
Полная версия:
Воскресенье без смены

Елена Ладина
Воскресенье без смены
Глава 1. Подарок от отца
Когда Артём позвонил, я держала курицу над раковиной и не могла сразу взять телефон. Он лежал экраном вверх возле хлебницы, подпрыгивал от вибрации, и я успела подумать, что надо было подложить под него салфетку. По воскресеньям я вставала без будильника, но всё равно раньше шести. В этот раз к десяти у меня были сварены яйца, вымыта зелень и вынуты из шкафа три одинаковые тарелки. Четвёртая оставалась на полке: Артём ещё в пятницу обещал заехать, но я не хотела ставить за него посуду заранее.
Я положила курицу в форму, вымыла руки, вытерла их о полотенце. На экране уже появился пропущенный звонок. Почти сразу он набрал снова.
— Тамар, ты дома?
— Дома. Что?
— Слушай, я сегодня не успеваю. Они к тебе во сколько собирались?
Савелий с Эльвирой должны были прийти к двенадцати. За три недели до свадьбы они хотели посмотреть старые фотографии и забрать альбом: Эля собирала несколько снимков для небольшого слайд-шоу. Я предлагала дать ей всё сразу, но сын сказал, что сам выберет. У меня были фотографии, которые он не любил: без передних зубов, после ветрянки, с пакетом на гипсе. Для меня они оставались хорошими, для него — нет.
— К двенадцати. Ты говорил, приедешь.
— Я помню, что говорил. Тут с машиной вопрос, надо до обеда решить.
Из трубки доносились чужие мужские голоса. Кто-то попросил его отойти от ворот. Артём сказал «сейчас» — не мне — и снова заговорил ближе к телефону:
— Мне надо, чтобы ты одну вещь сделала. В том магазине, где Сава себе дрель брал, есть набор. Он присылал фотографию, я тебе сейчас перешлю. Набор хороший, профессиональный. Купи от меня, а я тебе переведу.
Я посмотрела на часы над холодильником. Секундная стрелка шла с заметным усилием, и я в очередной раз решила заменить батарейку. До прихода детей оставалось меньше двух часов. До магазина надо было ехать, потом ждать продавца, проверять комплект, возвращаться. Я ещё не поставила курицу в духовку.
— Купи сам.
Артём не ответил. Я слышала, как он выдохнул, будто подносил телефон ко рту не для разговора, а чтобы согреть руки.
— Тамар, я же объясняю: не успеваю.
— Тогда купи в другой день.
— Я хочу сегодня подарить. Мы договаривались встретиться, он рассчитывает.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что в его словах не было намеренного издевательства. Он и правда считал, что, если я вручу сыну коробку, встреча отчасти состоится. Будет подарок, будет его имя, Савелий напишет спасибо. Вечером Артём ответит голосовым сообщением: «Пользуйся, сын». Я знала даже интонацию.
— Он рассчитывает тебя увидеть.
— Увидит. Не сегодня, так завтра. Ты чего с утра такая?
За окном во дворе кто-то вытряхивал половик с балкона. Я отступила от открытой форточки, хотя пыль до моей кухни долететь не могла. На кухонном столе лежали нарезанные огурцы, кончики потемнели на срезах. Нужно было накрыть их.
— Нормальная я. Просто не поеду.
— Тебе тяжело, что ли? Я оплачу такси.
— Не в такси дело.
— А в чём? Если ты из-за того перевода, я говорил — в понедельник. Не надо сейчас всё в одну кучу.
Перевод был за половину денег, которые он обещал сыну на свадьбу. Савелий не просил меня напоминать. Артём сам сказал мне неделю назад: «Ты пока внеси, я после расчёта закрою». Я не внесла. У меня были отложены деньги на собственный подарок, и я впервые не стала сообщать ему, сколько именно.
— Артём, я ничего не складываю. Ты хочешь сделать подарок — сделай.
В прихожей повернулся ключ. У сына остался свой, ещё с тех пор, когда он жил со мной. Он всегда предупреждал, прежде чем открыть дверь, но в этот раз я не услышала ни звонка, ни сообщения. За стеной зашуршал пакет, затем Савелий сказал:
— Мам, это мы. Раньше получилось.
Артём тоже услышал.
— Ну вот, они уже там. Тем более можешь вместе с ним съездить, он выберет, что надо.
Савелий вошёл в кухню, поставил на стол пакет с черешней. Он был в серой футболке, в которой я когда-то вшивала лопнувший под мышкой шов, и выглядел удивительно молодым для человека, собиравшегося жениться. В двадцать семь лет он уже сменил две работы, снял квартиру, научился не рассказывать мне о каждом порезе на руке, а я всё ещё замечала знакомые вещи раньше его лица.
— Это папа? — спросил он.
Я кивнула.
— Пусть сам тебе скажет, — сказала я в трубку. — Он рядом.
— Да я за рулём сейчас буду. Передай, что позже наберу.
— Подожди.
Я протянула телефон сыну, но Артём уже отключился. На экране высветилась фотография набора в чёрном пластиковом чемодане. Под ней он успел написать: «Вот этот. Только уточни, там две батареи».
Савелий прочёл сообщение прежде, чем я погасила экран.
— Он тебе инструменты покупает?
— Тебе хотел.
— Через тебя?
Я положила телефон рядом с хлебницей, подальше от влажного места. Эльвира осталась в прихожей. Она разговаривала с кем-то по своему телефону, снимала босоножки, придерживая пяткой одну лямку. Я слышала её негромкое «нет, вечером пришлю» и радовалась, что она ещё не вошла.
— Он сегодня не приедет, — сказала я. — У него дела с машиной.
Савелий не посмотрел на пустое место за столом. Он вообще редко показывал, что ждёт отца. С детства научился спрашивать вскользь: «А папа успеет?» — и сразу браться за что-нибудь другое. Теперь он вынул черешню из пакета и понёс к раковине.
— Понятно.
— Я ему сказала, чтобы сам покупал.
Вода ударила по ягодам, несколько штук выскочили на металлическое крыло мойки. Сын убавил напор. Мне захотелось забрать у него дуршлаг: я зачем-то подумала, что он вымоет черешню недостаточно тщательно. С этим желанием было проще справиться, чем с тишиной между нами. Я отнесла курицу к духовке, выставила температуру, проверила, нет ли внутри противня.
— А раньше ты покупала? — спросил Савелий.
— Что?
— Подарки от него.
Я закрыла дверцу духовки осторожнее, чем требовалось.
— Когда он не успевал. Бывало.
— Какие?
— Сейчас уже не вспомню. Сав, возьми миску, вода на стол потечёт.
Он взял миску. Поставил в неё дуршлаг. Не отступил от вопроса, как я надеялась.
— Дрель тоже ты?
Дрель он купил себе сам. Я могла честно сказать «нет» и на этом задержаться. Вместо этого ответила слишком быстро:
— Нет, дрель ты сам покупал. Ты же помнишь.
— Я про первую. Зелёную. На двадцать лет.
В коридоре Эльвира закончила разговор. Я позвала её мыть руки. Она сказала, что уже вымыла, и вошла, задержавшись на пороге. У неё были собраны волосы, на переносице остался след от очков. Она утром работала из дома и теперь принесла с собой ту собранность, которую я всегда принимала за спокойствие.
— Здравствуйте, Тамара, — сказала она и поцеловала меня в щёку. — Мы поможем. Что делать?
— Ничего пока. Садитесь. Чай сейчас поставлю.
Савелий смотрел на меня. Эля заметила это, но не стала спрашивать. Она взяла с подоконника сухое полотенце, вытерла рядом с мойкой и передвинула миску. Я почему-то ощутила благодарность за этот маленький порядок и тут же обиделась на себя: мне казалось, они пришли ко мне в гости, а я уже вынудила их ходить осторожно.
— Зелёную покупала я, — сказала я наконец. — Он деньги дал.
Это была не вся правда. Деньги он дал позднее и не всю сумму. Остаток я никогда не просила, потому что подарок успели вручить, Савелий успел обрадоваться, а напоминать через два месяца о двух тысячах казалось некрасиво. Я не собиралась начинать воскресенье с подсчёта долгов. Но сын спросил не о деньгах.
— Он говорил, полдня с продавцом выбирал.
Я помнила этот вечер. Помнила, как Артём сидел на краю Савиной кровати, разбирал чемоданчик и показывал переключатель. Я стояла в дверях, слушала и молчала. Мне нравилось, что они наконец заняты чем-то вдвоём. Нравилось сильнее, чем мешало его враньё.
— Он хотел тебе приятное сделать.
Савелий медленно отвернулся к окну.
— Мам, я не это спросил.
Я впервые за всё утро по-настоящему увидела его лицо. Он не сердился, во всяком случае ещё не так, как я умела распознавать. Он будто проверял знакомый звук и не находил ему места. Я могла сейчас сказать: да, продавец был со мной, я выбрала, я принесла, а отец только вручил. Обычные слова. Но Эля стояла рядом, на столе лежала черешня, через три недели должна была состояться свадьба. Я подумала, что для такого разговора существует более подходящее время, хотя прежде не пыталась его найти.
— Я с ним потом поговорю, — сказала я.
— Зачем? Я с тобой разговариваю.
Телефон снова завибрировал. Артём прислал ещё одно сообщение: «Если что, можешь заказать, я вечером заберу».
Я перевернула его экраном вниз. Савелий заметил и это.
— Ладно, — сказал он. — Давай альбомы посмотрим.
Мне бы обрадоваться, что он сам предложил другое занятие. Я столько лет считала способность перевести разговор полезной, почти обязательной для семьи. Но теперь сын вышел из кухни, Эльвира пошла за ним, а я осталась рядом с телефоном и не могла сразу вспомнить, зачем включила чайник.
На верхней полке шкафа стояла четвёртая тарелка. Я сняла её, вытерла край, хотя она была чистая, и поставила обратно.
Глава 2. Четвёртое место
Альбом с маленьким Савой закрывался плохо. Внутри были не только фотографии: я прятала туда школьные грамоты, билеты в цирк, открытку с отпечатком его ладони. Савелий положил альбом на журнальный столик и придерживал обложку локтем, пока Эля снимала на телефон нужные страницы. Я присела на край дивана, оставив между собой и сыном место, хотя никто туда садиться не собирался.
— Вот эту можно? — спросила Эля.
На снимке Сава стоял в клетчатой рубашке, широко расставив ноги. Рядом лежал синий велосипед с ещё не снятыми боковыми колёсами. Фотография была немного кривой: я снимала, прижав к плечу сумку с продуктами.
— Можно, — сказал он. — Только без второй, где я упал.
— Второй тут нет, — ответила я.
Она была. Я переставила её в другой альбом, когда он в пятнадцать лет попросил не показывать друзьям его «позорище». Теперь мне казалось, что зря уступила: ребёнок сидел на траве, потирал локоть, и ничего унизительного в этом не было. Но я промолчала.
Эля придвинулась ближе к окну. Ей мешал блик на прозрачной плёнке. Она аккуратно вынула снимок и поднесла его к свету, придерживая за края. У неё были короткие ногти без лака. Я вспомнила, что в салон перед свадьбой она записалась только на стрижку, а на моё предложение подарить ей маникюр ответила: «Спасибо, но я сама решу, ладно?» Тогда это прозвучало жёстче, чем ей, наверное, хотелось. Я неделю думала, как легко обидеть будущую невестку, а потом она принесла мне клубнику и попросила научить варить варенье без целых ягод. У нас получалось знакомиться понемногу, без особенной близости и без вражды.
— Этот папа привёз, — сказал Савелий, показывая на велосипед. — Из Волгограда. Я помню, ждал у окна.
Я посмотрела на фотографию. Колёса были с белыми ободами; возле руля виднелась красная наклейка, которую Сава через неделю отодрал. Велосипед продавался в магазине в двух остановках от нашего дома. Я вела его по тротуару, цепляя педалью ногу, а сын в это время сидел у моей сестры Марины.
— Он тогда из поездки возвращался, — сказала я.
— Я и говорю.
Эля сняла фотографию, вернула её под плёнку. Никакого вопроса мне никто не задал. И всё же я почувствовала, что снова участвую в том же самом, только теперь уже понимаю это с первой секунды.
— Сава, велосипед я здесь купила.
Он поднял глаза.
— Как здесь?
— В магазине возле старого рынка. Папа в тот день приехал, да. Но велосипед был уже дома.
— А зачем вы сказали, что он привёз?
Я сжала край диванной подушки. У неё расходилась молния, я собиралась давно заменить бегунок и почему-то именно сейчас вспомнила, где лежит коробка с нитками.
— Ты так обрадовался. Ты ведь ждал его.
Сын опустил взгляд на альбом.
— Я помню, как он рассказывал, что в багажник не помещался.
— Мог перепутать.
Слова выскочили сами. Я не успела решить, кого имею в виду: Саву или Артёма. Оба варианта были плохими. Эля перестала листать страницы.
— Я не перепутал, — сказал сын. — Он ещё говорил, что пришлось коробку порвать.
Я помнила и коробку. Она неделю стояла за шкафом на балконе, пока я не разрезала картон кухонными ножницами. Артём увидел куски, когда вышел покурить, спросил, зачем я храню мусор. Потом перенёс выдуманную коробку в свою машину, в свою поездку, в рассказ сыну. Я не поправила. Мне было приятно, что Савелий крутится вокруг него и задаёт вопросы.
Из кухни донёсся щелчок духовки. Я поднялась слишком резко.
— Курицу надо посмотреть.
— Мам.
Я остановилась.
— Это тоже он деньги дал?
— За велосипед — нет.
Савелий долго ничего не говорил. Я стояла между диваном и дверью и чувствовала себя нелепо: хозяйка собственной квартиры, взрослая женщина, которая могла уйти на кухню, но ждала, позволят ли ей это сделать.
— Зачем? — повторил он.
— Чтобы ты не думал, что ему всё равно.
— А ему было всё равно?
— Я не знаю, Сава. Не знаю, что у него было внутри. Он работал, ездил. Иногда забывал. Это не значит, что не любил.
— Я про велосипед спросил.
Я снова не ответила на тот вопрос, который он задавал. Мне легче было рассуждать о любви Артёма, чем произнести, что именно я предложила вручить велосипед от его имени. Он даже удивился: «А что, так можно?» Я сказала: «Можно, только скажи хоть что-нибудь нормальное». Нормальное он придумал сам.
Я вернулась в кухню, достала форму, полила курицу соком. На руке остался горячий след от края прихватки. Я подержала запястье под прохладной водой и стояла так дольше, чем требовалось. Из комнаты не доносилось голосов. Потом Эля негромко сказала: «Вот эту оставим, здесь вы оба хорошо получились». Я не знала, о какой фотографии она говорит, и впервые не пошла посмотреть.
За столом Савелий сел на обычное место, спиной к холодильнику. Эля — напротив него. Я поставила перед ними салат, картошку, курицу и отодвинула четвёртый стул к стене. Сын проводил его взглядом.
— Ты же знала, что он может не приехать.
— Мог и приехать.
— Мог.
Эля попросила передать хлеб. Я отрезала ей два куска, хотя она сказала «немного». Рядом с ножом лежал листок, на котором я записывала, что осталось сделать до свадьбы. Забрать карточки с именами гостей, подшить платье, купить упаковочную бумагу, уточнить, понадобится ли маме Эли такси. Последний пункт я добавила без просьбы. Ирина Маркина жила в Саратове, умела пользоваться такси и не нуждалась во мне как в перевозчике, но я любила заранее закрывать всё, что могла.
— Ирина во сколько приедет на регистрацию? — спросила я.
— Мы ещё не решили, — ответила Эля.
— Я просто думаю, может, её вместе с Мариной…
— Она сама доедет. Спасибо.
Я кивнула. Савелий почти не ел. Он разрезал картофелину на четыре части, одну положил в рот, остальные оставил. Сын всегда приходил ко мне голодным, даже когда уверял, что уже пообедал. Я приготовила больше обычного, хотела дать им контейнер с собой. Теперь смотрела на его тарелку так, словно количество съеденного могло объяснить, насколько всё серьёзно.
— Сав, я ведь не со зла, — сказала я.
Эля опустила вилку. Сын посмотрел на неё, потом на меня.
— Я понимаю.
Это должно было успокоить. Но он произнёс так ровно, что я не нашла, за что зацепиться.
— Ты был маленький. У других отцы приходили, а ты ждал. Я не хотела, чтобы ты…
— Я сейчас не маленький.
— Конечно. Я про тогда.
— А утром ты тоже про тогда с ним говорила?
Я замолчала. На его щеке возле уха был свежий порез после бритья. Мне захотелось спросить, не старый ли у него станок, и я испугалась, до чего легко могу увести себя в сторону.
Эля доела, убрала свою тарелку и спросила, можно ли взять альбомы на несколько дней. Я сказала, что можно, только не потеряйте маленькие фотографии, они выпадают из уголков. Она принесла из прихожей тканевую сумку и стала складывать их туда. Савелий помогал молча.
— Там в верхнем ящике ещё телефон старый, — сказала я. — На нём много снимков, которые я не распечатала. Если включится.
— Твой?
— Наш старый. Потом мой. Ты же мне его настраивал, когда себе новый купил.
Он помнил. Это был тёмный телефон в потёртом чехле, которым я пользовалась после развода. До этого он какое-то время лежал дома как запасной: Артём менял аппараты чаще, чем я успевала привыкнуть к своему. На нём оставались фотографии, семейная почта, старые сообщения, которые я не удаляла из той же нерешительности, из какой не выбрасывала детские ботинки.
Я сама вынула телефон и принесла зарядное устройство. Сын подключил его в розетку под телевизором. Экран зажёгся не сразу. Мы постояли рядом, дожидаясь значка батареи, как будто от этого небольшого события зависело, сможем ли мы нормально закончить день.
— Код прежний? — спросил он.
— Да. Забирай. Только обратно потом принеси, там мои номера могут быть.
Он отключил зарядку, убрал её вместе с телефоном в сумку. Я предложила курицу с собой. Эля взяла контейнер, Савелий сказал, что хватит одного. На пороге он наклонился и поцеловал меня в висок. Обычно я касалась его плеча, задерживала на секунду. В этот раз оставила руки вдоль тела.
— Напиши, когда домой доедете, — попросила я.
— Напишу.
Он написал через сорок минут: «Мы дома». Я ответила сердечком, потом стёрла его и отправила: «Хорошо».
После обеда я вымыла посуду и села в комнате. Артём прислал сообщение, что освободился и может заехать вечером, если дети ещё у меня. Я написала: «Ушли». Он спросил, заказала ли я набор. Я ответила: «Нет».
Никакого большого решения я в тот день не чувствовала. Я просто сидела в тихой квартире и вспоминала коробку от велосипеда. В моей памяти она всё ещё стояла за шкафом, хотя самого шкафа давно не было.
Глава 3. Ранняя смена
В понедельник я пришла в парк в половине пятого. Дежурный у ворот ещё не убрал кружку с подоконника, и чай в ней был тёмный, с неподвижной плёнкой. Я поздоровалась, прошла к нашему зданию и остановилась на ступеньках, чтобы найти пропуск. Он лежал в наружном кармане, где лежал всегда, но я успела перерыть сумку и вынуть контейнер с завтраком.
В диспетчерской было душно. Ночной диспетчер Володя открыл форточку, но воздух почти не двигался. На его столе стояла бутылка воды, сдавленная посередине, а рядом лежала ручка без колпачка. Он передал мне смену, назвал машины, которые вернулись позднее обычного, и отдельно напомнил о замечании по одной из них. Я записала, хотя могла прочитать в журнале. Мне было легче, когда сведения ещё раз проходили через мою руку.
— Механик знает, — сказал Володя. — Утром посмотрят. Не считай её на выпуск, пока не подтвердят.
— Поняла.
Он замешкался у двери.
— У тебя сын когда женится?
— Двадцать седьмого.
— Скоро уже.
— Скоро.
Я улыбнулась ему, как улыбалась всем, кто спрашивал о свадьбе. Ночью почти не спала. Ложилась на один бок, вспоминала Савин вопрос, переворачивалась и пробовала ответить на него лучше. В четыре утра оказалось, что я придумала целую речь о трудных девяностых, командировках Артёма и ребёнке, которому необходим отец. Велосипед мы купили уже в другие годы, когда у обоих была постоянная работа. Это меня отрезвило сильнее, чем холодная вода.
На рабочем столе лежал график. Я провела пальцем по своей фамилии и отметила для себя воскресенье, четырнадцатое: выходной. Выходной на день свадьбы мне согласовали заранее, хотя перестановка далась непросто. Галина Павловна Кожина взяла часть моих часов, а я обещала выручить её в июле, когда дочь ляжет на плановую операцию и Галине понадобится сидеть с внуком. Мы знали цену таких обменов и не называли их пустяком.
К пяти начались звонки. Один водитель уточнял, на какой машине выходит, другой сообщал, что задерживается на подъезде к парку. Я передавала сведения, сверяла отметки, отвечала на вопросы. В какой-то момент всё стало обычным: голос в трубке, номер, время, короткая запись. На работе чужое опоздание имело причину, последствия и предел моих возможностей. Я могла запросить резерв, сообщить начальнику смены, передать информацию. Не могла сделать так, чтобы автобус оказался на линии раньше, чем был готов.
К шести позвонил водитель, который стоял у механика.
— Тамара, меня пока не выпускают.
— Знаю. Жди решения.
— По графику уже пора. Может, один круг, а потом…
— Нет. Сначала допуск. Я дальше передам.
Он не спорил. Я положила трубку и поймала себя на том, что дома мне произнести «нет» вчера было труднее, чем сейчас, когда из-за задержки могли недовольствовать десятки людей. Дома любое «нет» будто требовало доказать, что я всё ещё хорошая.
В семь пришла Галина. Она работала позже меня, но заглянула забрать запасную кофту, забытую в пятницу. Дочь снова поругалась с мужем, и Галина рассказывала об этом, не называя виноватого, пока я отвечала на звонок. Она умела ждать: садилась на край свободного стула, смотрела в окно, продолжала с того места, где остановилась.
— Не буду к ним сегодня ездить, — сказала она, когда я освободилась. — Пусть сами. Мне шкаф привезут.
— Они же опять до ночи…
— Возможно. А шкаф только сегодня могут.
Я кивнула и поправила лист на столе. Мне хотелось рассказать про вчерашнее, но я не знала, откуда начинать. Если сказать «Сава обиделся из-за подарка», получится, что он мелочный. Если сказать «я врала ему», Галина услышит то, чего я сама ещё боялась.
— Артём опять не приехал, — произнесла я.
Галина посмотрела на меня поверх очков.
— К тебе?
— К Саве. Они были у меня.
— А ты тут при чём?
Я открыла рот и закрыла. Она не пыталась меня уязвить. Просто ещё не понимала, почему я рассказываю об этом таким голосом.
— Подарок попросил купить от него. Я отказалась.
— Ну и правильно.
Этих слов я, наверное, и ждала. Но они не принесли облегчения. Я сделала один правильный шаг вчера утром, а всё остальное оставалось со мной.
— Сава спросил, покупала ли я раньше.
— Покупала?
— Да.
Галина помолчала. За стеной кто-то двигал металлический стул. Я услышала царапанье по полу слишком отчётливо.
— Много?
— Не знаю. Не считала.
— А зачем?
Тот же вопрос. На работе, среди журналов, он прозвучал проще, чем в моей квартире. Я не могла ответить фотографией счастливого мальчика или рассказом о том, как Артём вручил ему велосипед.
— Чтобы он не ждал зря.
— Он всё равно ждал человека, Тамар.
Я отвернулась к монитору. Галина заметила, что попала в больное, и не стала развивать мысль. Она взяла кофту, сказала, что курьер уже звонит, и ушла. У неё действительно был шкаф. Эта несвоевременная, обыкновенная доставка почему-то помогла мне не расплакаться: чужая жизнь не остановилась от того, что я не сумела объяснить свою.
В перерыв я достала телефон. Савелий ничего не писал. Эля прислала две фотографии, которые выбрала из альбома, и спросила, в каком году мы ездили на Волгу с палаткой. Я начала печатать: «Когда Саве было девять». Потом увеличила снимок. На нём была старая Маринина палатка, синяя эмалированная кружка и Савина кофта с белой молнией. В первый день Артёма с нами не было. Он приехал на следующий день, забрал сына на несколько часов, потом они вернулись с рыбой, купленной по дороге. Сава долго рассказывал, как они поймали её вдвоём. Я знала о магазине, потому что Артём привёз чек в кармане куртки и попросил выбросить.
Я не ответила сразу. Сначала доела бутерброд, хотя хлеб крошился и застревал в горле. Потом написала: «Лето, когда ему было девять. Точный месяц не помню». Это было правдой. О рыбе меня не спрашивали.
После смены я поехала за карточками рассадки. В маленькой мастерской работала женщина по имени Оксана, младше меня лет на десять. Мы виделись дважды: когда выбирали бумагу и когда я принесла список гостей. Эля просила обойтись без лишнего декора, а я настояла хотя бы на хороших карточках. Заказ оформила на себя и оплатила из собственных денег. Мне казалось, это та часть свадьбы, в которой я могу сделать что-то красивое и никому не помешать.
Оксана раскрыла коробку. На кремовой бумаге были напечатаны имена, без фамилий, тонким тёмным шрифтом. Я перебрала несколько карточек, остановилась на «Артём».
— Всё нормально? — спросила Оксана.
— Да. Я только проверю.
Рядом лежала «Тамара». По первоначальной схеме нас собирались посадить за одним столом с родителями Эли. Мы с Артёмом были разведены одиннадцать лет, но за праздничным столом это не имело значения: родители жениха. Я ни разу не предложила сесть отдельно. Представила, как он поправляет пиджак и встаёт со своей речью, а я сижу рядом, следя, не забыл ли он самое важное.

