Вторая партия. Волга впадает в сентябрь

Елена Копс

Вторая партия. Волга впадает в сентябрь

Глава 1

Альт достаётся людям по причинам, как правило, самым нелепым. Варваре Мироновой он достался в одиннадцать лет, когда в музыкальной школе кончились скрипки нужного размера, а педагог, не поднимая головы от журнала, сказал, что вон там стоит ещё одна, побольше, ничего, подрастёшь. Она подросла, инструмент остался при ней, и теперь, в сорок два года, стоя на причале Северного речного вокзала с футляром за спиной и сумкой, которая оттягивала плечо, Варвара иногда ловила себя на странной мысли: ничего в своей жизни она толком не выбирала сама. Ни скрипку, ни мужа, ни даже эту работу. Просто вовремя соглашалась.

Было второе сентября, час дня. Вокзал, сталинский, с высоким шпилем и звездой на макушке, стоял в такой яркой, почти праздничной погоде, что на него хотелось смотреть как на торт. С воды тянуло тиной и жареным луком, у парапета кто-то торговал чебуреками, и этот запах странным образом примирял с мыслью, что почти две недели придётся прожить на одном судне с тридцатью двумя музыкантами, из которых двадцать девять по разным причинам терпеть друг друга не могли, а трое были влюблены, причём, как водится, безответно.

Тамара Кушнир сидела в тени у входа на пристань прямо на своём виолончельном чехле, как на барабане, и ела яблоко.

– Ты где ходишь? – спросила она с набитым ртом. – Пряхин меня уже трижды спрашивал, не видела ли я тебя, и каждый раз таким тоном, будто это я тебя спрятала.

– Я пешком шла. От метро.

– От метро сюда пятнадцать минут.

– Я шла медленно, Тома.

– Ты едешь на двенадцать дней на одном корабле с бывшим мужем, – сказала Тамара, поднимаясь и перехватывая чехол поудобнее. – Я бы на твоём месте шла ещё медленнее. Я бы вообще, наверное, остановилась где-нибудь в Химках и пожила там.

Тамаре было сорок пять, она была крупная, румяная, с крашенными в тёмную вишню волосами и тремя разводами за плечами, и при этом оставалась единственным человеком в оркестре, который каждое утро просыпался в хорошем настроении без всякой видимой причины. Варвара давно перестала искать этому объяснение. Хорошее настроение у Тамары было таким же свойством организма, как рост или группа крови, и обсуждать его было так же бессмысленно.

«Герда» стояла у крайнего причала, и Варвара, до этой минуты настроенная на плавание без всякого энтузиазма (она ехала только потому, что другой работы в сентябре не предвиделось, а ипотека за однокомнатную квартиру в Чертанове с сентябрём не считается), остановилась и несколько секунд смотрела молча. Теплоход был белый, с широкой красной полосой вдоль борта и тремя палубами, которые поднимались одна над другой, как этажи небольшого, очень аккуратного дома. Поручни были деревянные, тёмные от тысяч рук, латунные иллюминаторы кто-то отполировал так, что в них отражались облака, а над рубкой торчала тонкая труба с белым пояском. На носу латунными буквами значилось имя.

– Красивая, – сказала Варвара.

– Её построили в пятьдесят четвёртом, – сообщила Тамара. – На какой-то верфи, название которой без подготовки не выговоришь. Мне Пряхин рассказывал. Он вообще всё про неё знает, готовился, наверное, как к экзамену. Говорит, внутри всё оригинальное, даже рояль.

– Рояль на пароходе?

– На теплоходе, Варя, – поправила Тамара со значением. – Нас предупредили, что здесь за слово «пароход» могут высадить в Дубне.

Матрос, дежуривший у трапа, оказался совсем молодым, лет двадцати двух, веснушчатым, с таким сосредоточенным выражением лица, будто ему поручили охранять банк. Он заглянул в список, потом на Варвару, потом снова в список.

– Миронова? Альт? Вы последняя. Вас искали.

– Я знаю, – сказала Варвара. – Мне передали.

– Каюта семь, вторая палуба, по левому борту. Вещи отнести?

– Сама донесу.

– Там тесно, – предупредил матрос с каким-то даже сочувствием. – Но в иллюминатор видно.

Что именно видно, он не уточнил.

Трап скрипнул под ногами тихо и почему-то успокаивающе, как скрипит половица на даче, когда знаешь, что наступила на неё сама и никто не услышит. Пахло мастикой, свежей краской, речной водой и чем-то печёным, и у Варвары, которая с утра выпила только чашку кофе, мгновенно заныло под ложечкой. Коридор второй палубы был узкий, застеленный красной дорожкой с протёртой серединой, вдоль стен тянулись двери с латунными цифрами, а на каждой двери, на уровне глаз, висела маленькая табличка с фамилией. Варвара нашла свою, МИРОНОВА В. С., и сразу чуть повеселела: приятно, когда тебя ждали хотя бы в виде таблички.

Каюта и правда оказалась крошечной. Узкая койка, застеленная колючим клетчатым одеялом, умывальник с медным краном, откидной столик, шкафчик размером с хорошую табуретку и круглый иллюминатор, в котором плескалась мутная зелёная Москва-река. На стене висела репродукция шишкинской рощи, видимо, чтобы пассажиры не скучали по суше. А на койке, посередине одеяла, как на собственном законном месте, лежал огромный серый кот.

Он был такого размера, что на секунду Варвара засомневалась, кот ли это вообще, а не свёрнутая шуба. Левое ухо у него было обломано наполовину, глаза смотрели жёлтые, очень внимательные, и вид имел он такой, какой бывает у человека, которого неожиданно вызвали в кабинет и теперь он молча ждёт объяснений.

– Здравствуйте, – сказала Варвара.

Кот моргнул. Потом без всякой спешки встал, потянулся, спрыгнул на пол и сел у двери, глядя на неё через плечо, будто собирался показать что-то важное, а она всё не шла.

– Мне некогда, – сказала Варвара. – Мне ещё распаковываться.

Распаковывать оказалось особенно нечего: две пары джинсов, свитер, платье для концертов, чёрное, самое надёжное из трёх, пакет с лекарствами, в который тётя Эмилия Карловна накануне вечером собственноручно положила йод, активированный уголь и зачем-то календулу. Альт Варвара устроила под койкой, футляр подпёрла сумкой, чтобы не ездил на поворотах. Потом села на койку и минуты три просто слушала, как гудит под полом машина. Звук был ровный, глубокий, с какой-то очень хорошей вибрацией, почти в нижнем ре. Она поймала себя на том, что отбивает этот ритм пальцем по колену.

Дверь приоткрылась без стука.

– Ага, – сказал голос из коридора. – Вот и ты. А я думаю, чего Боцман в седьмой застрял, он обычно в чужие каюты не ходит.

В дверях стояла невысокая, плотная женщина лет шестидесяти, в белом фартуке и платке, повязанном низко, по самые брови. В руках она держала поднос, накрытый вафельным полотенцем, и от этого подноса по коридору шёл такой запах, что кот у двери сел ровнее.

– Зинаида Петровна, – сказала женщина. – Повариха. Вы Миронова, значит. Тут ваши все уже поели, одна вы осталась. Держите.

Она сдёрнула полотенце. На подносе лежали пирожки, штук десять, золотистые, лоснящиеся от масла, с защипом посередине, и один из них был надкусан. Зинаида проследила за взглядом Варвары и сказала без всякого смущения:

– Это я пробовала. Соль проверить. Ешьте с нетронутого, он с налимом, а который с краю, тот с судаком, судак у меня сегодня сухой получился, не обращайте внимания.

Варвара взяла нетронутый. Он был ещё горячий, тесто мягкое, чуть сладковатое, а внутри такое, что она закрыла глаза, даже не успев решить, стоит ли. Налим был нежный, с луком и каким-то зеленью, которой она не могла определить.

– Укроп? – спросила она с полным ртом.

– И немножко сельдерея. Только вы никому не говорите, у меня на сельдерей мода уже лет двадцать как прошла, а я всё равно кладу. – Зинаида вздохнула и села на краешек койки, будто в собственной каюте. – Я на каждой пристани закупаюсь, вы знайте. Огурцы, грибы, капусту квашеную. В Угличе у меня знакомая есть, груздей даёт, ради неё одной я бы туда ходила, даже если б капитан не посылал. У меня в трюме уже банок сорок, а мы ещё из Москвы не вышли. Муж мой покойный говорил, что я не повариха, а склад.

– Мне нравится ваш склад, – сказала Варвара совершенно искренне.

– Вы, главное, ешьте, – сказала Зинаида. – Музыканты, я заметила, едят как воробьи, а потом на репетиции падают в обморок. У меня в прошлом году виолончелист был, в Костроме, прямо на сцене. Мы его потом всем теплоходом откачивали.

– Это не наш, – поспешно сказала Варвара. – Наш виолончелист здоровый.

– Все здоровые, – сказала Зинаида, вставая и отряхивая фартук. – А потом в Костроме.

Она оставила поднос на откидном столике, погрозила пальцем коту, который не шелохнулся, и вышла. Дверь закрылась. Варвара осталась сидеть с пирожком в руке, и в этот момент поняла, что настроение у неё впервые за последние три недели вполне себе приличное, и что причина тому, по всей видимости, налим.

Боцман встал, обошёл каюту по периметру, коротко обнюхал альтовый футляр, видневшийся из-под койки, и, видимо, одобрил, потому что запрыгнул на койку и улёгся рядом, прижавшись тёплым боком к её бедру. Варвара не стала возражать.

Через двадцать минут к ним постучалась Тамара.

– Выходи на палубу, – сказала она шёпотом, хотя никого рядом не было. – Приехал. С ним эта.

– Кто с кем?

– Аркадий. С Юлией. И с Маргаритой Эдуардовной, они втроём в одной машине, представляешь, какая атмосфера. Я смотрела из окна. Она вышла в таком плаще, как будто на премьеру. А он нёс ей зонтик, хотя дождя нет.

– Может, будет, – сказала Варвара.

– Варя, – сказала Тамара. – Не защищай его.

– Я не защищаю, я просто смотрю на небо.

На корме, на открытой палубе второго этажа, уже собралась половина оркестра, и Варвара, выйдя из прохода, на секунду остановилась в дверях, привыкая к свету. Здесь, на воздухе, всё выглядело как-то праздничнее: белые шезлонги, сложенные у стены, канаты, свёрнутые в аккуратные бухты, медный колокол у входа в рубку, на котором выгравирована дата. Внизу, по трапу, матросы заносили последние чемоданы. А посреди палубы, вокруг стола с графином воды и чьей-то раскрытой партитурой, как это бывает при любом собрании оркестровых людей, шёл никому не нужный, но всеми поддерживаемый разговор.

Главный администратор, Вадим Ильич Пряхин, ходил среди музыкантов с планшетом и отмечал присутствующих карандашом. Ему было лет пятьдесят, он был худощав, аккуратен, лыс, с лицом человека, у которого даже улыбка подшита в папку, и всякий раз, когда он ставил очередную галочку, казалось, что с кого-то снимают мерки. Игорь Павлович Лаврентьев, первая скрипка, высокий, чуть сутулый, с седыми висками и красными глазами человека, который плохо спал уже несколько лет, сидел на скамейке и держал на коленях красный кожаный футляр с латунными замками. Все остальные футляры уже унесли вниз, а этот он никому не отдавал, даже Савелию Исаевичу, пожилому настройщику, который семенил за ним следом и таскал всё остальное, что тот не хотел или не мог нести.

Савелий Исаевич Берг, маленький, лысоватый, с аккуратной седой бородкой клинышком и в круглых очках, которые он постоянно поправлял двумя пальцами, был в оркестре чем-то вроде всеобщего дедушки. Его знали все. Он чинил колки, менял струны, подклеивал отлетевшие эфы, а когда у кого-то случалась беда, приносил из своей каморки чай в стакане с подстаканником и варенье в розетке, и никто никогда не понимал, откуда у него это варенье берётся посреди гастролей. Он увидел Варвару, и лицо его осветилось.

– Варенька, голубушка! – сказал он. – А я за вас волновался. Думаю, всё, не успеет, пароход без неё уйдёт.

– Теплоход, – сказала Варвара автоматически.

– Конечно, теплоход, – смутился Савелий Исаевич, и тут же, без всякого перехода, наклонился к ней и сказал потише: – У вас, кстати, на ля-струне колок присел. Я слышал на прошлой репетиции. Вы мне перед первым концертом дайте инструмент, я подкручу, это пять минут.

– Хорошо, – сказала Варвара. – Спасибо.

– Это не комплимент, – сказал Савелий Исаевич. – Просто я не люблю, когда хорошие инструменты мучаются.

Он поправил очки и ушёл, а Варвара смотрела ему вслед и думала, что вот человек, у которого, наверное, есть своя собственная жизнь, внуки, дача, и всё это скрыто за вежливостью, как письмо в конверте. Пальцы у него, когда он пожал ей руку, пахли лаком и чем-то ещё, сладковатым, смолистым. Она привыкла к этому запаху за много лет, как привыкают к запаху родительской кухни.

– Варя.

Она обернулась. И сразу узнала голос, хотя он стал чуть ниже, чем помнилось. Аркадий Соколовский стоял в трёх шагах от неё, в светлом пальто нараспашку, и смотрел на неё сверху вниз со спокойным, слегка рассеянным вниманием, с каким смотрят на предмет мебели, который не ожидали увидеть в этой комнате. Ему было пятьдесят пять, он был красив той самой красотой, которая требует специального ухода: серебряные волосы, высокий лоб, тонкий нос с горбинкой и руки, на которые он сам смотрел часто и с уважением, как на отдельное, очень удачное произведение искусства.

– Ты всё-таки приехала, – сказал он.

– Ты же звал, – сказала Варвара.

– Я не помню, чтобы звал. Я помню, что Вадим говорил, что тебя нужно пригласить. – Он улыбнулся. – Это разные вещи.

– Конечно, – согласилась она.

Это была их старая манера, отработанная за пятнадцать лет совместной жизни, а потом за три года после развода: вежливость, которая не оставляет следов. Раньше Варвара считала это признаком цивилизованности. Теперь, к сорока двум годам, она подозревала, что это было просто хорошо замаскированное хамство, но привыкла и ни разу не нашла подходящей минуты, чтобы сказать об этом вслух.

За спиной Аркадия, чуть в стороне, держалась молодая женщина. Юлия Хромова, двадцать пять лет, пианистка, новая солистка оркестра, ученица Аркадия и по совместительству, как говорили в оркестре, шёпотом и без доказательств, нечто большее. Она была маленькая, тонкая, с большими светло-карими глазами и пальцами, которые Варвара определила сразу, как определяют породу собаки: сильные, длинные, с широкой подушечкой. Такими пальцами можно было ловить мячи, играть Рахманинова и очень аккуратно задушить кого-нибудь подушкой, подумала Варвара и тут же устыдилась этой мысли.

– Здравствуйте, Варвара Сергеевна, – сказала Юлия. Голос у неё был тихий, чуть неуверенный, с лёгкой хрипотцой. – Я так давно хотела с вами познакомиться. Я столько про вас слышала.

– Надеюсь, хорошее, – сказала Варвара.

– Нет, – сказала Юлия и тут же густо покраснела. – То есть да. То есть я хотела сказать, что...

– Юля, – мягко прервал Аркадий. – Нам нужно к Маргарите Эдуардовне, она ждёт.

И они ушли, он впереди, она за ним с папкой нот. А Варвара осталась стоять и смотреть на воду, потому что другого занятия у неё не было.

– Ну, – сказала Тамара за её плечом. – Что скажешь?

– Скажу, что девочка симпатичная, – ответила Варвара. – И что ей не повезло.

– С чем?

– Со всем сразу.

Маргарита Эдуардовна Рейх-Волкова, меценатка, оплатившая гастроли, появилась на палубе позже, ровно в тот момент, когда все уже собрались и ждали только её. Ей было шестьдесят шесть. Она была высокая, прямая, с коротко стриженными серебряными волосами, в длинном льняном плаще цвета топлёного молока, с тяжёлым серебряным браслетом на запястье и тростью, на которую, впрочем, никогда не опиралась, а только держала в руке, как жезл. Лицо у неё было из тех, что с одинаковым успехом подошло бы и директору банка, и настоятельнице монастыря. Говорила она негромко, и все сразу замолкали.

– Друзья мои, – сказала она. – Я рада видеть вас всех. Это путешествие мы задумали давно. Я надеюсь, что оно будет таким, каким должно быть: тихим, красивым и без происшествий.

Кто-то у перил хмыкнул. Маргарита Эдуардовна сделала вид, что не заметила, и прошла в рубку, где её, судя по всему, ждал кофе и капитан.

Теплоход отошёл в три часа. Гудок, длинный, густой, низкий, прокатился над рекой и отозвался где-то на том берегу, трап убрали, швартовы сбросили. Корпус дрогнул, потом ровно, неторопливо поплыл вдоль набережной, и Москва, сначала огромная, начала по частям сворачиваться, как скатерть: сперва вокзал, потом башни, потом мосты. Варвара облокотилась на перила и стала смотреть. Рядом, на скамейке, расположился кот Боцман, очевидно, решивший, что за ней нужно присматривать.

Динамик над головой кашлянул, прохрипел что-то, потом вдруг заговорил низким, ровным, неторопливым голосом:

– Говорит капитан. Рейс Москва – Нижний Новгород. Обед в шестнадцать ноль-ноль. Курить на корме. Спасибо.

И всё.

– Ну, всё, – сказала Тамара, которая как раз подошла и встала рядом. – Выложился человек. Ни слова лишнего.

– Может, он стесняется?

– Он капитан, – сказала Тамара. – Капитаны не стесняются. Они экономят.

Первый день плавания прошёл так, как и должен проходить первый день любого путешествия: в хаосе. Все ходили по палубам, заглядывали в чужие каюты, обсуждали, у кого иллюминатор больше. Виолончелист Фёдор Кузьмич, огромный, добродушный, с бородой лопатой, обнаружил, что его кровать на двадцать сантиметров короче, чем нужно, и полчаса громко возмущался, потом заснул, обложившись подушками. Две скрипачки, Лена и Нина, подружки с консерваторских времён, поселились в одной каюте и тут же начали шёпотом спорить, кто будет спать у окна. Валторнист, молодой, нервный, с подвижным лицом, долго искал, где можно разогреть губы так, чтобы не слышал дирижёр, и в конце концов нашёл какую-то нишу рядом с котельной, где и затих.

Ужин подали в столовой на нижней палубе, длинной, с низким потолком, обшитой тёмным деревом, где вдоль стен стояли столы, накрытые белыми скатертями, а на каждом лежало по пучку укропа в стакане, чтобы пахло. Варвара села с Тамарой и Фёдором Кузьмичом. Борщ был такой, каким борщ должен быть, густой, красный, со сметаной, а к нему подали пирожки с капустой и маленькие солёные огурчики, твёрдые, хрусткие, с чесноком. Фёдор Кузьмич съел шесть. Тамара три. Варвара, которая вообще-то обычно ела мало, неожиданно съела два пирожка и половину порции котлет, и подумала, что на этом теплоходе, пожалуй, можно и поправиться.

Аркадий ужинал за дальним столом, вместе с Маргаритой Эдуардовной, Юлией и Лаврентьевым. Они говорили вполголоса, и, судя по тому, как Лаврентьев держал вилку, разговор шёл напряжённый, хотя что именно обсуждалось, было не разобрать. Пряхин сидел отдельно, с папкой, и ел как-то задумчиво, не поднимая глаз. Савелий Исаевич пристроился рядом с валторнистом и сосредоточенно намазывал хлеб маслом.

К вечеру теплоход вышел из города совсем. Берега стали ниже, зеленее, замелькали дачи, пристани, лодки с рыбаками. Сумерки наступали медленно, с розоватым отливом, и на небе, над водой, висела первая бледная звезда. Варвара вышла на верхнюю палубу, где было тихо и ветрено, постояла минут десять, потом спустилась вниз, потому что с непривычки быстро замёрзла, и пошла к себе.

Ночью случилось то, чего она отчасти ожидала.

Она не могла заснуть. Койка была узкая, одеяло колючее, теплоход слегка покачивало, машина гудела под полом ровно, настойчиво, как человек, который очень старается тебя усыпить и от усердия не даёт. Около двенадцати Варвара встала, достала из-под койки альт, села на край койки и решила, что поиграет немного, тихо, с сурдиной. Шнитке в третьем такте у неё давно не получался, он вообще никогда не получался с первого раза, и лучше всего его было репетировать по ночам, когда никто не слышит, какими словами она сама себя при этом называет.

Она вставила сурдину, взяла смычок, и в этот момент из-за стены раздалось кашлянье.

Она узнала бы его из тысячи. Аркадий кашлял одним и тем же манером все пятнадцать лет: сначала коротко, потом с оттяжкой, потом ещё раз, чуть тише, и это значило, что он не спит, что он тут, что он всё слышит и ждёт, когда кто-нибудь догадается извиниться. В каюте номер восемь, по ту сторону фанерной стенки, расположился главный дирижёр «Московской камераты». Варвара осторожно положила смычок.

– Ну конечно, – сказала она шёпотом.

Альт вернулся под койку. Она легла, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок, на котором дрожал отсвет воды. Через минуту койка чуть прогнулась: Боцман, видимо, решил, что в этой ситуации нужно присутствовать лично. Он уселся, подумал и свернулся клубком у неё в ногах.

– Утром, – сказала Варвара ему. – Утром на палубе. Там никого не будет, и стенок нет.

Боцман промолчал. Но, кажется, одобрил.

Проснулась она ещё до рассвета, в начале шестого, в серой густой полутьме, от толчка, который почувствовала не ухом, а скорее ногами: теплоход замедлил ход. Кота рядом не было. В иллюминаторе стоял туман, плотный, молочный, такой, что даже вода за стеклом казалась его продолжением. Варвара, не одеваясь толком, натянула свитер поверх пижамы, достала альт, пюпитр, партитуру, вышла в коридор и, стараясь не скрипеть, пошла к лестнице.

На палубах никого не было. Влажные доски холодили ступни сквозь тонкие носки, туман лежал так низко, что рубка наверху была видна только по тусклому жёлтому квадрату окон. Берегов не было, ничего не было, только плеск, ровный, чуть шелестящий, и откуда-то издалека слабый колокольный звон. Звонили, кажется, в нескольких местах сразу, в разных тональностях, нестройно и мягко, и это было приятнее любой настройки.

Варвара прошла вперёд, к носу, где за невысоким бортом начиналась открытая площадка с какой-то лебёдкой и аккуратными бухтами каната. Здесь было просторно, ветер был свежий, и оркестра не было слышно совсем. Она поставила пюпитр на досках, раскрыла ноты, придержала их прищепкой, которую вечно таскала с собой, и в последний раз огляделась. Никого. Она подняла альт, прижала подбородком, закрыла глаза и сыграла первую фразу.

Шнитке начинается с долгой низкой ноты, которая тянется и тянется, пока не начинает казаться, что вот-вот лопнет струна, и в тумане она прозвучала так, что у Варвары самой мурашки побежали по рукам. Звук уходил вдаль, не встречая ничего, и пропадал. Это было, пожалуй, лучшее акустическое место, в котором она когда-нибудь играла. Она сыграла фразу до конца, перевернула страницу, потом ещё одну, потом дошла до третьего такта.

Третий такт не получался. Двойная нота с квартой, потом резкий скачок вверх, потом то, что композитор, видимо, считал изящным переходом, а на самом деле было способом проверить, на что способны человеческие пальцы. Варвара сыграла его, поморщилась, сыграла ещё раз, потом ещё. Она так увлеклась, что не слышала, как гудок прозвучал дважды, потом трижды, потом, уже совсем отчаянно, четыре раза подряд. Не слышала, как внизу забегали матросы. Не заметила, что туман впереди стал редеть и сквозь него проступили белые стены какого-то монастыря, золотые маковки церквей и длинный каменный причал с фонарями.

Зато она услышала голос, который раздался прямо над головой, из громкоговорителя, металлический, ровный, абсолютно безэмоциональный:

– Женщина с инструментом на баке. Освободите палубу.

Варвара продолжала играть.

– Женщина на баке, – повторил голос. – Освободите палубу. Идёт швартовка.

Она не слышала. Она была в третьем такте.

Динамик замолчал. Потом в наступившей тишине, нарушаемой только шумом воды, послышались быстрые шаги, лязгнула дверь, кто-то спустился по трапу, и рядом с ней остановились чьи-то ботинки. Варвара, не открывая глаз, доиграла фразу до конца, опустила смычок и только после этого повернула голову.

Рядом стоял высокий мужчина в тёмном кителе с тремя золотыми нашивками на рукаве и с фуражкой, зажатой в руке. Ему было лет сорок пять или чуть больше. Широкий в плечах, с грубоватым, обветренным лицом, на котором выделялись очень спокойные, серые, чуть усталые глаза. Виски седые, а остальные волосы тёмные, коротко стриженные. Он смотрел на неё без раздражения, без интереса, без всякого видимого выражения вообще, и от этого ей на мгновение сделалось неуютно: так смотрит врач, который в голове уже поставил диагноз и теперь ждёт, когда ты закончишь говорить про симптомы.

За его спиной, чуть поодаль, стояли двое матросов с канатами в руках и тот самый веснушчатый парень со вчерашнего трапа, у которого было лицо человека, присутствующего при историческом событии. А ещё чуть дальше, на ступеньке трапа, сидел кот Боцман, и вид у него был такой, словно именно он этого капитана сюда и привёл.

– Сударыня, – сказал капитан. – Вы мешаете швартовке.

– Простите? – сказала Варвара.

– Вы стоите на швартовой палубе. Здесь выбирают канаты, и сейчас здесь должны работать люди. Люди вас обойти не могут, потому что вы поставили пюпитр посередине. – Он говорил медленно, без нажима, но так, что возражать почему-то не хотелось. – Из рубки вас не видно. Динамик вы не слышите. Матрос не решился вас тронуть, потому что боялся, что вы упадёте за борт вместе с инструментом.

Варвара огляделась и впервые увидела, что действительно стоит почти посередине площадки, а вокруг неё, как вокруг статуи, кольцом выстроились канаты, скобы и какие-то железные штуки, о предназначении которых она не имела ни малейшего понятия. В нескольких метрах уже виднелся причал, а на нём стояли два человека в телогрейках и спокойно, терпеливо ждали, пока она закончит.