
Полная версия:
Репетиция без возвращения
На сцене было прохладно. Нина Андреевна показала, как включается рабочий свет, и предупредила, что придёт уборщица. Лидия сказала, что не помешает. Потом осталась перед роялем и несколько минут не играла. Нужно было привыкнуть к тому, что рядом никто не готовится вдохнуть.
Брамс сначала не получался. Домашний инструмент прощал ей то, что здесь становилось слышно: тяжёлый большой палец, слишком отчётливую границу между голосами, желание сделать красивым каждый поворот. Она остановилась, взяла только левую руку. Потом добавила правую, медленнее. Сцена была пустой, можно было ошибаться сколько угодно, и всё же Лидия ловила себя на попытке сыграть безупречно для отсутствующего слушателя.
В зал вошла уборщица, остановилась с ведром у двери. Лидия предложила прекратить, но та махнула рукой. Зашуршала щётка между рядами. Через несколько минут Лидия перестала слышать её отдельно от комнаты. Она искала место, о котором написала Елена Сергеевна, и впервые позволила паузе остаться неуверенной, без красивой подпорки следующего аккорда.
Тогда возникло то, ради чего хотелось играть: не правильность и не эффект, а ощущение, что она сама ещё не знает следующего шага и всё-таки ему доверяет. Лидия прошла дальше, не останавливаясь на мелкой ошибке. В конце долго держала руки над клавишами, пока звук не исчез.
— Ещё будете? — спросила уборщица с последнего ряда.
— Буду. Я мешаю?
— Нет. Я пол пока у входа помою.
Лидия кивнула. Ни комплимента, ни вопроса, известная ли она. Просто женщина рассчитывала собственное время рядом с её работой. Ей почему-то захотелось запомнить это утро целиком.
К половине второго она устала больше, чем после концерта. Пальцы были тёплыми, в голове оставались два нерешённых места, и это было хорошее недовольство, которое не требовало искать виноватого. Лидия закрыла рояль, поблагодарила Нину Андреевну и вышла на улицу. Матвей прислал сообщение: «Не трогаю сегодня. В шесть Римма хочет созвониться по переезду». Она ответила: «Спасибо. Буду».
Вечером они говорили с Риммой из холла, поставив телефон между собой. Организатор уточняла время машины, просила сохранить чеки за дорогу и не рассчитывать на поздний ужин в следующей гостинице. Матвей записывал. Лидия смотрела, как он выводит время в своём новом блокноте. Не на случайном клочке, который потом отдаст ей, а на странице, где уже были адреса и номера телефонов.
Когда звонок закончился, он не убрал телефон сразу.
— Я переслушал запись, — сказал Матвей.
Лидия ждала.
— Там не слышно, что тебе было трудно. Я поэтому и прислал.
— Я поняла.
— Но это ведь не значит, что тебе было легко.
Он произнёс это медленно, без уверенности в том, что найденная мысль достаточна. Лидия почувствовала, как у неё устали глаза. Хотелось закрыть их и не отвечать, дать словам побыть между ними без немедленного решения.
— Не значит, — сказала она.
Матвей кивнул. Больше они о концерте не говорили. Он спросил, удалось ли ей позаниматься, и выслушал ответ, не предлагая свою оценку. Лидия рассказала про тяжёлую клавиатуру и паузу, которую наконец перестала прятать. Не всё, только столько, сколько смогла сказать без защиты.
Позже, уже в номере, она всё-таки открыла присланную запись. Голос Матвея звучал свободно. Фортепиано поддерживало его так уверенно, будто никто ни на что не сердился. Лидия дослушала до конца и сохранила файл. Не как доказательство его правоты или своей жертвы. Это был их вечер, и в нём действительно было хорошее, которое она не хотела терять вместе с остальным.
Глава 7. Свободное окно
В Чебоксарах Лидия впервые за поездку сама попросила другой номер. В выданной комнате из-за стены доносился телевизор, и звук был не громким, но неотвязным: мужской голос произносил короткие фразы, за ними следовал женский, потом всё повторялось с другой интонацией. Лидия не могла разобрать слова и потому прислушивалась сильнее. Она спустилась к стойке, объяснила, что ей нужно отдыхать между репетициями, и приготовилась услышать отказ.
Администратор посмотрела в экран.
— Есть наверху, без лифта на последний пролёт. Подойдёт?
— Да.
— Только чемодан сами. У нас сейчас некому.
Лидия подняла чемодан по ступенькам, останавливаясь на каждой третьей. Номер оказался меньше, окно выходило во двор с единственным деревом. Зато здесь не было телевизора за стеной. Она открыла форточку и несколько минут стояла, слушая, как внизу переставляют мусорный контейнер. Этот звук имел начало и конец; от него можно было отойти.
Матвей написал, что спустится на обед через двадцать минут. Она ответила, что уже поела в дороге. Это была не совсем правда: съела яблоко и кусок хлеба. Ей не хотелось совместного обеда, а простая ложь по старой привычке казалась вежливее отказа. Лидия посмотрела на отправленное сообщение и дописала: «Хочу полежать одна. Увидимся на репетиции». Исправлять первую фразу уже не стала.
В зале их ждали в четыре. Римма всё-таки получила дополнительное утро, но только на следующий день, с девяти до одиннадцати. Лидия увидела сообщение и сразу захотела эти часы для себя. До общего концерта оставалось двое суток, программу они прошли много раз. Однако просьба взять утро целиком прозвучала бы так, будто она не считает нужным работать с Матвеем.
На репетиции она решила сначала посмотреть, как пойдёт. Рояль был мягче предыдущего, зал отзывался живее, и Матвей почти сразу успокоился. Он попросил дважды повторить трудный переход, затем предложил закончить. Лидия закрыла ноты и сказала, пока не успела передумать:
— Я завтра с утра возьму инструмент для своей программы. Если тебе нужно, можем после десяти тридцати пройти что-нибудь.
Матвей посмотрел на часы.
— Я думал, мы целиком сделаем цикл.
— Мы только что почти целиком сделали.
— Здесь другая акустика.
— Я слышу.
Он усмехнулся без веселья. Лидия поняла, что вернула ему его же слова, и ей стало неприятно. Она не собиралась копить его фразы, чтобы пользоваться ими как маленькими наказаниями.
— Прости, — сказала она. — Я хочу полтора часа одна. Потом готова поработать с тобой. Или сегодня ещё, пока зал свободен.
Матвей подумал.
— Сегодня не хочу. Голос устал. Давай завтра в половине одиннадцатого.
Лидия кивнула. Он взял папку и ушёл разговаривать с заведующей. Ничего не произошло. Никто не обвинял её в нелюбви, никто не говорил, что сольные пьесы могут подождать. И всё же ещё несколько минут она сидела у закрытого рояля, словно ждала отложенной расплаты.
В гостиницу возвращалась одна. На улице продавали поздние цветы в пластиковых вёдрах; ветер переворачивал пустой пакет у остановки. Лидия купила суп в кафе, съела не спеша, потом пошла в магазин за носками, которые всё ещё не купила в Нижнем. Взяла две пары и маленький крем для рук. На кассе поймала себя на том, что считает, сколько всё это стоило бы дома. Деньги были настоящими, как холодные ноги и сухая кожа. Она работала ради них тоже.
Утром инструмент ждал в пустом зале. Рабочий свет включили только над сценой. Лидия поставила телефон на край первого ряда и записала первую пьесу Брамса. Слушать сразу не стала, перешла ко второй. После удачного нижегородского утра ей казалось, что дело наконец сдвинулось. Теперь всё снова сопротивлялось: пальцы торопили мысль, середина распадалась на отдельные красивые места.
Она остановилась, положила руки на колени. В зале кто-то тихо кашлянул.
Матвей сидел у прохода. Лидия не слышала, как он вошёл.
— Сколько времени? — спросила она.
— Десять.
— Мы договорились на половину.
— Я не мешаю. Просто слушаю.
Она посмотрела на телефон, всё ещё записывающий тишину, и почувствовала знакомый стыд. При нём хотелось играть сразу готовое. Не искать, не ломать, не повторять пять раз одно неловкое место. Он, возможно, совершенно не требовал от неё готовности, но четырнадцать лет привычки не исчезали после вежливой фразы.
— Мне сейчас лучше одной, — сказала Лидия.
Матвей поднялся не сразу. Взял папку с соседнего кресла, застегнул куртку.
— Хорошо. Я в коридоре.
Дверь закрылась мягко. Лидия сидела, глядя на клавиши. Она попросила именно то, что было нужно, и получила это. Почему же хотелось выйти за ним, вернуть и объяснить, что дело не в нём, что он не сделал ничего плохого? Потому что объяснение освободило бы её от необходимости выдержать его огорчение. Она знала это и всё равно почти встала.
Вместо этого выключила запись и начала среднюю часть заново.
В половине одиннадцатого Матвей вернулся. Они прошли два перехода и одну песню целиком. Он работал сосредоточенно, без демонстративной сухости, однако на Лидию почти не смотрел. Она не стала угадывать, сердится он или бережёт внимание. Когда закончили, спросила, хочет ли он пройтись до гостиницы пешком. Матвей согласился.
Они шли по разным краям тротуара, обходили лужи. У перехода пришлось остановиться надолго, и Матвей сказал:
— Я думал, тебе приятно, когда я слушаю.
Лидия смотрела на красный сигнал.
— Иногда приятно. Сегодня мне нужно было повторять плохое место, пока оно не перестанет быть плохим.
— При мне нельзя?
— Пока трудно.
Он медленно кивнул. Машины прошли, свет сменился, но они не сразу двинулись.
— Ты раньше никогда так не говорила.
— Раньше я почти не играла при тебе своё.
— Ты могла.
— Да.
Лидия ответила быстро, чтобы не превратить правду в обвинение. Могла. Он не запирал крышку рояля, не запрещал ей подавать заявки, не рвал ноты. Она сама предпочитала быть необходимой в том, что уже получалось, а собственный риск откладывала до времени, когда будет больше сил. Потом сердилась, что Матвей не заметил её отказа от себя, хотя объясняла его занятостью и удобством.
— Я могла, — повторила она. — И не делала. Сейчас хочу делать.
Матвей сунул руки в карманы.
— Я не против.
Ей хотелось ответить, что не это она спрашивала. Но он не говорил «разрешаю». Он подбирал слова, которыми умел пользоваться. Лидия оставила фразу без поправки.
По дороге Лидия отправила Елене Сергеевне запись первой пьесы, вырезав последующую рабочую возню. Днём пришёл ответ. Преподавательница спросила, можно ли передать файл знакомой, которая собирает камерные вечера в Москве. Лидия прочитала сообщение в гостиничном коридоре, пока искала карточку от номера. Из-за волнения карточка никак не находилась, хотя лежала в наружном кармане. Ей понадобилось сначала открыть дверь, поставить сумку, снять пальто, только потом ответить.
«Можно. Спасибо».
Она не добавила, что запись рабочая. Елена Сергеевна знала. Не спросила, что за вечера и кто знакомая: боялась, что вопрос сделает надежду слишком видимой. Через минуту всё-таки написала: «А что за цикл?»
Преподавательница ответила: «Небольшой независимый зал. Исполнители предлагают свой порядок, не сборный концерт по одному номеру. Пока ничего не обещаю».
Лидия села на кровать. В комнате было прохладно: утром забыла закрыть форточку. Она поднялась, закрыла, снова села. Впервые за долгое время чужое «ничего не обещаю» не унизило её и не заставило заранее отказаться. Можно было ждать без гарантии. Можно было продолжать заниматься, даже если никто не пригласит.
Матвею она пока не сказала. Новость ещё не была новостью. Лидия понимала, насколько удобна эта оговорка, и всё же позволила себе вечер, в котором возможное приглашение принадлежало только ей.
Перед сном Лидия открыла видео Ирины, присланное ещё днём. Телефон стоял у ученицы слишком близко к инструменту: в кадр попадали только правая рука и край рукава. Левой не было видно, но слышно было, как та каждый раз вступает с опозданием.
Ирина сыграла начало, остановилась и сказала в камеру:
— Дальше всё равно одинаково. Я тут уже десятый раз.
Лидия посмотрела весь короткий файл дважды. В первый раз хотелось попросить переснять с обеими руками. Во второй она услышала, что ошибка возникает не там, где Ирина сама её замечает. Та спешила в предыдущей фразе, потом ждала левую и считала неправильным только ожидание.
Лидия начала записывать ответ, но после первой минуты остановила. Объясняла слишком много. Сама бы не захотела разбираться вечером после магазина в таком сообщении. Удалила и вместо объяснения простучала нужное движение по столу, считая вслух. Потом написала, что нужно попробовать одну короткую строчку, не весь лист. Только три раза подряд, затем сделать перерыв.
Ответ пришёл сразу: Ирина ещё не легла. Прислала новый звук, уже без видео. В начале щёлкнул выключатель, потом знакомая мелодия зазвучала медленнее. В одном месте опять остановилась, но на этот раз закончила, не возвращаясь к началу.
Лидия улыбнулась. Уже хотела отправить ещё одно задание, когда заметила время. До полуночи оставалось немного. На сегодня получилось достаточно.
«Вот так. Дальше пока не прибавляйте. Следующий фрагмент посмотрю отдельно, как договорились».
Ирина ответила благодарностью и сообщила, что дочь приедет двадцать первого октября. Времени ещё хватало, если не пытаться выучить за вечер всё. Лидия внесла дату в свой маленький блокнот. Там уже были номер местного класса, просьба Риммы прислать документы и пометка о записи для Елены Сергеевны. Между ними нашлось место для чужого семейного дня, к которому у неё тоже была работа.
Она убрала телефон на зарядку.
Глава 8. Другая партия
На встрече с учениками Лидии дали стул у стены. Это было удобно для слушания и совершенно неудобно для того, что она собиралась делать. Матвей уже стоял возле рояля, просматривал ноты с молодым тенором. Местная концертмейстер, женщина немного старше Лидии, ждала на банкетке, положив руки на колени.
— Я пересяду ближе, — сказала Лидия организатору встречи.
— Конечно, как вам удобно.
Она перенесла стул сама. Матвей взглянул, освободил край рояля от своей папки и продолжил разговор. Молодого певца звали Илья. Он держал ноты так крепко, что листы загнулись к ладоням, и несколько раз уточнил, с начала ли петь. Матвей терпеливо ответил, что с начала.
Лидия слушала первые такты и чувствовала, как женщина за роялем заранее подстраивается под каждое неровное движение. Она делала это хорошо. Слишком хорошо для сегодняшней задачи: Илья ни разу не услышал, где теряет собственный темп, потому что фортепиано всякий раз успевало принять его ошибку за намерение.
Матвей остановил певца, попросил повторить. Лидия дождалась второго раза и вмешалась:
— Можно теперь только фортепиано?
Концертмейстер повернулась к ней.
— Целиком?
— Первые два предложения. Илья, вы послушайте, не пойте внутри за неё.
Молодой человек кивнул, хотя, судя по лицу, не понял последнего. Женщина начала. Без голоса её партия оказалась гораздо свободнее; Лидия услышала ясную линию, которой раньше не давали закончиться.
— Вот здесь, — сказала она после остановки. — Вы эту мысль слышите до того, как вступаете?
Илья посмотрел на свою преподавательницу. Матвей шагнул чуть в сторону, перекрыв привычный путь взгляда.
— Попробуй ответить сам, — сказал он.
— Не всегда, наверное.
— Давайте ещё раз. Не угадывайте, когда надо. Послушайте.
На третьем повторе получилось. Лидия ничего не поправляла в голосе, а тот вдруг стал спокойнее. Женщина за роялем подняла на неё глаза и быстро отвернулась, будто благодарность здесь была слишком личной. Лидия почувствовала неловкость: она не хотела спасать коллегу от ученика или доказывать Матвею что-то на чужом уроке. Но отказаться от замеченного только ради этой боязни означало бы снова сделать вид, что всё слышимое принадлежит певцу.
После встречи концертмейстер догнала её у гардероба.
— Я Ольга. Мы с вами один раз виделись на конкурсе, давно.
Лидия не помнила. Сказала об этом, вместо того чтобы вежливо подтвердить узнавание.
— Да там все были уставшие, — ответила Ольга. — Я хотела спросить: вы сольное сейчас играете?
— Занимаюсь.
— А выступаете?
Лидия поправила ремень сумки.
— Пока мало.
Ольга кивнула с той слишком быстрой понятливостью, которая возникает у людей с похожей биографией. Лидии захотелось возразить: не надо заранее знать про неё всё. У Ольги могли быть дети, больные родители, другая работа, совсем иные причины. Но женщина не стала рассказывать свою историю. Сказала только, что в малом классе утром часто свободно и можно попросить ключ у заведующей.
Лидия поблагодарила. Матвей ждал у выхода и не поторапливал. Когда они вышли, он спросил:
— Давно знакомы?
— Я её не вспомнила.
— А говорили так, будто давно.
— Она сказала, где можно заниматься.
Матвей кивнул. Они дошли до остановки. У Лидии в сумке дрожал телефон, но она не могла достать его, не сняв перчатку, и позволила звонку закончиться. Потом увидела имя Елены Сергеевны и перезвонила уже в гостинице.
Преподавательница спросила, что Лидия хочет сыграть, если ей дадут вечер. Не «что умеешь», не «что готово», а именно хочет. Лидия начала перечислять: три пьесы Брамса, соната Шуберта, можно добавить ещё что-нибудь, если потребуется длиннее. Елена Сергеевна выслушала и попросила пока ничего не добавлять.
— Тебе зачем этот порядок?
Лидия сидела за гостиничным столом, на котором едва помещались ноутбук и чашка. За окном потемнело. Ей хотелось ответить про контраст, позднего Брамса, ясность Шуберта, но все готовые слова звучали как текст для программки, написанный человеком, который сам не уверен, зачем пришёл.
— Я не хочу начинать с того, что легко слушать, — сказала она. — Хочу сначала… чтобы было неуютно. А потом не исправить это, а дать другое время.
— Другое — какое?
Лидия помолчала.
— Когда не надо заранее знать, чем всё кончится.
На другом конце раздался тихий стук: Елена Сергеевна, вероятно, поставила чашку на стол.
— Теперь понятно. Только не рассказывай это со сцены. Сыграй.
Лидия закрыла глаза. В двадцать четыре она бы приняла эти слова за холодность. Теперь услышала в них доверие к тому, что ещё не получилось.
— Вы думаете, я могу?
— Я думаю, тебе придётся много работать. Это другой вопрос.
Преподавательница сказала, что куратор посмотрит записи на следующей неделе, и попросила до завтрашнего вечера прислать предполагаемый порядок пьес. Лидия согласилась. У куратора был небольшой цикл вечеров с ограниченным бюджетом, никаких обещаний большого будущего. Лидия могла получить один вечер, могла не получить. Елена Сергеевна говорила об этом так спокойно, что надежда перестала казаться чем-то постыдным. Можно было хотеть маленькую сцену без гарантии, что она приведёт на большую.
Глава 9. Музейный вечер
После звонка Лидия долго смотрела на закрытую папку.
Почти двенадцать лет назад ей уже предлагали сыграть свою часть вечера. Не целый концерт, не важное приглашение, которого нельзя было упустить. Несколько пьес в небольшом зале при музее. Организатор позвонила в середине дня, когда Лидия варила макароны и пыталась одновременно разобрать новые ноты Матвея.
Женщина говорила быстро. Назвала дату, условия, примерное время. Вторую часть отдавали другой пианистке; нужно было заранее сравнить программы, чтобы они не повторялись. Лидия записала номер телефона на обороте конверта и пообещала ответить через два дня.
Макароны разварились. Она слила воду, попробовала одну прямо из дуршлага и выбросила половину: Матвею они не понравятся, да и самой не хотелось есть липкое. Поставила вариться другие. На столе рядом с нотами лежал конверт. Она несколько раз брала его, собираясь сразу позвонить второй участнице, потом откладывала: сначала бы самой решить, что играть.
Вечером Матвей репетировал. У него приближалось прослушивание, программа не складывалась. Одна вещь была слишком удобной, другая слишком новой, он колебался, менял порядок, просил Лидию послушать сначала так, потом иначе. Она любила эти часы. Не только терпела ради него. Ей нравилось, что после её фортепианного вступления он начинал звучать свободнее, что придуманное ими движение вдруг связывало отдельные номера. Когда удавалось, Матвей оглядывался на неё ещё до последнего звука. Она ждала этого взгляда.
В тот вечер они закончили поздно. Матвей сел на пол у дивана, сказал, что голоден. Лидия разогрела ужин, поставила тарелки. Могла рассказать о звонке за едой, но он продолжал думать о программе, спрашивал, не вернуть ли старую вещь. Она отвечала, а конверт оставался под нотами.
Утром позвонила вторая пианистка. Оказалась знакомой по общим выступлениям, но близко они не общались. Спросила, что Лидия собирается играть. У самой почти всё было решено, оставался один номер на выбор.
Лидия назвала пьесы, которые любила со студенческих лет. Одна требовала заново собрать середину, другую она давно не играла целиком.
— По времени хорошо, — сказала коллега. — Только пришли окончательно сегодня или завтра, чтобы я не меняла потом своё.
Лидия пообещала. После разговора села за рояль и открыла первую вещь. Помнила начало, но дальше руки пошли по старому движению, а нужного звука не было. В одном месте остановилась, прочла заново, почувствовала, как мало осталось от уверенности, с которой когда-то выносила это на экзамен. Через сорок минут позвонила мать. Лидия ответила, потом сходила в магазин, вернулась уже к общему времени работы с Матвеем.
Он спросил, что она играла утром: услышал последние минуты, когда собирался уходить.
— Старое смотрела.
— Хорошо звучало. Почему не продолжаешь?
— Потом.
Вечером они опять занимались его программой. Лидия раздражалась на повторы, которые вчера приносили удовольствие. Матвей заметил, спросил, устала ли она. Ответила, что нет, и предложила ещё раз. Он поверил.
На следующий день нужно было окончательно ответить музею. Лидия разложила сольные ноты на полу, сравнила варианты. Можно было выбрать вещи попроще. Можно было попросить более короткую часть. Любой такой вариант казался признанием, что она не умеет предложить полноценную программу. Коллега уже прислала свой список: всё законченно, аккуратно, без следов сомнения. Лидия не знала, сколько раз та его меняла до отправки. Видела только готовый результат.
Матвей собирался на встречу. Попросил вечером пройти трудное место, сказал, что без неё не слышит, где теряет опору. Она кивнула. Он поцеловал её у двери, поблагодарил заранее и ушёл.
Лидия взяла телефон и написала организатору: извините, сейчас не успеваю подготовить часть, очень загружена работой, лучше найти другого человека. Перечитала. Слово «работой» позволило не писать, что испугалась услышать себя одну после долгого перерыва. Отправила.
Ответ пришёл вежливый, без уговаривания. Организатор поблагодарила, что предупредила вовремя, попросила прислать контакт коллеги, если кто-то подходящий есть. Лидия дала один номер. На этом всё закончилось.
Матвею она сказала только вечером, когда он спросил, что у неё лежит на полу.
— Могла в музее сыграть. Не буду.
— Почему?
— Не успеваю. У нас твоё прослушивание.
Он присел рядом с нотами, поднял один сборник.
— Но музей когда?
Она назвала дату. Он подумал, потом сказал, что можно было попробовать: после прослушивания ещё оставалось время.
— Подготовиться когда?
— Днём. Мы же не круглые сутки работаем.
Это было правдой и прозвучало ужасно. Лидия услышала, что все её свободные часы якобы лежат нетронутыми, а она сама не хочет ими воспользоваться. На самом деле часть дня уходила на уроки, часть на быт, часть — на то самое откладывание, которое она не могла признать ни ему, ни себе.
— Ну теперь уже поздно, — сказала она.
Матвей вернул сборник на пол. Предложил написать ещё раз, но Лидия ответила, что не собирается выглядеть человеком, который сам не знает, чего хочет. Он замолчал. Потом они начали репетировать.
На прослушивание он уехал без неё: там был свой концертмейстер. Вернулся усталый, результат сообщили позже. В те дни Лидия особенно тяжело переносила тишину квартиры. Общая подготовка закончилась, а за собственную программу уже не нужно было отвечать ни перед кем. Она могла сесть и продолжить. Не садилась.
Афишу музейного вечера увидела случайно. На её месте стояло другое имя, которое Лидия знала. Программа была короче той, что она сама собиралась предложить. Несколько минут смотрела на экран с неприятной уверенностью, что могла бы не хуже. Это было легче, чем проверить.
Она не пошла слушать. Сказала Матвею, что вечер неинтересный, и потом долго помнила именно это своё слово. Неинтересным оказался вечер, на который её больше не ждали.
В гостиничном номере Лидия снова открыла папку. Тогда она сообщила Матвею о предложении только после отказа. Сейчас нужно было сначала самой выбрать программу.

