Читать книгу Репетиция без возвращения (Елена Ладина) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Репетиция без возвращения
Репетиция без возвращения
Оценить:

5

Полная версия:

Репетиция без возвращения

— Знаю. Просто не хочется начинать заново после возвращения.

— Может, не придётся.

Они разложили тетради по дням. Двое оставались без обычных занятий; для Ирины Лидия посмотрит короткие записи. Света сразу сказала, что дополнительные вечера брать не будет: у неё свои ученики, а после ухода сына из дома она наконец записалась в бассейн и не собиралась его отменять.

Лидия удивилась, что именно бассейн та назвала последним, почти вызывающе. Ничего не сказала. Дописала в расписании два пустых места и отдала лист.

— Про оплату я сама с ними, да? — уточнила Света.

— Конечно. Они тебе за твои уроки.

— Хорошо. А то одна мама спрашивала, через тебя ли переводить.

— Я напишу всем ещё раз.

После её ухода Лидия отправила общее организационное сообщение родителям. Потом отдельно Ирине: какой фрагмент записать первым, сколько минут, куда прислать. Пальцы устали от маленькой клавиатуры. Она закрыла переписку и увидела письмо Елены Сергеевны: файл получен, послушает, когда освободится.

Ни похвалы, ни замечаний пока не было. Лидия перечитала две строки и перестала обновлять почту.

Чемодан ещё стоял раскрытым. Она убрала сольную папку на прежнее место, а рядом положила небольшой чистый блокнот для рабочих записей в дороге. В комнате остались только её ноты: чужие тетради унесла Света. Лидия села к инструменту и впервые за день выбрала, с чего начать, не подстраивая первые такты под человека на соседнем стуле.

Глава 4. Первый зал

В Нижнем Новгороде их встретил человек с табличкой, на которой была одна фамилия — Багрянцев. Он сразу взял у Матвея чемодан и спросил, хорошо ли доехали. Лидия подняла свою сумку повыше, чтобы не задеть ею мокрое колесо, и пошла следом. Возмущаться табличкой после дороги не хотелось. Она знала: человек мог получить фамилию по телефону и записать ту, которую расслышал. Но знала и то, как охотно сама принимала такие объяснения, лишь бы не начинать день с неприятного разговора.

— У нас двое исполнителей, — сказал Матвей, обернувшись. — Лидия Орехова. Фортепиано.

Встречавший смутился, протянул руку к её чемодану. Лидия сказала, что справится, и сразу поняла, как это прозвучало. Он ни в чём не был виноват. По дороге к машине она спросила, далеко ли зал, и мужчина с заметным облегчением начал рассказывать про ремонт на соседней улице.

Матвей сел впереди. Лидия осталась сзади, рядом с чехлом его костюма. За окном текли длинные полосы дождя; сквозь них город казался ближе, чем был, дома возникали почти у стекла. Она не бывала здесь с прошлого тура. Тогда они остановились в другой гостинице, и Матвей потерял карточку от номера ещё до первого выхода. Лидия помнила, как сердилась на него, но не могла вспомнить, из-за чего они помирились. Наверное, ни из-за чего. Легли рядом, утром торопились, и обида сама заняла меньше места.

В гостинице им выдали две карточки в двух конвертах. Матвей отдал Лидии её документы и на секунду задержал пальцы на краю обложки. Она почувствовала это прикосновение сквозь кожу паспорта, как будто он коснулся руки, и разозлилась на собственную восприимчивость. Он просто проверял, её ли документ.

— В четыре внизу? — спросил он.

— В половине четвёртого. Мне надо раньше к инструменту.

— Тогда я тоже.

— Тебе не обязательно.

— Я знаю.

Лидия поднялась в номер. Окно выходило на стену соседнего дома, зато в комнате было тепло и можно было открыть чемодан на отдельной подставке, а не на полу. Она повесила концертную одежду, достала сольную папку и сразу убрала её в ящик стола. До выступления оставалось слишком мало времени, чтобы заниматься другой музыкой, и достаточно, чтобы начать о ней думать.

Зал находился в здании бывшего клуба. Новая краска не скрывала старых дверей, тяжёлых и неровных; одна закрывалась только после толчка плечом. На сцене стоял небольшой рояль, возле которого настройщик складывал инструменты в потёртый чемоданчик. Лидия подождала, пока он закончит, и попросила оставить крышку открытой на короткой подпорке.

— Здесь голос не тонет? — спросил Матвей из середины зала.

— Пока не знаю.

Она сыграла несколько аккордов, не громко. Звук был сухой, быстро уходил в мягкие кресла. В пустом зале это ещё ничего не означало: вечером придут люди, и акустика станет другой. Лидия прошла по клавиатуре, проверила педали, затем сыграла начало цикла. Матвей поднялся на сцену и вступил, не дожидаясь приглашения.

На первых словах она услышала, что он торопится. Не сильно — ровно настолько, чтобы голос перестал доверять пространству и начал подталкивать его. Лидия не потянулась следом. Он оборвал фразу.

— Мне кажется, здесь надо собраннее.

— Попробуй послушать конец фортепиано. Тебе из-за рояля кажется, что всё пусто.

— Я слышу.

— Тогда спой ещё раз.

Он посмотрел на неё. В прежней жизни такое короткое требование могло начать спор: кто кого учит, почему она говорит так, будто он ученик. Сейчас Матвей просто отступил на полшага и начал снова. Лидия успела заметить собственное облегчение и сразу пожалела, что обычное согласие с рабочей просьбой кажется подарком.

Во второй раз стало лучше. Он не заполнил паузу, и из зала донёсся скрип двери. Лидия вздрогнула, но не остановилась. Кто-то вошёл, сел в конце, слушал. Матвей после последней ноты посмотрел туда, ожидая оценки, и Лидия увидела, как его лицо меняется, когда оценки нет. В этих маленьких залах ему было труднее, чем на большой сцене. Здесь каждый кашель принадлежал отдельному человеку, каждый неподвижный взгляд можно было принять за недовольство.

Заведующая залом, невысокая женщина по имени Нина Андреевна, принесла воду и попросила проверить афишу. Лидия прочитала своё имя. Оно стояло ниже, но не терялось; слово «фортепиано» было напечатано тем же шрифтом, что «баритон». Матвей спросил, сколько продано билетов. Нина Андреевна назвала число, чуть помедлила и добавила, что ещё придут преподаватели со студентами.

— Хорошо, — сказал Матвей слишком быстро.

Лидия почувствовала знакомое желание успокоить его. Сказать, что для буднего вечера это много, что зал небольшой, что люди придут именно слушать. Всё это могло оказаться правдой, но ему требовалась не правда, а её уверенность. Она открыла ноты на следующей песне.

— Давай пройдём переход, где ты вчера задержал дыхание.

Он подошёл к роялю, и разговор о билетах закончился.

Перед концертом они сидели в разных концах маленькой артистической. Матвей молчал, прикрыв глаза. Лидия переобувалась, зацепив пяткой край стула. На стене висело зеркало, в котором отражался только верх её головы: стул был слишком низким, зеркало слишком высоко. Она встала, поправила волосы. В свои тридцать девять она уже знала, при каком освещении выглядит уставшей, и старалась не изучать лицо перед выходом. Лучше проверять вещи, которые можно исправить: застёжку, воротник, чистоту линз.

— Ты волнуешься? — спросил Матвей.

— Да.

— Из-за чего?

Лидия повернулась. Он действительно хотел знать. Раньше они редко задавали друг другу этот вопрос — волнение считалось общей погодой, по которой опытный человек сам понимал, когда лучше молчать.

— Давно не играла цикл целиком на публике.

— Ты же его знаешь.

— Именно.

Он не понял или сделал вид, что не понял. Лидия не стала объяснять, как трудно бывает войти в давно знакомую музыку и не обнаружить, что всё её живое место занято прежними привычками. Она взяла папку и встала.

Их объявили обоих. Матвей протянул руку, пропуская её первой, но Лидия качнула головой: идти к роялю через него было неудобно. Они вышли рядом. Свет ослепил на мгновение, затем стало видно первые ряды — женщина с закрытой программкой на коленях, молодой мужчина у прохода, девочка в слишком нарядной блузке. Лидия села и отрегулировала банкетку. Несколько секунд на собственную высоту, на расстояние до клавиш. Никто не имел права торопить её сейчас.

Вступление получилось тише, чем на репетиции. Матвей услышал это и не попытался компенсировать. Лидия не смотрела на него, но чувствовала, как он держит корпус, где собирается вдохнуть, какой жест будет лишним. Эта близость сохранилась в теле. Она могла месяцами не знать, что он ест на ужин и как засыпает, а здесь угадывала движение, которого ещё не было.

После третьей песни в зале кто-то собрался хлопать и остановился. Лидия не подняла рук с клавиатуры. Матвей остался неподвижен. Они дали циклу идти дальше, и эта общая неподвижность принесла ей неожиданную радость. Не победу над публикой, не доказательство их особого понимания — просто возможность не объяснять каждый раз, почему пауза ещё принадлежит музыке.

В середине она перестала следить за тем, как справляется. Возникла другая работа, трудная и живая: не отвечать одинаково на похожие обращения, дать заключительным фортепианным фразам собственный смысл, не превращать боль в красивый тяжёлый звук. Матвей один раз посмотрел на неё, когда она задержала движение дольше привычного. Не возмутился. Подождал.

Последние такты она играла уже без него. Голос замолчал, но концерт не закончился. Лидия знала, что сейчас Матвей стоит рядом, а люди всё ещё видят прежде всего певца, который молчит. Ей не захотелось отнять у него их внимание. Хотелось лишь, чтобы он не двигался и дал ей довести сказанное до конца.

Он не двигался.

После концерта Нина Андреевна обнимала их по очереди. Студенты спрашивали о дыхании, о темпах, о том, почему фортепиано так долго остаётся одно. На последний вопрос Матвей повернулся к Лидии.

— Это лучше Лидия Павловна расскажет.

Она могла сказать два подготовленных предложения и уйти, но молодой человек слушал по-настоящему. Лидия объяснила не историю создания, а то, что пыталась сделать сама: как сохранить мысль, когда слова уже не помогают. Говорила просто, без терминов, и сама удивилась, что ей не страшно. Матвей стоял рядом, держа обе папки, и не добавлял ничего.

В гостиницу они вернулись поздно. Лидия была голодна, но в кафе уже убирали столы. Матвей купил в круглосуточном магазине хлеб, сыр и помидоры; она настояла, чтобы оплатить половину. Они ели в маленьком холле на втором этаже, потому что приглашать друг друга в номер было бы слишком определённым решением.

— Хорошо было, — сказал Матвей.

Лидия вытерла пальцы салфеткой.

— Да.

— Я давно так не пел.

Она не стала отвечать, что он прекрасно пел и без неё. Не знала. Он не присылал ей записи, она не искала.

— Спасибо, что дождался в конце, — сказала она.

— Куда бы я пошёл?

Он сказал это серьёзно, и Лидия услышала больше, чем следовало. В холле зашумел лифт, вышла пожилая пара с пакетом из магазина. Они замолчали, дождались, пока те найдут свой номер. Матвей собрал остатки еды в пакет и предложил отдать ей на завтрак.

— Оставь себе. Я утром в кафе.

— Тогда до утра.

У двери своего номера Лидия оглянулась. Он ещё стоял у лифта, не спешил уходить. Она подняла руку — коротко, без обещания — и вошла. В комнате пахло развешенной после душа одеждой. Лидия достала из ящика сольную папку, посмотрела на первую страницу Брамса и закрыла обратно. Сегодня ей хотелось сохранить в себе то, что они сделали вдвоём.

Глава 5. На полшага раньше

На второй вечер тура, двадцать седьмого сентября, они приехали в небольшой город Нижегородской области. После концерта предстояло вернуться в ту же гостиницу в Нижнем. В здешнем зале банкетка не держала высоту. Лидия повернула винт, села, и сиденье медленно опустилось под ней на несколько сантиметров. Она встала и попробовала ещё раз. Заведующий хозяйством принёс две плотные подушки, одну в красном чехле, другую без чехла вовсе. Выбирать было не из чего. Лидия положила красную на сиденье и проверила, не скользит ли она по обивке.

Матвей стоял у двери, разговаривал по телефону. Уже третий звонок за утро. Лидия слышала только его ответы: да, программу прислал; нет, в ноябре пока свободен; можно обсудить камерный вечер отдельно. Она старалась не слушать, но имя знакомого московского администратора всё равно зацепилось за внимание. Когда-то такие разговоры заканчивались словами «Лида тебе пришлёт». Сейчас Матвей обещал прислать сам.

В окнах за сценой виднелись верхушки тополей. К концерту окна должны были закрыть шторами, но пока дневной свет делал всё неприглядно ясным: потёртую кромку рояля, пыль на плинтусе, сколотый угол у ступеньки. Лидия провела тканью по клавишам. Инструмент был настроен, однако в нижнем регистре две ноты отзывались глухо, словно звук не доходил до зала.

— Придётся осторожно с басом, — сказала она, когда Матвей закончил разговор.

— Что?

Она повторила. Он подошёл, попробовал голос, сразу поморщился.

— Здесь всё уходит в потолок.

— Давай сначала послушаем.

— Я слышу.

В этот раз он произнёс знакомые слова иначе — коротко, с остатком чужого разговора. Лидия не стала спорить. Они прошли несколько мест, потом Матвей попросил начать второе отделение. Он хотел попробовать романс, который в Нижнем они играли последним, раньше остальных: голос к концу вечера уставал, и ему казалось, что порядок неудачен.

Лидия согласилась поменять два номера. Это не разрушало программу. Она внесла пометку в лист, отправила Римме сообщение и спросила, предупреждён ли ведущий.

— Сейчас скажу, — ответил Матвей.

Он действительно сказал. Лидия слышала разговор у двери и почувствовала, как уходит напряжение, на которое она не находила слов. Он мог договариваться сам. Мир при этом не рушился.

На дневную встречу пришли шестеро учеников и две преподавательницы. Мальчик лет семнадцати пел, всё время глядя на свою учительницу, сидевшую у стены. Лидия предложила ему один раз отвернуться от неё и спеть в пустой ряд. Мальчик послушался и сразу перестал вытягивать шею на верхних нотах. Матвей занялся дыханием, показал место, где тот слишком рано тратил воздух. Он работал терпеливо, не перебивал после каждого звука, и Лидия снова увидела человека, с которым когда-то хотела прожить жизнь. Не знаменитого, не редкого, не незаменимого — внимательного к тому, кто ещё не умеет и потому боится.

После встречи учительница подошла к ним с пакетом яблок. Сказала, что сад свой, урожай хороший, пусть возьмут в дорогу. Матвей поблагодарил так серьёзно, что женщине стало неловко. Лидия взяла пакет, и одно яблоко покатилось по полу. Мальчик поднял его раньше, чем она успела наклониться.

— Вы же тоже могли бы показать что-нибудь, — сказал он ей.

— Я показывала.

— Нет, я про одну. Без пения.

Лидия посмотрела на закрытый рояль. Можно было сыграть небольшую пьесу, пока зал свободен. Пять минут ничего бы не изменили. Но Матвей уже объяснял преподавательнице, когда будет следующий концерт, у двери ждали люди, и Лидия услышала собственный привычный ответ:

— В другой раз.

Мальчик кивнул, не обидевшись. Именно это — отсутствие обиды — почему-то задержалось с ней дольше самого вопроса.

К вечеру похолодало. В артистической включили обогреватель, и воздух быстро сделался сухим. Матвей попросил выключить. Лидия накинула на плечи плащ и сидела так, пока он молча разогревался. Между ними стоял пакет яблок. Она выбрала одно, маленькое, с бурым боком, и съела до половины, прежде чем заметила, что не чувствует вкуса.

Первое отделение прошло ровно. Не так свободно, как в Нижнем, но без провалов. Лидия приспособилась к глухому басу, Матвей перестал пытаться наполнить зал силой. В антракте он говорил мало, зато быстро ходил по тесной комнате, три шага к окну, три обратно. Телефон лежал на столе экраном вверх. Лидия видела, как приходят сообщения, но не читала.

— Есть новости? — спросила она.

— Возможно, будет Москва в январе. Пока ничего определённого.

— Хорошо.

Он остановился.

— Ты не рада?

— Рада. Ты сказал — ничего определённого.

— Ясно.

Лидия хотела спросить, что именно ему ясно, но за дверью уже предупредили о выходе. Она поднялась, застегнула жакет, проверила порядок листов. Ей не хотелось выносить этот обрывок разговора на сцену, и несколько первых минут она думала только о руках.

Поворот случился в романсе, который они переставили. Вступление Лидия взяла так, как договорились утром. Матвей вступил раньше — не на ошибочную долю, а внутри той свободы, которая сама по себе могла быть выразительной. Он повёл фразу вперёд, и Лидии пришлось мгновенно сократить собственное движение, чтобы не столкнуться с ним.

Первый раз она подумала: случайно. Второй — услышала намерение. Он хотел больше порыва, хотел уйти от осторожности, которая раздражала его весь день. Возможно, именно так и следовало петь сегодня. Но ей не оставили времени понять это вместе с ним. Лидия удержала бас, перебросила правую руку, нашла нужное дыхание почти на ощупь. Подушка под ней сдвинулась, и она крепче поставила левую ногу на пол.

Публика ничего не заметила. Или заметила порыв, ради которого всё происходило. Матвей спел последнюю фразу широко, красиво, с тем напряжением, которое собирало людей в одно слушающее тело. Лидия закончила романс, не позволив рукам выдать, сколько лишней работы только что сделала.

На поклоне он повернулся к ней с благодарностью. Она поднялась, чувствуя, как от неудобного сиденья тянет поясницу. Цветы принесли ему, потом женщина из первого ряда вернулась и протянула Лидии небольшую ветку хризантем. Та приняла её обеими руками. Ветка была влажной, обёртка холодила пальцы.

В артистической Матвей сразу спросил:

— Чувствовала? Наконец пошло.

Лидия положила цветы на край стола.

— Ты поменял темп.

— Там нельзя было оставаться в прежнем. Зал не держал.

— Утром держал.

— Утром не было людей.

Она сняла жакет, аккуратно повесила его на спинку стула. Матвей смотрел на неё с недоумением. Он ждал радости от удачного выхода, и её отсутствие казалось ему отказом разделить то, что они оба сделали.

— Ты могла показать, что неудобно, — сказал он.

— Со сцены?

— Лида, ты меня понимаешь с полувзгляда.

— Я не посмотрела на тебя ни разу. Я смотрела в ноты и пыталась успеть.

Он отвёл глаза, взял полотенце, провёл им по шее. Лидия знала этот жест: ему требовалось время, чтобы перестать отвечать как певец после концерта и услышать то, что сказано не о голосе.

— Я не хотел тебя подставить.

— Я знаю.

— Тогда почему ты так?

Она села. Подняла ногу, расстегнула тугую пряжку. Пальцы никак не попадали в отверстие, и от этого простого сопротивления захотелось заплакать. Не из-за темпа. Из-за того, что он опять спрашивал, почему она «так», когда она всего лишь не могла сразу стать довольной.

— Я устала, — сказала Лидия. — И мне не понравилось, что ты решил за нас обоих.

— Но получилось.

— Получилось.

Повтор оставил их без удобного спора. Ошибки не было, зрители хлопали, организаторы были довольны. Матвей сел напротив, положил локти на колени.

— После Нижнего мне казалось, мы можем нормально говорить.

— Мы сейчас нормально говорим.

— Нет. Ты снова закрываешься.

Лидия наконец сняла туфлю. На коже осталась красная полоса от ремешка. Она провела по ней большим пальцем, потом подняла взгляд.

— Я не буду сейчас обсуждать, что у нас снова может получиться. Не после этого.

Он выпрямился.

— Я не предлагал.

— Тогда хорошо.

За дверью ждали машина и заведующий с бумагами. Лидия переобулась, взяла папку, цветы и пакет яблок. Матвей забрал свой чехол. Они вышли к людям, улыбнулись, подписали то, что требовалось, поблагодарили за зал. В машине ехали молча.

На обратной дороге Лидия прижимала хризантемы к сумке, чтобы они не мялись. Матвей сидел впереди, и в зеркале было видно только его глаза. Она несколько раз замечала, что он смотрит назад. Ей хотелось сказать: я не перечеркнула вечер. Я знаю, как ты пел. Я была там. Но произнести это сейчас означало бы начать утешать его раньше, чем он понял, почему ей больно.

К гостинице в Нижнем вернулись поздно. Матвей обошёл машину и открыл ей дверь. Лидия поблагодарила. Доброта жеста не была ложной, и тем тяжелее было не принять её за ответ на всё остальное.

Глава 6. Утро после удачи

Утром Матвей прислал ей запись. Четыре минуты, снятые из середины зала, с чужой головой в нижнем углу. В сообщении не было ни приветствия, ни пояснения. Лидия увидела файл, когда чистила зубы, и оставила телефон на краю раковины экраном вниз. Она знала, что там. Доказательство, что получилось.

На завтрак он пришёл позже. Лидия уже допивала кофе и смотрела на уличную дверь, за которой люди раскрывали зонты. Ей предстояло свободное утро. Можно было пройтись, купить тёплые носки, позвонить Свете и узнать про учеников. Она заранее перечислила эти дела, словно без списка свободное время немедленно досталось бы кому-то другому.

Матвей поставил тарелку напротив.

— Послушала?

— Нет.

— Послушай потом. Там слышно, о чём я говорил.

Лидия посмотрела на его тарелку. Он взял омлет, который обычно не ел перед выступлением. Значит, концерт закончился и для него тоже; можно было быть обычным человеком, жевать, спрашивать, нужен ли ещё хлеб.

— Я слышала вчера. Я играла.

— Я не спорю с тем, что тебе пришлось подстроиться.

— А с чем споришь?

Матвей отложил вилку.

— С тем, что это обязательно было что-то против тебя.

Она почувствовала, как разговор уходит туда, где он всегда становился бесконечным. Стоило признать, что намерение было хорошим, и последствия должны были исчезнуть. Лидия могла согласиться с намерением. С исчезновением — нет.

— Я не сказала, что против меня. Я сказала, что без меня.

Он посмотрел в окно. В эту минуту ей самой не понравилась собственная точность: фраза слишком хорошо звучала, будто была приготовлена для человека, который должен немедленно понять и раскаяться. На самом деле Лидия ночью долго ворочалась и перебирала разные ответы. Она имела право утром говорить яснее, чем вечером, но не хотела превращать это в превосходство.

— Ты мог бы на репетиции предложить попробовать быстрее, — добавила она. — Я бы попробовала. Может быть, мне бы понравилось.

— А если я понял это только на сцене?

Лидия молчала. Такой вопрос был настоящим, и готовой красивой фразы на него не было. Живая музыка не состояла из заранее подписанных согласий. Они оба знали десятки вечеров, когда риск одного открывал другому то, чего на репетиции не находили.

— Тогда после сцены можно было спросить, как мне было, — сказала она наконец. — Не объяснять сразу, что всё хорошо.

Матвей взял вилку, но есть не стал.

— Как тебе было?

Она не смогла ответить. Не потому, что он спросил поздно, а потому, что устала ждать этого вопроса и теперь чувствовала только пустоту. За соседним столом женщина разрезала ребёнку блин на маленькие кусочки. Нож скребнул по тарелке; Лидия вздрогнула.

— Я сейчас не могу, — сказала она. — Мне надо побыть одной.

— Хорошо.

Он не стал удерживать. Лидия поднялась, унесла чашку к стойке и вышла из кафе. Только на лестнице вспомнила, что хотела купить носки и потому нужно было вернуться за кошельком. Маленькая ошибка раздражала сильнее разговора. Ей хотелось уйти красиво, а пришлось подниматься в номер, искать сумку, проверять, не оставила ли карточку в дверном замке.

На улице дождь почти прекратился. Она шла без цели, пока не увидела небольшую булочную с запотевшими стёклами. Купила хлеб для дороги и села у окна, хотя завтракала десять минут назад. Булочная была тихой; за прилавком девушка раскладывала бумажные пакеты и не обращала на Лидию внимания. Это отсутствие внимания успокаивало. Никто не ждал, что она объяснит своё лицо.

Елена Сергеевна ответила на запись коротким сообщением: «Послушала. Во второй не оправдывай задержки. Если тебе нужна пауза, выдержи её. Позвоню на неделе». Лидия прочитала дважды. Преподавательница не написала, что хорошо, не похвалила за возвращение к сольной работе. Сразу услышала место, где Лидия сомневалась, и стала с ним работать. От этого хотелось снова сесть за инструмент.

Она позвонила в зал, спросила, можно ли приехать днём. Нина Андреевна сказала, что после двух будут репетиции хора, а до половины второго рояль свободен. Лидия посмотрела на часы и впервые за утро заторопилась по собственной причине.

В гостиницу вернулась за нотами. Матвей стоял в коридоре возле лифта, говорил с Риммой. Он сразу убрал телефон от уха.

— Всё нормально?

— Да. Поеду позанимаюсь.

— Я могу позже подойти, пройдём второе отделение.

— Я буду играть своё.

Он помедлил.

— А. Хорошо.

Лидия вошла в номер и достала папку. Ей показалось, что она сказала «своё» с ненужным ударением, как будто их общая музыка больше не принадлежала ей. Но объяснять сейчас эту разницу означало потерять полчаса, которое только что удалось найти. Она взяла телефон, воду и поехала одна.

bannerbanner