Вторая партия. Волга впадает в сентябрь

Он остановился у первого пульта, поставил футляр на отдельный стул, который Савелий Исаевич загодя приготовил, постелив сверху чистую белую салфетку, и открыл замки по очереди, сначала правый, потом левый. Все смотрели. Варвара тоже смотрела, потому что смотреть на это можно было бесконечно: он вынимал инструмент так, как вынимают из колыбели.

Скрипка была светлая, цвета тёмного мёда, с тонкими, чуть растянутыми эфами и небольшой тёмной царапиной у нижнего завитка, которую знали все. Лаврентьев протёр её мягкой тряпочкой, заглянул под струны, подтянул один колок, поднёс к плечу, прижал подбородком, провёл смычком по открытой струне. Ля прозвучало чисто, красиво, чуть сдержанно, как прозвучал бы голос образованной женщины, которая не привыкла громко говорить.

– Красота, – прошептала Тамара. – Хотя я, как виолончелистка, должна сказать, что скрипка есть скрипка.

– Ты завидуешь.

– Я? Я двадцать лет играю на дереве, которое могла бы использовать как шкаф. Я не завидую, я просто смотрю.

Юлия вошла после всех, в светлом сарафане, с волосами, собранными в тугой пучок, и с такой прямой спиной, с какой ходят только очень молодые пианистки, твёрдо знающие, что за ними наблюдают. Она ни на кого не посмотрела, подошла к роялю, села, подтянула табуретку, поставила ноги на педали, положила пальцы на клавиши и замерла, не играя. Ждала. Через секунду из её рук вылетела тихая гамма, потом вторая, потом несколько связанных аккордов, и все, кто ещё шумел, примолкли. Играла она хорошо, по-настоящему хорошо, мягко, с таким уверенным прикосновением, что рояль, который Варвара полчаса назад нажимала пальцем, вдруг показался совсем другим инструментом.

– Сильно, – сказал Олег Витальевич негромко и сунул в рот семечку.

– Тебе кто разрешал шелуху? – прошипела Света.

– Я в кулак.

– В какой кулак? У тебя нет кулака, у тебя ладонь.

Маргарита Эдуардовна появилась в одиннадцать, тихо, не привлекая внимания, со своей тростью, которую, как и раньше, не использовала по назначению. Она опустилась в кожаное кресло у самого дальнего окна, положила трость поперёк колен, сложила руки и стала смотреть на оркестр, не мигая, как смотрят члены комиссии. Рядом с ней на подоконнике кто-то оставил чашку, и она, не отрываясь от оркестра, придвинула её к себе пальцем.

– Наш ангел-хранитель, – шепнула Тамара. – Сидит, как на заседании по вопросам помилования.

– Тише, – сказала Варвара.

– Я тихо. Я вообще мышь.

Вот так, пока в комнате складывался оркестр, под потолком что-то тихо, едва слышно гудело: то ли двигатель, то ли ожидание, то ли просто люди, которые не слишком любят друг друга и вынуждены на двенадцать дней оказаться в запертом пространстве. За окнами светило нормальное сентябрьское солнце, небо было синее, река блестела, а в комнате почему-то гудело, как перед грозой, и по этому гулу Варвара, которая провела в оркестрах почти всю жизнь, безошибочно определяла, что скоро кто-нибудь кого-нибудь обидит.

Аркадий вошёл в пять минут двенадцатого. Он делал так всегда: опаздывал ровно на пять минут, и пять минут эти он, видимо, считал минимальным временем, необходимым для того, чтобы оркестр понял, как сильно в нём нуждается. Он вошёл без футляра, без нот, без папки, в тонкой светлой рубашке с закатанными рукавами и в тёмных брюках, и в этой простоте была вся его манера: у него в голове лежало всё, а на столе лежал только карандаш. Все встали. Он взмахом руки велел садиться, прошёл к пульту, остановился и несколько секунд молча смотрел поверх голов, как смотрят на воду, стараясь понять, какая она сегодня.

За пятнадцать лет Варвара изучила все его паузы. Эта была из тех, что означали: сегодня я очень доволен собой, но делаю вид, что нет.

– Доброе утро, – сказал он негромко, и все сразу подались вперёд, потому что он всегда говорил так тихо, что для того, чтобы услышать, нужно было захотеть. – Я рад, что мы на борту. Рад, что море, то есть река, и что нам тут никто не мешает. Начнём с Чайковского, чтобы никто не успел испугаться Шнитке. Серенада, первая часть. С первого такта, без вступления. Я хочу услышать, как вы дышите, а не как вы считаете.

Он поднял руки, и взгляд его скользнул по оркестру, по каждому по очереди, слева направо, быстро, привычно: по Лаврентьеву, по Юлии, по вторым скрипкам, по виолончелям, по контрабасу. И пропустил ту секцию, где сидели альты. Не то чтобы пропустил совсем, а как бы проскочил, как проскакивает взгляд человека, которому в окне показали что-то, на что смотреть неловко.

Варвара смотрела прямо на него и ждала. Он не поднял глаз. Он делал это блестяще: так, чтобы никто не мог сказать, что он нарочно.

– Вы с ним пятнадцать лет были женаты, – прошептала Тамара, не шевеля губами. – Он на тебя не смотрит всем затылком.

– Тома.

– Я молчу.

Он дал вступление, и оркестр заиграл.

Серенада Чайковского начинается так, как начинается разговор в большой семье, когда все сели за стол, а первый тост ещё не сказан: медленно, торжественно, чуть тяжеловато, пока струнные собираются и находят общий ритм, и только потом, постепенно, всё распускается и идёт вширь. Варвара любила это начало. В нём у альтов была работа, которую никто не слышал, но без которой остальные звучали бы как мебель без обивки: ровный, плотный пласт посередине, на который опираются и верхи, и низы. Она играла и слышала, как Лена с Ниной чуть-чуть спешат во вторых скрипках, как Фёдор Кузьмич ведёт виолончели чуть тяжелее, чем нужно, как контрабас Гоши ложится на всё это ровным низким полом. Всё шло неплохо. Пока Аркадий не остановил оркестр.

– Стоп, – сказал он. – Спасибо. Вторые скрипки.

Лена и Нина выпрямились так синхронно, будто в них одновременно ткнули линейкой.

– У вас такое ощущение, что вы идёте в магазин, а нужно идти на свидание, – сказал Аркадий мягко. – Вы торопитесь. Вам кажется, что вас кто-то ждёт на выходе, но на выходе никого нет. Ещё раз с седьмого такта, пожалуйста. И не сжимайте смычок, он вас не обидел.

Оркестр засмеялся коротко и вежливо, как смеются на репетициях, когда шутит дирижёр. Лена покраснела, Нина опустила глаза, и Варвара подумала, что обе они ничего плохого не сделали, но платят за чужое настроение, потому что настроение у Аркадия сегодня было отличное, а в такие дни он любил острить. И острил он всегда на ком-то, как будто без жертвы шутка не считалась.

Они сыграли с седьмого такта. И ещё раз. И ещё. Он останавливал оркестр то из-за духовых, то из-за виолончелей, то из-за контрабаса, делал замечания на ходу, коротко и точно, и в какой-то момент в его работе проступило то, за что Варвара когда-то в него влюбилась: он слышал всё сразу. У него было такое ухо, которое улавливало одну сбившуюся долю в тридцати инструментах, и хуже всего было то, что в девяти случаях из десяти он оказывался прав.

– Альты, – сказал он на четвёртой остановке, глядя в партитуру. – Вы немного позади. Я не прошу вас обгонять никого, но хотелось бы, чтобы вы знали, где находится ритм.

Варвара не шелохнулась. Она сидела ровно на доле, это она знала точно, потому что считала про себя и слышала, как ложится её партия на фоне виолончелей. Олег Витальевич покосился на неё, потом на Свету, потом, видимо, решив, что виноват он, виновато убрал из кармана семечки.

– Это не ты отстала, – прошептала Тамара. – Это он вчера лёг поздно.

– Он слышит, что мы на доле.

– Тогда зачем...

– Чтобы не смотреть на меня, – сказала Варвара. – Если он скажет «Миронова», надо будет посмотреть. А если «альты», можно в ноты.

Она сказала это тихо, почти без интонации, но Тамара вдруг замерла с поднятым смычком и посмотрела на неё долгим сочувственным взглядом, каким смотрят на друзей, когда вдруг понимают, что они говорили серьёзно.

Это была их старая привычка, которую Варвара за пятнадцать лет брака научилась распознавать, как распознают по запаху, что в соседней квартире пригорело молоко. Когда Аркадию было что-то неприятно, он начинал говорить о нём безлично, в третьем лице, с некоторой отстранённостью: «Кто-то опять оставил чашку на партитуре». «Кто-то забыл купить ноты». «Кому-то стоило бы вовремя сказать, что мы приглашены на ужин». Она долго не понимала, что этим «кто-то» всегда была она. Поняла только на седьмом году, а на двенадцатом научилась отвечать: «Кто-то очень сожалеет». И на этом всё заканчивалось, потому что Аркадий не умел спорить с такими словами, как не умеет драться с туманом.

После Чайковского он дал оркестру пять минут отдыха. Люди поднялись, закашляли, зашелестели нотами, кто-то выскочил в коридор, кто-то налил себе кипятка из самовара. Фёдор Кузьмич подошёл к столу, взял огурец, откусил, замер, медленно прожевал и сказал в пространство:

– Это что?

– Угличские, – ответила Тамара. – Зинаида Петровна принесла.

– Где она?

– Ушла.

– Как ушла? Я хочу жениться.

Аркадий в это время стоял у рояля. Юлия сидела на табуретке и смотрела в ноты, а он что-то говорил ей вполголоса, наклонившись, и рука его лежала на крышке рояля рядом с её локтем. Говорил он мягко, спокойно, без той иронии, которой пользовался с оркестром. Варвара поймала себя на том, что наблюдает, и отвернулась. Но тут же снова подняла глаза, потому что отворачиваться, когда за тобой смотрят все остальные, было ещё хуже.

– Смотри, как он ей рукав поправил, – сказала Тамара шёпотом.

– Не смотрю.

– А я смотрю. Нет, ну ты видела? Он ей рукав поправил, которого не было! Рукав на сарафане отсутствует как класс!

– Тома.

– Хорошо, не рукав. Лямку.

– Тамара.

– Я ничего. Я просто констатирую.

Варвара посмотрела на другой конец комнаты. Пряхин стоял в углу с папкой и что-то писал на листе, и лицо у него было такое сосредоточенное, будто он составлял завещание. Лаврентьев стоял у окна спиной к залу и смотрел на воду, держа скрипку на локте, как держат ребёнка. Маргарита Эдуардовна, не меняя позы, наблюдала за Аркадием и Юлией, и если кому-то могло показаться, что она просто смотрит на оркестр, то Варвара знала, что нет: глаза у неё были как у человека, который запоминает.

Под столом шевельнулось что-то серое. Боцман, невесть как оказавшийся в комнате, прошёл по ковру с достоинством, обошёл вокруг табуретки пианистки, оглядел её туфли, чихнул и без разрешения вспрыгнул на крышку рояля, как на собственный подоконник. Юлия вздрогнула. Аркадий обернулся.

– Это что? – спросил он.

– Это Боцман, – сказал Фёдор Кузьмич с набитым ртом. – Судовой кот. Он тут хозяин.

– Я не возражаю против хозяев, – сказал Аркадий, – но в таком случае пусть он хотя бы не сидит на инструменте. Кто-нибудь, будьте любезны.

Все посмотрели на Пряхина, потому что кто-нибудь, как правило, означало его. Пряхин положил папку, подошёл к роялю, протянул руки, и кот посмотрел на него взглядом человека, которому предлагают подпись под сомнительным договором. Потом он зашипел. Негромко, но так отчётливо, что Пряхин отдёрнул руки и отступил на шаг.

– Я, пожалуй, не буду, – сказал он. – У меня аллергия.

– На кошек? – спросил Аркадий.

– На конфликты.

Боцман дождался, пока Пряхин отойдёт на безопасное расстояние, лениво спрыгнул с рояля и, ни на кого не глядя, пошёл через всю комнату к двери, у которой стоял Савелий Исаевич с пюпитрами. Подойдя, он обошёл его ноги, потёрся боком о штанину, поднял морду и долго, с серьёзным видом, нюхал его пальцы.

– Тише, тише, – смущённо сказал Савелий Исаевич. – Ну, что ты.

Он поправил очки и торопливо спрятал руки за спину, а Боцман посидел ещё мгновение у его ног и ушёл, и Варвара, которая видела всё это краем глаза, не придала сцене никакого значения. Кот есть кот. Он любит тех, кто пахнет лаком и сосной.

Аркадий вернулся к пульту.

– Моцарт, – сказал он. – Двадцать первый, андантино. Юленька, начинайте.

Юленька. Раньше он говорил так только одному человеку на свете, и этим человеком была не Варвара, а мать, которая жила в Питере и которую он навещал дважды в год. Оркестр сел, и по комнате пронеслось что-то вроде вздоха: не слышного, а скорее ощутимого, как лёгкий сквозняк. Лена с Ниной переглянулись. Фёдор Кузьмич перестал жевать. Олег Витальевич вынул семечку изо рта и положил в карман. А Юлия, не поднимая глаз, положила пальцы на клавиши и заиграла.

Андантино Моцарта начинается с оркестра, потом входит рояль, и вся прелесть этой минуты в том, что рояль не вступает, а как бы возникает из тишины, будто был там всегда. Юлия сыграла так, что Варвара, которая ожидала, честно говоря, чего угодно, от сухой школьной аккуратности до претенциозных пауз, забыла собственные ожидания. Она играла ровно, просто, почти без украшений, и от этого звучало лучше, чем у многих, кто украшает. Спина её была прямая, плечи расправлены, а пальцы ложились на клавиши так, словно перебирали что-то хрупкое и очень дорогое.

– Хорошо, – сказал Аркадий. – Ещё раз. Фраза должна дышать с вашей левой рукой, а не с правой. Левая ведёт.

Он подошёл, сел на краешек табуретки рядом с ней и показал. Сыграл несколько тактов сам, мягко, одной рукой, потом положил ладонь на её запястье, чтобы направить. Ладонь он держал секунд пять или шесть, дольше, чем нужно для показа, и в этот момент в комнате стало так тихо, что слышалось, как звенит люстра. Юлия покраснела до ушей. Лена и Нина смотрели в ноты. Пряхин записывал. Лаврентьев стоял у окна. Маргарита Эдуардовна не шевельнулась.

– Так, – сказал Аркадий, поднимаясь. – Правильно. А теперь вместе.

– Он ей руку держит, – прошептала Тамара. – Ты видела?

– Видела.

– И тебе?

– Мне нормально.

– Врёшь.

– Вру, – согласилась Варвара. – Но тихо.

Они доиграли андантино, потом аллегро, потом ещё раз прошли переход, и к часу дня оркестр успел и устать, и разогреться, и слегка разозлиться, и Аркадий, довольный до неприличия, объявил:

– Шнитке.

И это слово прозвучало как команда «занять места».

Шнитке в этой программе был не самой сложной вещью, но самой странной: оркестр играл её редко, и каждый раз кто-нибудь по дороге терял нить. Начиналось всё с одинокой фразы скрипки, потом вступали остальные, потом всё это раздвигалось, ломалось, и в какой-то момент казалось, что музыка идёт по краю обрыва, а оркестр изо всех сил пытается удержаться. Соло было у Лаврентьева, на полторы страницы, самое выразительное место всей пьесы, и все знали, что он играет его так, как не играет больше никто.

Аркадий поднял руки. Лаврентьев приставил скрипку к плечу, закрыл глаза, и в комнате разлился звук.

Варвара слышала его уже много раз и каждый раз удивлялась. Звук у этой скрипки был глубокий и тёплый, немного приглушённый, как свет сквозь абажур, и в нём слышалась какая-то усталость, нажитая за триста лет. Лаврентьев вёл фразу осторожно, без нажима, и казалось, что он не играет, а рассказывает вполголоса что-то, о чём никому нельзя говорить громко.

Он доиграл, оркестр вступил, они прошли страницу, потом ещё одну, и Аркадий вдруг остановил всех поднятой рукой.

– Игорь, – сказал он. – Одну секунду.

Лаврентьев опустил скрипку.

– Вы когда в последний раз меняли струны?

– В августе, – сказал Лаврентьев. – Савелий Исаевич менял.

– В августе, – повторил Аркадий. – И как вам?

– Нормально.

– Нормально, – сказал Аркадий медленно, и слово это он будто примерял, поворачивал так и этак, как поворачивают чужую монету. – Да. Нет. Ничего. Давайте ещё раз с начала соло.

Но продолжил он не сразу. Секунды три, а может, и пять, он просто смотрел на скрипку, которая лежала на плече у Лаврентьева, и в его взгляде было то выражение, какое Варвара видела у него несколько раз за пятнадцать лет: когда он слышал в зале ноту, которую не слышал никто, кроме него. Брови сошлись, губы чуть поджались, глаза словно слегка потемнели, и сам он как будто перестал находиться в комнате.

– Чего это он? – прошептала Тамара.

– Не знаю.

– У него лицо, как будто он понял, что гладильную доску оставил включённой.

– Утюг.

– Какая разница.

Варвара оглянулась. В глубине комнаты, у двери, стоял Савелий Исаевич с пюпитром, прижатым к груди, и на лице его не было ничего, кроме обычной внимательной вежливости. Он поправил очки двумя пальцами и опустил глаза. Лаврентьев тоже на секунду метнул взгляд в его сторону, но так быстро, что можно было принять за случайность. Маргарита Эдуардовна у окна чуть подалась вперёд.

– Ещё раз, – сказал Аркадий, приходя в себя. – Прошу.

Лаврентьев сыграл соло снова, потом ещё, и оркестр прошёл страницу, потом вторую, и наконец дошёл до места, ради которого Варвара весь утренний час сидела над третьим тактом. Это было короткое вступление альтов, три такта в унисон со вторыми скрипками, а потом резкий скачок вверх. Она сделала глубокий вдох, взяла двойную ноту вторым и четвёртым пальцами и сыграла.

Получилось. Скачок лёг ровно, без дёрганья, без подтягивания, словно так и было написано, и звук вышел чистый, плотный, как будто она не играла, а выкладывала его по ниточке. Олег Витальевич, сидевший слева, одобрительно качнул головой. Света улыбнулась краем рта.

– Вот, – сказал Аркадий, не глядя в её сторону и не отрываясь от партитуры. – Теперь да. Что вам мешало с первого раза?

«Вам» было множественное, обращённое к секции, но взгляд его при этом в очередной раз не сдвинулся с партитуры ни на миллиметр. И Варвара вдруг поняла, что, как ни странно, ей это приятно: она сыграла хорошо, он не мог этого не заметить, а то, что он сказал это безличным «вам», значит, что заметил, что надо было сделать вид, будто нет.

– Второй раз, – прошептала Тамара восторженно. – Он сказал «второй раз»! Тот самый капитан! Ты поняла? Всё сошлось!

– Он не говорил «второй раз», он сказал «теперь да».

– Это одно и то же.

– Тамара, пожалуйста.

– А ты ещё скажи, что не рада!

Варвара не сказала. Она смотрела на собственную руку, которая только что так легко взяла двойную ноту, и думала о том, что утром какой-то человек, которого она видела двадцать минут в жизни, дал ей совет, о котором не знал, что дал. И что человек этот, вероятно, сейчас стоит в рубке или на причале и ни о чём таком не думает, а думает о канатах, о фарватере и о том, не забыла ли повариха купить соль. И что это, пожалуй, самое лучшее, что можно подумать о человеке: что он делает своё дело и не считает нужным об этом рассказывать.

К половине второго репетиция закончилась. Аркадий опустил руки, обвёл оркестр усталым взглядом, в котором, впрочем, не было и тени усталости, и сказал:

– Благодарю. Вечером в семнадцать тридцать выезд. Автобус ждать не будет. Игорь, зайдите ко мне после обеда, пожалуйста.

Он взял со стойки забытый карандаш, повернулся и пошёл к двери, и по дороге Пряхин пристроился рядом и начал что-то быстро говорить, держа папку на уровне груди, как щит. Аркадий слушал недолго.

– Потом, Вадим, – сказал он. – Потом.

– Но это срочное...

– Всё срочное. Потом.

Дверь закрылась. Пряхин остался стоять посреди комнаты, и лицо у него было бледное, с жёлтым оттенком, как у человека, которому только что сообщили неприятную цифру. Он постоял, шевеля губами, потом механически поднял с пола чью-то карандашную стружку, повертел в пальцах, положил в карман и вышел.

Музыканты зашевелились, заговорили в полный голос, и комната, где только что было тихо, снова загудела, на этот раз как улей, у которого убрали дым. Фёдор Кузьмич пробивался к блюду с пирожками. Лена и Нина обсуждали, будто бы шёпотом, а на самом деле на всю комнату, какая странная сегодня была репетиция. Стас, воспользовавшись свободой, надул щёки и с шумом выдохнул.

Лаврентьев убирал скрипку. Делал он это очень медленно, обеими руками: протёр, обмотал мягкой тканью, уложил в гнездо, закрыл футляр и защёлкнул оба замка, сначала правый, потом левый. Когда он выпрямился, перед ним стояла Маргарита Эдуардовна. Она ничего не сказала, только посмотрела на него тем самым комиссионным взглядом, и он вдруг сжал ручку футляра так, что побелели костяшки пальцев. Потом кивнул, будто в ответ на вопрос, которого никто не слышал, и пошёл к выходу.

Савелий Исаевич семенил за ним с папкой нот.

– Пойдём, – сказала Тамара, дёргая Варвару за рукав. – Там пирожки остынут. Зинаида Петровна сказала, что ждёт нас в столовой, а у меня от этих нервов такой аппетит, что я бы сейчас съела весь Углич.

– Мне надо убрать альт.

– Убери и пойдём.

Варвара уложила инструмент, закрыла футляр, подошла к окну и на секунду остановилась. Внизу, на причале, под гладкой серебряной стеной борта, стоял высокий человек в тёмном кителе. Руки он держал за спиной, фуражка была чуть сдвинута на затылок, и он разговаривал с каким-то мужчиной в сером плаще и с папкой, кивал, слушал, потом коротко что-то отвечал. Потом, будто почувствовав чей-то взгляд, поднял голову и посмотрел вверх, на окна кают-компании. Варвара не успела отойти.

Он, кажется, кивнул. Совсем немного, на полсантиметра, как кивают знакомому, которого встретили в метро и не уверены, нужно ли здороваться.

Она кивнула в ответ, и в ту же секунду ей стало неловко, потому что за её спиной раздался голос Тамары, который она ни с каким другим не спутала бы:

– Ага.

– Что «ага»?

– Ничего, – сказала Тамара. – Пирожки остынут.

Глава 3

Зал угличского Дома культуры оказался таким, каким и должен быть зал в городе, где люди ходят на концерты в лучших блузках: четыреста откидных кресел с потёртым бархатом, паркет, который натирали, судя по запаху, не позже вчерашнего дня, и сцена, на которую оркестр поместился с трудом. Фёдору Кузьмичу пришлось сесть боком, потому что ножка стула не умещалась между пюпитром и кулисой, а Гоша Пименов поставил контрабас почти в самую занавеску и всю первую половину вечера играл, поглядывая на зал через плечо, как человек, который ждёт автобус. Перед началом вышла женщина из городской администрации в бордовом костюме, с папкой, и сказала в микрофон, что Углич рад гостям, что Углич помнит свою историю и что в этом зале в разные годы выступали артисты, фамилии которых она сейчас перечислит. Перечисляла она минуты три. Аркадий стоял в кулисе, смотрел в потолок с тем вежливым выражением лица, которое у него получалось лучше всего на свете, и один раз тихо, одними губами, сказал Варваре, стоявшей рядом с альтом в руках: «Если она дойдёт до Козловского, мы пропали». Это было первое, что он сказал ей напрямую за два дня. Она даже не успела придумать ответ, а он уже отвернулся.

Играли хорошо. Это Варвара поняла ещё на Чайковском, когда у виолончелей получилось то, что на утренней репетиции не получалось, а вторые скрипки, наконец, перестали торопиться. Лена с Ниной сидели прямые, как спички, и смотрели на дирижёрские руки с таким усердием, что на лбу у Лены выступили капли пота. Шнитке прошёл на одном дыхании. Третий такт Варвара взяла вторым и четвёртым пальцами и ничего не почувствовала: рука сама встала куда надо, а голова в это время занималась совсем другим, она думала, какой ужас, если сейчас где-то в зале сидит капитан Рябинин и слышит, как у неё получилось. Но капитана в зале не было. Были пожилые женщины с гладиолусами, которые клали цветы на колени и охотно хлопали между частями, был мальчик лет десяти, которого привели насильно и который сначала скучал, а потом на Шнитке вдруг сел очень ровно и больше не шевелился, и был старик в первом ряду, заснувший на Моцарте и проснувшийся от аплодисментов громче всех.

Лаврентьев сыграл соло так, что в зале на несколько секунд никто не дышал. Варвара, сидя в трёх метрах от него, смотрела, как он стоит с закрытыми глазами, чуть покачиваясь, как у него ходит кадык, и думала, что человек этот, наверное, всю жизнь просто хотел играть, а всё остальное на него навалилось потом само. Аркадий опустил руки и не двигался, пока последний звук не ушёл куда-то под потолок. Потом поклонился первым скрипкам, потом Юлии, которой подарили две охапки астр и которая смутилась так, что уронила одну, потом залу.

После концерта, когда оркестр выходил через боковую дверь к автобусу, к Варваре подошла женщина в сиреневой кофте, лет шестидесяти, с красным лицом и сумкой, из которой торчал хвост какой-то зелени.

– А вы на этом играли, на большой скрипке? – спросила она. – Я думала, это скрипка, только мужская. Голос у неё такой... – она поискала слово. – Усталый. Как будто человек пришёл с работы и рассказывает.

– Альт, – сказала Варвара.

– Вот я и говорю. Мужа моего вспомнила, – сказала женщина и, ничего больше не объяснив, ушла.

Варвара смотрела ей вслед, пока Тамара не дёрнула её за рукав: «Автобус». Потом они долго ехали по тёмным улицам, и Тамара всю дорогу говорила что-то про «усталый голос», а Фёдор Кузьмич на заднем сиденье вполголоса пел «Из-за острова на стрежень» в виолончельной аранжировке, то есть хмыкал басом и водил рукой, как смычком.