Вторая партия. Волга впадает в сентябрь

На теплоходе в тот вечер Зинаида Петровна накрыла ужин не в столовой, а в кают-компании, потому что, как она выразилась, в столовой людям положено есть, а здесь им положено отдыхать. Она сдвинула два стола, застелила их белыми скатертями с вышивкой по краю, поставила в центре огромную миску картошки с укропом, рядом блюдо с селёдкой, посыпанной луком, потом грибы, потом нарезанное сало с чесноком, потом, конечно, огурцы, те самые, угличские, в большой эмалированной миске, где они лежали, как лягушки на лилиях. Пирожки пришли последними, на двух подносах, и вместе с ними пришло молчаливое понимание, что ужин вышел на славу. Теплоход к этому времени уже отчалил: оркестр почувствовал это по лёгкому толчку и по тому, как за окнами вдруг пошли огни, один за другим, и город остался позади, уменьшаясь и теряя подробности.

– Ну, что, – сказал Фёдор Кузьмич, когда все поели и первое оживление спало. Он встал, вытер бороду салфеткой и обвёл стол торжественным взглядом. – По традиции. Кто не знает, а такие у нас, я вижу, есть, – он покосился на Свету Ким, – капустник у нас обязателен после первого концерта. Правила простые: поют только про начальство, начальство слушает до конца и не обижается, а что на «Герде» спето, то с «Герды» не уходит. Всем ясно? Вадим Ильич, вы обязаны сидеть.

– Я не планировал, – сказал Пряхин.

– Вот поэтому и сидеть.

Варвара знала эту традицию так же, как знала, в каком порядке раскладывают ноты на пюпитре: оркестровый капустник, хоть и называется как-то несерьёзно, всегда служил клапаном для пара. Три-четыре дня музыканты терпят друг друга, дирижёра, директора и расписание, а потом, после первого концерта, когда спадает самое тугое напряжение, садятся вечером за стол, наливают, кому что положено, и вслух говорят всё то, что до этого говорили шёпотом по углам. Только говорят это в рифму, под Моцарта, под Бетховена или под «Турецкий марш», так что формально никто никого не оскорбляет, а всё сказанное можно потом объяснить стилистическими особенностями жанра. Аркадий прошлые годы сидел в первом ряду, в кресле посередине комнаты, и слушал, милостиво улыбаясь, и у Варвары, которая в этом участвовала много раз, всегда было ощущение, что это единственный вечер в году, когда он позволяет себе быть смешным.

В этот раз он вошёл, когда все уже расселись, и сел там, где ему показали: в кресло с высокой спинкой, поставленное посреди комнаты спиной к самовару, так, чтобы был виден всем. Рядом на банкетке поместилась Юлия, чуть позади, у стены, там, где ей, видимо, было спокойнее. Маргарита Эдуардовна заняла кресло у окна, то самое, в котором сидела на репетиции, и положила на колени ту же трость. Лаврентьев пришёл последним, с красным футляром под мышкой, и сел на стул возле двери, а футляр поставил у ног и придвинул его коленом. Савелий Исаевич пристроился рядом, но не на стуле, а на чём-то вроде низкого табурета, и достал откуда-то из-под полы небольшой, потёртый, видавший виды аккордеон, который Варвара раньше никогда не видела.

– Это Савелий Исаевич у нас по гармонной части, – сказала Тамара ей на ухо. – У него отец был баянистом, он это в крови носит. Но только на капустниках, так что не вздумай просить в другое время, обидится.

– Я не просила.

– Вот и не проси.

Первым вышел Фёдор Кузьмич с виолончелью. Олег Витальевич, у которого за плечами нашлась консерваторская фортепианная юность, сел к роялю, потому что Юлия, по её собственным словам, «не имела права» аккомпанировать на собственных руках, а Юлию заменить было некем, и он справился с этим так просто и так невозмутимо, что все догадались: он это делал не в первый раз. Стас достал валторну. Лена с Ниной взяли скрипки. Кристина, флейтистка, стояла в уголке с флейтой в руках и дрожала, потому что ей предстояло петь, а петь она не умела. Тамара вышла вперёд и объявила, что первым номером программы идёт куплет, посвящённый руководству оркестра, и что слова написаны коллективом авторов, которые просят не бросать в них ничем тяжёлым.

Они заиграли «Турецкий марш». Только играли его так, как играют в семейном кругу: быстро, шумно, с перебором, и Савелий Исаевич выдавал на аккордеоне такие переливы, что невольно хотелось притопывать. Тамара встала, опёрлась на спинку стула, откашлялась и запела, неожиданно высоким чистым голосом:

– Наш маэстро на репетицию

Входит ровно в пять минут.

Ровно столько, чтоб мы поняли,

Как его на свете ждут!

Комната взорвалась. Хлопали, стучали ложками по столу, Фёдор Кузьмич заорал: «Ай да Тамара!» Аркадий в своём кресле поднял обе руки, сдаваясь, и засмеялся: не вежливо, а по-настоящему, откинувшись головой на спинку. Варвара, которая не видела его смеющимся лет пять, вдруг поймала себя на том, что смотрит на него слишком внимательно, и перевела взгляд на скатерть.

Дальше пошло веселее. Фёдор Кузьмич, выйдя вперёд с видом оперного баса, затянул про директора:

– Наш директор, Вадим Ильич,

Папку носит у груди.

Что ни спросишь про зарплату –

Говорит: «Потом, приди».

Пряхин, сидевший у двери на диване, выдавил из себя что-то вроде улыбки, которая тут же куда-то съехала, и сделал вид, что вытирает очки. Аркадий хохотал громче всех, а Варвара, сидевшая через стол, видела, как Пряхин смотрит на него в эту секунду: не на оркестр, не на Фёдора Кузьмича, а на Аркадия. Взгляд был быстрый и странно сухой, без обиды, и она подумала, что, пожалуй, зря не обратила на это внимания раньше: человек, которого высмеивают, смотрит на тех, кто его высмеивает, иначе.

Потом Лена и Нина, держась за руки, спели про меценатку:

– Меценатке нашей слава!

Дай ей Бог всего, всего.

Нам бы денег до получки –

И не надо ничего.

Маргарита Эдуардовна у окна чуть заметно улыбнулась уголками губ, постучала тростью по полу, что, вероятно, означало аплодисменты, и сказала негромко, но так, что все услышали:

– До получки, голубушки, я бы вам тоже не отказала. Но у меня правило: сначала концерт, потом деньги.

Опять смех, на этот раз облегчённый, и Фёдор Кузьмич с видом победителя поклонился в её сторону. Кристина, наконец, пискнула что-то про кота, и все согласились, что это не пение, а подвиг, но слова оказались хорошие:

– Кот Боцман вскочил на рояль

И сидит, как адмирал.

Дирижёр: «Убрать!» А Пряхин

Подошёл и убежал.

Теперь смеялись над Пряхиным и аккордеон Савелия Исаевича выдал такую плясовую трель, что стёкла в иллюминаторах задрожали. Сам Боцман, как выяснилось, находился тут же, в кают-компании, в углу на банкетке рядом с Юлией, и когда его имя прозвучало, он открыл один глаз, оглядел публику и снова закрыл, с видом человека, которому не интересны такие мелкие почести. Пряхин сидел, обхватив папку, и вдруг, когда смех поутих, вскочил, пробормотал что-то про «срочный звонок» и вышел. Дверь тихо закрылась.

– Обиделся, – сказал кто-то.

– Он в ресторане обедать не может без папки, – сказала Нина. – Чего обижаться.

Дальше пошло то, что в оркестре называют «обязательной программой, в которой кто-нибудь обязательно перегнёт»: каждый участник, подогретый теми ста граммами, что выдала Зинаида в качестве особого поощрения «за концерт», начинал чувствовать себя поэтом. Стас пропел что-то неразборчивое про гобоисток. Олег Витальевич, не вставая из-за рояля, сымпровизировал куплет про буфетчицу Любу из Ярославля, с которой у оркестра были давние счёты. Кто-то спел про валторнистов, и Стас, красный, как рак, пообещал отомстить. Всё шло так, как бывало обычно, и Варвара, которая сначала сидела в углу, прижавшись к спинке стула, понемногу расслабилась, оттаяла, и даже попросила у Тамары кусок сала с чесноком, за что получила одобрительный толчок локтем.

А потом поднялся Гоша Пименов.

Контрабасист он был хороший, надёжный, но мало пил и поэтому быстро хмелел, а хмелея, вдруг становился разговорчивым и немного обиженным на весь мир. Он встал, как всегда нескладный, длиннорукий, с лицом, которое вдруг стало чужим и красным, и сказал басом, на который никто не рассчитывал:

– Я тоже куплет. Мой.

– Гоша, – сказала Тамара предупреждающе.

– Мой. – Он поднял руку. – Под «Турецкий».

Олег Витальевич, пожав плечами, взял аккорд. Гоша затянул, не то чтобы пел, а скорее вытягивал слова, как вытягивают гвозди:

– Дирижёр наш любит строго,

Но ученицу любит строже.

Через стенку, через стенку

Слышно всё, как...

Договорить он не успел. Фёдор Кузьмич, сидевший к нему ближе всех, одним движением накрыл его плечо огромной ладонью и просто посадил на место, тихо и без грубости, как сажают ребёнка. Гоша затих, осёкся, посмотрел на свои руки, будто не понимая, чьи это.

– Всё, – сказал Фёдор Кузьмич. – Хорошо. Хватит, Георгий.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как работает машина. Юлия, сидевшая на банкетке рядом с Боцманом, встала, не поднимая глаз, аккуратно поправила сарафан, подошла к двери и вышла. Кот спрыгнул следом и скрылся в коридоре. Лицо Аркадия не изменилось, только улыбка осталась на нём, как забытая табличка, к которой уже никто не имел отношения. Маргарита Эдуардовна смотрела на него, не отрываясь. Лаврентьев смотрел на футляр.

А Варвара, сидевшая через два стула от Гоши, вдруг отчётливо услышала за стеной своей каюты вчерашнее кашлянье, короткое, с оттяжкой, и подумала, что вот так выглядит, наверное, настоящее унижение: когда в комнате человек двадцать, и все знают, и никто не говорит вслух. Ей было невыносимо жалко девочку. Это удивило её саму: она готова была к злости, к усмешке, к ехидству, но не к жалости.

– Куплет про кота! – громко сказала Тамара. – Кристина, повтори! Это же шедевр!

– Я уже пела, – пискнула Кристина.

– Тогда пой ещё, потому что шедевры надо слушать по два раза.

Но было поздно, нужный градус смеха утерян, и всё потекло куда-то вниз, в неловкие разговоры, в шарканье стульев. Тамара обернулась к Варваре и, стараясь, чтобы не слышал никто, прошипела:

– Иди. Ты должна.

– Куда?

– Петь. Мне нужно что-то, что всех вернёт. Ты же умеешь.

– Тома, я не писала.

– Напиши.

– Сейчас?

– Пока я Гошу в чувство привожу. На салфетке. Ты в консерватории всем стихи писала, я помню, ты на экзамене по гармонии сдала ямб.

– Это было двадцать лет назад.

– Ямб не стареет, – сказала Тамара и, схватив со стола бумажную салфетку, всунула её Варваре в руку вместе с карандашом, который тоже неизвестно откуда выудила.

Что на этих салфетках пишется в такие минуты, объяснить трудно. Варвара смотрела на белый квадрат, на дрожащие огоньки в иллюминаторе, на лица людей, которые не знали, куда смотреть, и вдруг вспомнила лицо той женщины в сиреневой кофте: «Голос у неё такой усталый. Как человек пришёл с работы и рассказывает». И то, как Аркадий смотрел на скрипку на репетиции. И как у Лены вспотел лоб. И как Юлия уронила астры. И первые строчки сложились сами, как складываются иногда, если дать им немного места, глупые, неровные, но свои.

Минут через пять она встала. Колени подрагивали, и ей пришлось опереться на спинку стула.

– Я тоже, – сказала она. – Если можно. Короткий. Олег Витальевич, у вас найдётся что-нибудь вроде «Маленькой ночной», только помедленнее?

Олег Витальевич, не задавая вопросов, сыграл вступление, ту самую тему, которую знает каждый, даже тот, кто не знает, что знает её. Он сыграл её не торжественно, а как-то по-домашнему, чуть лениво, и Савелий Исаевич подхватил басами на аккордеоне. Варвара набрала воздуха и, глядя куда-то поверх голов, в тёмное окно, запела. Голос у неё был не сильный, низкий, с лёгкой хрипотцой, он совсем не годился для песен, но для этой подходил как раз:

– Мне и в жизни, и в оркестре

Партия вторая:

Первым – розы, мне – гармония.

Ничего, играю.

В комнате кто-то засмеялся, неуверенно, ещё не понимая, можно ли. Варвара почувствовала, как у неё горят уши, но продолжала, потому что останавливаться было уже поздно:

– Зато из второго ряда

Всем затылки видно.

Что на них у вас написано –

Мне, ребята, стыдно.

Последнее слово она не пропела, а почти проговорила, развела руками, и на секунду в кают-компании повисла тишина, такая плотная, что можно было бы резать. Потом кто-то хлопнул ладонью по столу, и все заговорили сразу. Фёдор Кузьмич заревел «Браво!» басом, Лена с Ниной подпрыгивали на стульях, Света Ким беззвучно смеялась, закрыв рот ладонью, а Тамара, раскрасневшаяся, с блестящими глазами, хлопала громче всех и повторяла: «Ямб! Я же говорила, ямб!» Олег Витальевич сыграл ещё один аккорд в знак окончания. Даже Маргарита Эдуардовна у окна несколько раз стукнула тростью по паркету, то ли одобряя, то ли требуя тишины.

– Ещё! – закричал кто-то.

– Ещё нет, – сказала Варвара, потому что голос у неё всё-таки дрогнул. – Второй куплет у второй партии не предусмотрен. Он всегда в повторении.

Это вызвало новый взрыв хохота, и она, воспользовавшись шумом, села на место и первым делом налила себе воды из графина, потому что рука не слушалась. Лена протянула через стол огурец, как награду. Нина шепнула: «Это было потрясающе». Фёдор Кузьмич наклонился и пробасил: «С меня шоколадка».

Она подняла глаза и увидела, что на неё смотрит Аркадий.

Он сидел в том же кресле, чуть подавшись вперёд, с локтями на коленях, и смотрел на неё так, как не смотрел очень давно: не мимо, не сквозь, не поверх, а прямо, не мигая, долго, с таким серьёзным, каким-то незащищённым лицом, что на секунду Варвара забыла, кто они друг другу. Улыбки на нём не было, но и злости тоже. Просто внимательное лицо человека, который что-то услышал и теперь пытается понять, что именно. Она вспомнила, как давно, в первый год, он однажды сказал ей на кухне, помешивая чай: «Ты играешь, как будто извиняешься». Ей тогда было двадцать шесть. Она так обиделась, что три дня с ним не разговаривала. А потом долго думала, что он, вероятно, прав.

Секунд десять они смотрели друг на друга, и это было не про прошлое и не про Юлию, а про что-то третье, чему у неё не было названия. Потом он первым отвёл глаза и встал.

– Благодарю, – сказал он в пространство, и голос его прозвучал как обычно, ровно и тихо. – Очень содержательный вечер. Завтра в десять, пожалуйста, без опозданий. Спокойной ночи.

Он вышел. Через минуту, не прощаясь, вышла Маргарита Эдуардовна, и дверь за ней закрылась так тихо, что никто не заметил. Лаврентьев ещё посидел, обхватив футляр, и ушёл вместе с Савелием Исаевичем, который семенил рядом, неся аккордеон в обеих руках, как ребёнка. Остальные потихоньку рассасывались: кто допивал чай, кто убирал посуду, кто остался помочь Зинаиде, которая появилась в дверях и сразу всё поняла, потому что сказала только: «Ладно, ладно, садитесь, я сама», что означало «уходите немедленно».

Варвара вышла на палубу подышать.

Ночь была тёплая, безветренная, с тем густым влажным запахом, какой бывает на воде в начале осени: тина, прохладная трава, далёкий дымок. Над рекой, вернее, над широким пространством, в которое Волга превратилась к этому времени (теплоход как раз шёл по водохранилищу, и берегов не было видно, только тёмная полоса где-то вдали, да редкие огни), стояла половина луны, жёлтая, как поджаренный блин. На корме, у перил, курили Фёдор Кузьмич и Стас, чуть поодаль стояли Лена с Ниной и шёпотом что-то обсуждали, и красные точки сигарет то вспыхивали, то гасли.

Варвара устроилась у борта, положила локти на деревянный поручень, который за день ещё не остыл, и стала смотреть на воду. Ей хотелось только одного: чтобы никто не разговаривал. Она сама не понимала, что с ней: то ли отпустило, то ли, наоборот, накатило, но внутри было так тихо, как бывает после долгого плача, хотя плакать она и не думала.

– Хороший куплет.

Она не обернулась. Голос она узнала бы и во сне.

– Спасибо, – сказала она.

Аркадий подошёл и встал рядом, тоже облокотившись на перила, на расстоянии, которое считалось у них приличным: чуть больше вытянутой руки. Лунный свет делал его лицо старше и мягче. Пахло от него чем-то знакомым, смесью дорогого одеколона и канифоли, и она вдруг подумала, что этот запах не вспоминала три года, а он, оказывается, так никуда и не делся.

– Ты всегда умела, – сказал он. – Просто не любила на людях.

– Мне и сейчас не очень.

– Видно было, – сказал он и на секунду замолчал. Потом добавил тише, глядя на воду: – Про Гошу я ничего не знал. Он у меня сегодня первый раз такое.

Она промолчала. Ей хотелось сказать, что знал, конечно, что любой человек в этом оркестре знает, что происходит за стеной его каюты, а те, что не знают, просто не хотят знать. Но это был бы разговор, который ни к чему хорошему не приведёт, и она сказала только:

– Юле передай, что Гоша дурак.

– Передам.

Они помолчали. Фёдор Кузьмич на корме закашлялся, Стас что-то ему сказал. Девочки засмеялись одновременно, тихо, как смеются, когда боятся разбудить кого-нибудь.

И тогда Аркадий, не поворачивая головы, продолжая смотреть на воду, сказал очень негромко, так, что она едва расслышала сквозь плеск:

– Варя, мне надо тебе кое-что показать про первую скрипку.

– Про Лаврентьева?

– Про первую скрипку, – повторил он. Он не стал уточнять, что имеет в виду, и по тону она не смогла понять, говорит ли он про человека или про инструмент. – Не сегодня. Слишком много людей.

Он выпрямился, оглянулся через плечо, быстро, коротко, на дверь, в которой минуту назад скрылись Лаврентьев с Савелием Исаевичем, потом на курящих, потом снова на неё. Лицо у него было сосредоточенное, почти такое же, как на репетиции, когда он слушал соло. Он протянул руку, коснулся её локтя, как делал много лет назад, когда хотел что-то подчеркнуть, и тут же убрал.

– Не сегодня, – сказал он снова. – Завтра, может быть, послезавтра. Я скажу.

– Аркаша, ты никогда ничего не показываешь, – сказала Варвара. – Ты только обещаешь показать.

– Покажу, – сказал он.

И ушёл. Она слышала, как он идёт по палубе: шаги ровные, неторопливые, потом стукнула дверь, и всё стихло. А она стояла у борта с тем чувством, какое бывает, когда в гостях тебе шепнули на ухо что-то важное, а повернуться и спросить уже нельзя. Что именно хотел показать ей бывший муж? Лаврентьев играл свою скрипку двадцать лет. Что в ней могло быть такого, чтобы понадобилось звать для этого альтистку, да ещё и на ночь глядя?

Она вернулась в каюту около часа, умылась холодной водой из медного крана, разделась, легла, и в этот раз Боцмана на койке не оказалось, потому что он, наверное, ушёл туда, где интереснее. Альт лежал под койкой. Теплоход гудел под полом. За стеной, у Аркадия, было тихо: ни кашля, ни шагов. Она, конечно, не заснула. Часа три она лежала с открытыми глазами и слушала машину, пока та вдруг не начала меняться: гудение стало глуше, ход замедлился, где-то над головой раздались шаги и приглушённые голоса, потом что-то грохнуло, и по корпусу прошла длинная вибрация. Шлюз, догадалась Варвара: Рыбинск, кажется, так им и говорили. Вода под бортом опускалась, и вместе с ней опускался весь теплоход, а ей показалось, что и она, как-то изнутри, будто кто-то потихоньку отпускал верёвку.