.
— Я боялась, что ты будешь думать, будто тебя бросили, — сказала я. — После развода. Он и до того часто не приезжал, но тогда хотя бы жил дома. А потом… Мне казалось, если он будет писать, ты поймёшь, что всё равно ему нужен.
— Я это и понял.
Я посмотрела на него.
— Я думал, он словами не умеет, — продолжил сын. — Лично. Что ему проще написать. Поэтому не спрашивал, когда он при встрече делал вид, что ничего такого не было. Я думал, ему неловко.
Мне стало стыдно так сильно, что захотелось перебить его любой фразой. Сказать, что я всё равно любила, что сообщения были правдой хотя бы для меня, что он не вырос несчастным. Я взяла стакан обеими руками и не сказала ничего.
— Эле я показывал одно, — сказал он. — Когда мы начали жить вместе. Сказал: вот мой отец, он редко бывает рядом, но я знаю, что на него можно рассчитывать. Она ещё спросила, почему мы мало видимся. Я объяснил. Твоими словами, наверное.
Я не знала, куда смотреть. Впервые моё объяснение оказалось за пределами нашей квартиры, в их жизни, куда я не приглашала его сознательно. И от этого не становилось менее моим.
— Прости, — сказала я.
Савелий молчал. Потом выпил воду до половины и поставил стакан на стол.
— Я пока не могу.
— Я понимаю.
Он посмотрел на меня устало.
— Не уверен.
Я не стала доказывать, что понимаю. Он забрал телефон, сказал, что хочет ещё посмотреть даты, и спросил, могу ли я оставить его у него на несколько дней. Я разрешила. Не потому, что теперь всё содержимое моей жизни принадлежало ему, а потому, что сама начала этот разговор за много лет до него и не имела права обрывать на том месте, где мне стало неприятно.
У двери он остановился.
— Там есть что-то ещё, что я должен знать до того, как сам найду?
Я вспомнила рыбу, выступление, письма, которые он не видел. Вспомнила и то, как однажды сказала Артёму, что Сава занят, хотя сын сидел дома. Я тогда сама была на него зла и не хотела отпускать мальчика на обещанную поездку. Об этом я ещё не могла говорить.
— Есть, — сказала я. — Но мне надо разобраться. Не чтобы придумать. Чтобы не перепутать.
Сын долго смотрел на меня, потом кивнул.
— Ладно. Только не с ним сначала согласовывай.
Я закрыла за ним дверь и осталась в прихожей. На тумбочке лежала зарядка, которую он всё-таки вынул из кармана и забыл. Я сфотографировала её, отправила ему. Он ответил: «Завтра заберу». Я впервые за вечер смогла выдохнуть, но почти сразу поняла, что радуюсь не примирению. Всего лишь тому, что у него ещё был повод вернуться.
Глава 5. То, чего он не говорил
На следующий день у меня был выходной. Я собиралась вымыть кухонное окно до жары, но в девять всё ещё сидела за столом в домашнем халате. На подоконнике стоял таз с водой, тряпка намокла и опустилась на дно. Я достала из шкафа старую тетрадь, открыла чистую страницу и написала: «Велосипед».
Потом — «Дрель». Потом — «Поздравления».
Три слова выглядели так, будто я составляла список покупок. Я попыталась дописать даты и поняла, что не помню точно. Велосипед был до школы или в первое школьное лето? Сава на фотографии стоял в клетчатой рубашке, которую ему привезла Марина. Я могла позвонить ей, спросить. Но тогда пришлось бы объяснить зачем, и я не хотела ещё одного человека в этом разговоре.
Дрель я помнила лучше велосипеда. Сава тогда уже работал понемногу, приносил домой деньги, которые я старалась не брать. Он сердился: говорил, что живёт здесь и ест здесь, почему всё должна покупать я. Я отвечала, что пусть себе откладывает. Деньги всё равно оставлял на столе. Иногда я потом незаметно клала часть обратно ему в куртку, и он находил, возвращал. Мы могли несколько дней передавать одну и ту же сумму, не называя того, из-за чего спорили.
Инструмент он выбирал сам для себя, не в магазине, а долго смотрел характеристики, сравнивал. Я плохо понимала, что ему нужно. Слышала только, что старым неудобно, что хороший стоит дорого, что пока подождёт. Запомнила цвет и название, попросила показать ещё раз, будто из любопытства. Он показал и сразу сказал, чтобы я не покупала.
— Мам, я сам накоплю.
— Я просто спросила.
В тот момент я уже решила подарить. Не от Артёма, сначала от себя. Хотела увидеть, как Сава откроет чемоданчик, поймёт, что я запомнила, обрадуется. Это желание я потом вычеркнула из рассказа про помощь отцу. Удобнее было помнить, что он попросил, а я выполнила, чем собственную несостоявшуюся радость.
Артём позвонил за несколько дней до дня рождения. Спросил, что купить. Я рассказала про дрель. Он уточнил цену, помолчал, сказал, что нормально, можно. Попросил меня взять, потому что я знаю, какую. Я действительно знала название, а он не знал. Это было первое маленькое основание, из которого легко выросло всё остальное.
В магазин поехала после смены. Устала, хотела быстрее купить и вернуться. Продавец принёс коробку, начал рассказывать, что внутри. Я перебивала вопросами не о том, что он объяснял: боялась взять не ту. Достала бумажку с названием. Он сравнил, сказал, что всё правильно, показал надпись на корпусе.
— Сыну? — спросил он.
— Да. Двадцать лет.
— Сам пользуется?
Я ответила, что пользуется. Почувствовала гордость, как будто лично научила его разбираться во всём этом. На самом деле он знал больше меня и давно находил ответы без моей помощи.
Мне предложили соседнюю модель, чуть дороже. Я не стала выбирать за Саву ещё и это. Взяла ту, которую он показывал. У кассы позвонила Артёму уточнить деньги, он не ответил. Я подождала несколько минут, потом заплатила сама. Покупку уже вынесли, впереди стояли люди, и мне стало неловко сказать, что я вернусь позже.
На улице коробка казалась слишком тяжёлой для короткой дороги до остановки. Я несколько раз меняла руку. Пакет тянул пальцы, на предплечье осталась красная полоса. Мне хотелось кому-нибудь сказать, что купила хороший подарок. Позвонила Марине. Сестра спросила, сколько стоил, потом сказала:
— Только пусть он тебе сразу вернёт.
— Вернёт.
Я ответила уверенно, хотя Артём ещё не перезвонил. Потом он перевёл часть, сказал, что остаток позже. К тому времени Сава уже распаковал подарок, и мне не хотелось снова делать из него финансовое дело. Так я объясняла себе собственное молчание. Но можно было не обсуждать деньги с сыном и всё равно спросить их у отца. Я просто не спросила.
В день рождения Артём сидел рядом с Савой, открывал защёлки, показывал, как удобно всё уложено. Я стояла в дверях. Думала, что сейчас он скажет: мама помогла выбрать. Он рассказал про продавца и сравнение моделей. Частично это было похоже на то, что я сама ему пересказала по телефону. Он говорил уверенно, а Сава слушал.
Я не остановила. Позже принесла тарелки, позвала к столу. Сын обнял отца и сказал спасибо. Меня тоже обнял, за еду, за праздник, за то, что всё приготовила. Я улыбалась и почему-то обижалась, хотя сама распределила роли именно так.
Теперь передо мной лежала тетрадь. Я дописала возле слова «Дрель»: «Знала, какую он хочет». Посмотрела и зачеркнула. Это снова было похоже на попытку получить свою долю благодарности. Ни название, ни дорога с коробкой не отвечали на вопрос Савы: почему я позволила ему верить в чужой выбор.
Я перевернула страницу. Вместо вещей написала: «Что я сказала». Под этим заголовком рука остановилась надолго.
В одиннадцать позвонила Эльвира. Я ответила сразу, хотя собиралась выдержать хотя бы несколько гудков, чтобы не было заметно, что жду.
— Тамара, вы сегодня дома?
— Да. Сава с тобой?
— Он на работе. Я хотела заехать за списком, который вы оставили у себя. Там ваши родственники, я боюсь фамилии перепутать.
— Приезжай. Я тебе обед приготовлю.
— Не надо, я ненадолго.
Я всё равно достала суп. Налила в маленькую кастрюлю, поставила на плиту, потом выключила. Эля сказала «не надо» ясно, без приглашения переубедить. Но мне было трудно ждать человека, не готовя для него хоть что-нибудь.
Она пришла ближе к полудню, в светлой рубашке, с ноутбуком в рюкзаке. На улице уже стало жарко, у неё покраснели щёки. Я предложила воды со льдом. Она согласилась, и это небольшое согласие оказалось важнее, чем я ожидала.
Мы сели на кухне. Я передала ей лист с фамилиями, объяснила, кто с кем приедет. Эля поставила возле двух имён маленькие галочки.
— Марина с мужем?
— Одна. Он работает.
— Поняла.
Я хотела добавить, что Маринин муж вообще не любит праздники, но удержалась. Это не относилось к делу. Эля убрала лист в папку, а я поняла, что сейчас она встанет и уйдёт, так и не сказав о вчерашнем.
— Сава тебе рассказывал?
Она не сделала вид, что не понимает.
— Да.
— Я не хотела его обмануть.
Эля посмотрела на меня внимательно, без осуждающей строгости, от которой можно было бы защищаться.
— А как вы хотели?
Я потёрла ладонью край стола. Там был маленький скол, который цеплял ткань, когда я вытирала поверхность.
— Чтобы ему было легче. Он всегда думал, что отец с ним не бывает из-за работы. Если бы понял, что можно было приехать, а тот не приехал… Он же ребёнком был.
— В сообщении про работу он уже не ребёнок.
— Знаю.
Я произнесла это слишком резко. Эля откинулась на спинку стула и взяла стакан. Лёд почти растаял.
— Я не хочу с вами спорить, — сказала она. — Правда. Но он вчера не спал. Ходил по комнате и вспоминал, что ещё могло быть не так. Я сказала, что можно спросить вас. Он ответил, что уже спрашивал.
Я не знала, что ей сказать. Хотелось попросить её убедить Саву, что я не враг. Она жила с ним, могла поговорить вечером, когда он устанет сердиться. Я даже начала:
— Ты ему объясни…
И остановилась.
Эля ждала.
— Нет, — сказала я. — Не объясняй. Я сама.
Она кивнула, но не похвалила меня за то, что я сумела остановиться. Я вдруг поняла, как часто ждала похвалы за отказ от того, чего вовсе не следовало просить.
— Вы не будете против, если мы пока не станем делать слайд-шоу? — спросила она.
— Это из-за фотографий?
— Из-за всего. Он не хочет сейчас выбирать. И я не хочу, чтобы на свадьбе это стало обязательным номером.
— Конечно. Как хотите.
Я сказала легко, но внутри почувствовала обиду. Несколько вечеров перебирала альбомы, оттирала с обложек пыль, искала снимок, где Сава с отцом на лодке. Мне казалось, эти приготовления показывают, сколько у нас было хорошего. Теперь никто не хотел смотреть. Я понимала причину, но от понимания не становилась великодушнее.
Эля поставила стакан в мойку. Я сказала, что сама уберу. Она вымыла его всё равно, не споря, просто закончив движение. Мы постояли у раковины, две взрослые женщины, которым предстояло ещё долго находить расстояние друг до друга.
— Он вас любит, — сказала Эля.
Я чуть не заплакала от этих четырёх слов. Но она продолжила:
— Только это сейчас не помогает ему понять, что делать.
Я кивнула. Она попрощалась, пообещала прислать окончательный список гостей и ушла на работу. У двери я не спросила, во сколько вернётся Савелий. Она не была обязана вести для меня его расписание.
Окно я вымыла после её ухода. Вода в тазу остыла, на дне плавала нитка от тряпки. Я стояла на табурете, держалась одной рукой за раму и заметила, что снаружи на стекле остались следы прошлогодней сетки. Терла их долго и без особенного успеха. Потом слезла: в пятьдесят один год я ещё могла помыть окно, но не хотела падать только потому, что мне нужно было чем-то занять руки.
Савелий пришёл за зарядкой после шести. Я оставила её в прихожей, чтобы он мог взять и уйти. Он заметил это и спросил:
— Ты занята?
— Нет.
— Тогда я на минуту.
Мы снова сели на кухне. Я не включала чайник. На столе лежала тетрадь, и сын посмотрел на неё.
— Что это?
— Пытаюсь вспомнить. Что я тебе говорила за него.
— Можно?
Я подвинула тетрадь. Он прочёл три слова, перелистнул страницу, увидел заголовок и пустое место. Мне стало стыдно, что за день я не продвинулась дальше.
— Я не тороплю тебя по минутам, — сказал он. — Только не пиши список, сколько потратила.
— Я не собиралась.
Он посмотрел на слово «дрель», и я поняла, почему решил иначе.
— Деньги тут ни при чём, — добавила я. — То есть они были, конечно. Но ты прав, не в них дело.
Сын закрыл тетрадь. Он выглядел уставшим, на висках волосы потемнели от пота. Я всё-таки предложила суп. Он согласился. Пока я разогревала, он сидел молча, глядя на подоконник. Я чувствовала прежнее облегчение: человек ест у меня, значит, ещё не всё разрушено. И тут же одёрнула себя. Суп ничего не доказывал. Он просто был голоден.
— Я завтра с ним встречусь, — сказал Савелий.
— С папой?
— Да.
— Где?
Он поднял глаза, и я поспешила добавить:
— Просто спрашиваю.
— В магазине. Он костюм собирался смотреть. Я сказал, что приеду.
Артём умел выбирать одежду лучше, чем я. Он не покупал дорогого без нужды, но любил, чтобы пиджак сидел хорошо и обувь выглядела новой. Я представила их рядом у зеркала и снова захотела вмешаться: предупредить, что Савелий знает, попросить не говорить глупостей, объяснить, как лучше начать. Вчера сын отдельно попросил этого не делать.
— Хорошо, — сказала я.
— Ты ему звонила?
— Нет.
Савелий кивнул. На этот раз я смогла ответить без оговорок.
Он доел суп и сам отнёс тарелку в мойку. Я стояла рядом с плитой, не мешала. Потом он спросил:
— Когда я ногу сломал, он правда был в рейсе? Ты говорила, не может приехать.
Артём никогда не работал водителем на дальних рейсах, но его поездки мы дома называли именно так. Сава сломал ногу в двенадцать лет, неудачно спрыгнув с гаража. Мы сидели в приёмном отделении, он белел от боли и старался не плакать. Артём был в городе, на дне рождения у знакомого. Я звонила ему, он сказал, что выпил и не сможет сесть за руль. Я предложила такси. Он ответил: «Вы уже там, я чем помогу?»
— Нет, — сказала я. — Он был в Саратове.
Сын отвернулся к мойке.
— Понятно.
— Он не мог вести машину. Но мог приехать иначе. Я ему звонила.
— А мне сказала, что связи нет.
— Да.
Он поставил тарелку в сушилку и долго вытирал руки. Я не просила прощения второй раз за два дня. Не потому, что не сожалела. Мне казалось, я начну требовать от него ответа на просьбу, если буду повторять её при каждом новом случае.
— Я тогда боялся, — сказал он. — Не ноги. Что вы меня ругать будете. А ты сказала, папа передал, что главное — я целый.
Это действительно сказала я. Сидела рядом, держала пакет с его кроссовком, пыталась придумать, как донести сына от такси до подъезда. Мне хотелось, чтобы хотя бы один из нас был для него спокойным, добрым человеком, а я сама дрожала и злилась от страха.
Я вспомнила тот коридор не весь сразу. Сначала — его кроссовок у себя в пакете. Шнурок свисал наружу, цеплялся за ручку. Потом куртку на моих коленях: Сава замёрз, я сняла свою и накрыла ему плечи, а он всё время её спихивал, потому что неудобно было сидеть. Я сердилась и поправляла. Он говорил, что ему не надо, но потом всё-таки просил накрыть снова.
Мы ждали. Я не помнила, сколько. Позднее рассказывала, что долго, и от каждого рассказа ожидание будто удлинялось. Теперь не стала бы называть ни часа, ни двух. На стене были часы, я на них смотрела, но цифр не сохранила.
Сава спросил про отца один раз, пока я говорила по телефону, потом ещё, когда вернулась. Я сказала, что связи нет. На самом деле Артём ответил почти сразу. На заднем плане кто-то смеялся, я расслышала музыку и позвякивание посуды. Его голос не был ни испуганным, ни совсем равнодушным. Он спрашивал, сильно ли, где мы, что сказали. Я отвечала и ждала, когда он скажет, что едет.
Он этого не сказал.
После звонка я некоторое время стояла возле окна. Стекло было тёмное, в нём отражалась моя блузка под расстёгнутой кофтой. Я вышла из дома как была, не взяла запасных носков сыну, зато зачем-то сунула в сумку пачку салфеток. Протёрла лицо одной, от неё остался бумажный катышек на щеке. Я увидела его в отражении и долго пыталась снять.
Когда вернулась, рядом с Савой сидела женщина, которую я не знала. Она подала ему бутылку воды, он отказался. Увидев меня, сказала, что мальчик спрашивал, далеко ли я. Я поблагодарила, села. Сава сразу спросил:
— Папа едет?
Я могла сказать, что не едет. Могла сказать, что он выпил, что мы сами доберёмся, что я рядом. Но увидела, как сын старается не смотреть на ногу, и выбрала другое.
— Он далеко, Сава. Там связь плохая.
— А ты ему сказала?
Я ответила, что сказала. Даже не заметила, что одно не сходится с другим: связи нет, но я всё передала. Сын не стал проверять. Ему было двенадцать, у него болела нога, он сидел под моей курткой и ждал, пока взрослые решат, что делать дальше.
В какой-то момент я начала его ругать. Не громко, не с криком. Говорила, что сколько раз запрещала лезть на гаражи, что там можно упасть хуже, что он должен был думать. Сава смотрел мимо меня. С каждым моим словом становился тише. Я сама услышала, что говорю то, от чего ему сейчас не легче, и остановилась.

