После выбора. Роман в рассказах. Книга первая

— Надолго?

— Насовсем.

Бабушка поставила чашку. Фарфор коротко цокнул по блюдцу.

— Зачем?

— Меня пригласил одноклассник Гена на работу в новый филиал банка. Там есть перспективы роста, развития И мама рядом — будет кому побыть с Ваней.

— Тебе здесь со мной плохо?

Елена не смогла сказать «да», только помотала головой, глядя в таз с мыльной водой Бабушка год почти год назад пришла ей на помощь, дала крышу над готовой, работу, садик для Вани.

— Тогда я не понимаю. Кто в Ростове тебя ждёт? Мать? Ты сама же рассказывала, как тесно вы жили. Забыла? – бабушка начала горячиться, встала, зашагала по кухне, меряя ее шагами, продолжая:

А здесь Ваня в хорошем саду, ты на спокойном месте. Здесь у вас есть дом.

Вот это попало точно.

— У нас здесь есть комната, — тихо сказала Елена.

Лидия Ивановна бросила на нее недовольный взгляд:

— Какая разница?

Для бабушки разницы не было. Комната, квартира, дом — всё это онв дала Елене в пользование, за хорошее поведение. А для Елены разница была огромной, но назвать её она не умела.

А бабушка уже начала привычно предлагать решение, убирать причину за причиной, будто разбирая завал.

— Мало платят? Ладно, поговорю, попрошу добавить.

— Бабушка, дело не только в деньгах…

— Если с Ваней тебе тяжело, хорошо, буду звать Валентину дважды в неделю. Всё? — Бабушка…

И чем больше Лидия Ивановна предлагала, тем яснее становилось Елене: ни одно из этих предложений не решит ее главную проблему: не идти на поводу чужих решений, а выбрать самой свой путь. Когда Лидия Ивановна наконец спросила прямо:

— Так чего тебе не хватает?

Елена молчала. Она знала ответ, и не решалась его озвучить, спрятала его в себе, как когда-то в пятом классе спрятала слово «меланхолия» в красный блокнот.

— Не знаю, — сказала она.

Труднее всего было с пятилетним Иваном. Он услышал про Ростов и нахмурился.

— А в какой сад я буду ходить? Там и Cережа будет?

Про Серёжу – друга по детскому саду, с которым они састо менялись машинками, вмести строили башни в песочнице, Елена забыла, в своих расчётах не учла.

— А когда мы домой вернёмся? — спросил он.

— Куда домой?

— Сюда, - и Ваня показал рукой на угол комнаты, где лежали его игрушки.

Глядя насына Елена вдруг осознала: для неё квартира Лидии Ивановны все эти годы оставалась временной, взятой взаймы. А для Вани она стала единственным домом, который он помнил.

Собирались недолго. Когда они приехали сюда, у неё был один чемодан, и тот полупустой. Теперь вещей набралось на две большие дорожные сумки: Ванина одежда, его игрушки и любимая машинка, её вещи, красный блокнот, засунутый между бельём, как всегда. Хоть своего было немного, но и это немногое нужно было везти с собой.

Валентина Павловна пришла в четверг, как обычно, увидела в коридоре собранные сумки.

— Уезжаете?

— Да.

— Надолго?

— Насовсем.

Валентина Павловна помолчала, кивая каким-то своим мыслям и сказала буднично:

— Тогда я, значит, по четвергам опять приходить буду.

И ушла на кухню, к разложенной гладильной доске и горе постельного белья, — гладить.

На кухне уже ждали собранные в дорогу пирожки, варёные яйца, завёрнутый в фольгу кусок курицы — «покушаете в поезде». Ваню она нарядила в новую куртку, синюю, на вырост, сунув в карман ее горсть его любимых карамелек, поправила шарф, хотя на дворе стояла весна и обняла, как взрослого, присев на корточки.

Иван обнял её в ответ, поцеловал в щеку. Он обожал праабабушку, которая пекла для него по воскресеньям его любимый торт «Ванечка». Елена смотрела на них, и к горлу подступала вина: её уход не приносил ей чистого облегчения , он что-то отнимал и у сына тоже.

В прихожей, рядом зеркалом в тёмной раме, гле она вновь увидела себя рядом, и похожей на бвбушку, Лидия Ивановна поправила Елене воротник, почти как ребёнку. На секунду задержала ладонь у её плеча, но обнимать не стала.

— Так и оставишь его Вершковым, — сказала она, глядя в сторону.

— Да, оставлю фамилию его отца. И ему и себе..

Лидия Ивановна поджала губы, но спорить не стала. И уже у самой двери, когда Елена открыла дверь, готовясь переступить порог сказала:

— Если что-то не получится, возвращайся.

— Хорошо, — сказала Елена, но подумала, «я не вернусь».

Дверь закрылась мягко, без стука. Зеркальный лифт принял их и повёз вниз, с ровным гулом, как когда-то отвёз их наверх, в новую жизнь. У Елены на миг ёкнуло под сердцем, как ёкает, когда пол уходит из-под ног.

— Мам, — Иван потянул её за рукав. — А книжка со сказками, что ты мне читала на ночь осталась у бабушки?

— Нет. Мы её взяли.

Он заглянул в сумку, нашёл книжку, успокоился и стал смотреть, как в окошке лифта сменяются цифры этажей. Елена смотрела на те же цифры и старалась не думать о завтрашнем дне встречи с матерью. Как она ее встретит?

Уже во дворе, поправляя на плече сумку, она нащупала во внутреннем кармане пальто что-то плотное.

Это был конверт. Пачка денег и короткая записка твёрдым бабушкиным почерком: «На Ваню».

От денег на ребёнка отказаться было нельзя, и Лидия Ивановна это знала.

Елена убрала конверт обратно во внутренний карман. Потом взяла Ивана за теплую доверчивую руку и повела со двора к метро. Сумки оттягивали плечо. До Казанского вокзала им нужно было ехать три остановки.

Бабушка вошла без стука.

Дверь в их комнату открылась среди дня. На пороге стояла Лидия Ивановна: статная, с умеренным дорогим макияжем на выбеленном лице, в дорогой норковой шубе, какой в Капотне никто никогда не видел, с небольшим чемоданом в руке, будто ходила с ним всегда. Она обвела комнату медленным брезгливым взглядом: диван, к которому почти вплотную была придвинута кроватка Ивана, колготки на батарее, окно с факелом за стеклом, — и надолго замолчала. Держать паузу она умела, как актриса.

За стеной звякнуло стекло, кто-то пьяно захохотал; в дверь качнувшись заглянул хозяйский приятель, извинился, ушёл. Иван, бросив недостроенную башню из кубиков, съёжился под этим взглядом.

Лидия Ивановна перевела глаза на него.

— Ребёнок твой здесь живёт? — спросила она коротко, как ударила.

Елена не успела ответить.

— Собирай вещи, — сказала бабушка спокойно, и от этого спокойствия делалось страшнее, чем от крика.

— Куда?

— Домой, со мной поживете.

— А… — начала Елена.

Договорить «…как же Саша» ей бабушка не дала.

— Этого не возьму, — сказала Лидия Ивановна так легко, будто уже делала это однажды и знала все движения наизусть. — У меня есть всё. А у него — ничего. Не было и не будет.

Это был приговор.

— Тогда… — начала Елена.

— Тогда выбирай.

Елена обвела глазами комнату, будто искала, за что удержаться. Холодильник, где стояли полбатона и початая пачка масла. Тубус под диваном, где спала свёрнутая карта Баренцева моря, та, с которой всё когда-то началось. За окном ровно горел факел — Ванино «солнышко на палочке». Сын сидел на полу и, ничего не понимая, строил башню из кубиков.

Эти вещи, окружавшие ее в нехитрой нищей жизни, нищей, но своей, и держали, и отталкивали её.

— Он же вернётся вечером, нужно же ему объяснить— попробовала она отказаться от немедленного выбора — Даже записки не оставить?

— Оставь. На столе, чтобы сразу увидел. — И, помолчав: — Долгие проводы — лишние слёзы. Собирайся, Лена.

* * *

Елена села на кровать. За стеной снова налили, звякнули рюмки. На стене тикали чужие часы, отсчитывая минуты. Иван поставил последний кубик, башня задрожала, качнулась, но устояла.

Чем она наполняла чемодан, потом не могла вспомнить. Брала всё, что попадалось под руку, и слёзы застилали глаза. На дно легли детские ботинки, заяц с оторванным ухом, свидетельство о рождении сына, две фотографии новорождённого. Своего — почти ничего. Красный блокнот она сунула между бельём, не глядя. Свадебная карточка — она, грустная, в платье, взятом напрокат, рядом Саша — стояла на полке. Елена взяла её, повертела в руках и поставила обратно.

На листе бумаге, вырванном из красного блокнота, написала: «Мы у бабушки Лидии Ивановны. Вечером позвони.» И написала ее домашний номер, продиктованный Лидией Ивановной, цифра за цифрой. Эти цифры падали на лист бумаги медленно и округло, как слезы, которые катились по ее щекам. Одна слеза попала в цифру «семь», неловко написанную ее дрожащей рукой, и цифра поплыла, превращаясь в единицу.

— Мы гулять? — спросил Иван.

— Да, — сказала она, вытерев ладонью мокрые следы на щеках, и почти не соврала.

Один чемодан. Елена вышла вслед за бабушкой, уже уводившей Ваню и так не заметившей ее слез. За окном горел факел, которому не было дела до того, что они уходят.

* * *

Сначала был лифт, старый, с зеркалом и деревянными панелями. Он поднимался медленно, и в зеркале ехали трое: женщина в старом пальто с чемоданом, женщина в богатой шубе и мальчик трёх лет.

В квартире их встретили высокие потолки с лепниной и паркет, на который страшно было наступить в уличной обуви. В гостиной висел портрет: пожилой мужчина в очках с золотой оправой, умное лицо; на корешках книг за стеклом стояла его фамилия, очень известная в Союзе писателей. Лидия Ивановна была его вдовой; так её и звали — вдова, и в этом слове было больше веса, чем в имени. Здесь было чисто, тепло и сытно, пахло хорошим кофе.

Сначала Елене показалось — это спасение.

Но Ивану квартира понравилась меньше.

Пока взрослые разбирали чемодан, он вытащил со дна свою машинку: облезлую, с болтающимся задним колесом, и пустил её по длинному коридору. На гладком, натёртом до блеска паркете она разогналась так, как никогда не разгонялась на кривом полу в Капотне, стукнулась колесом о плинтус и перевернулась кверху дном.

— Ещё! — засмеялся Иван и побежал за ней, шлёпая по паркету босыми пятками.

Из кабинета вышла Лидия Ивановна. Она не повысила голоса, но в нём прозвучал холод.

— Ваня. Машинками по паркету не ездят.

Иван поднял машинку, прижал к животу.

— Почему?

— Поцарапаешь. Паркет старый, его ещё при дедушке клали.

— Но она маленькая-я-я, — протянул просительно мальчик.

— Маленькая тоже царапает. — И Лидия Ивановна показала рукой с крупным аметистовым перстнем в сторону гостиной. — Иди туда, играй на ковре.

Иван перенёс машинку на толстый шерстяной ковёр с красными и синими цветами, вьющимися по краю, сел на корточки, толкнул. Она немного проехала и увязла колёсами в густом ворсе. Он толкнул сильнее — тот же результат. Ваня посидел над ней, подумал и потащил её обратно в коридор.

— Ваня, — произнесла Лидия Ивановна всё так же ровно.

— Там не едет, бабушка.

— Я сказала — на ковре.

Иван прижал машинку к груди обеими руками и посмотрел на бабушку исподлобья.

Елена узнала это бабушкино спокойствие, помнила из своего детства. Оно не спорило, а ожидало, что сказанное исполнят. Спорить с ним было всё равно что спорить со стеной, обтянутой шёлком.

— Вань, иди сюда, — позвала она.

Он подошёл неохотно, волоча машинку за собой. Елена взяла её, повертела. Заднее колесо еле держалось.

— Смотри, оно сейчас совсем отвалится.

Иван мгновенно встревожился, потянулся отобрать:

— Не отвалится!

— Отвалится. — Она сама не знала, зачем это сказала. — Папа бы подкрутил.

Лицо у Ивана прояснилось.

— Папа починит.

Лидия Ивановна, уже уходившая в гостиную, остановилась в дверях и обронила в пространство, как решённое:

— Купим новую, на батарейке.

Иван посмотрел на неё так, будто она предложила выбросить не его любимую игрушку, а что-то живое.

— Не надо новую. Мне эта нужна.

— Новая будет лучше, — настаивала бабушка и протянула руку к машинке.

— Мне эта нужна. — Мальчик спрятал машинку за спину и повторил громче, защищая её разом от обеих женщин: — Папа починит.

Лидия Ивановна поджала губы, тонко, едва заметно.

— Хорошо. Никто твою машинку не трогает.

И ушла, унося с собой запах дорогого крема и чего-то ещё — властного, устоявшегося, как воздух в комнате, куда давно не пускали чужих.

Иван постоял, потом дёрнул маму за рукав:

— Мам. А папа когда придёт?

Елена присела перед ним на корточки. До этой минуты всё катилось слишком быстро: бабушкино «выбирай», чемодан, зеркальный лифт, чужая большая квартира. Сын, наверное, до сих пор считал, что папа просто задержался и придёт позже.

— Папа не придёт, — сказала она.

— Почему?

— Он пока поживёт в нашей комнате, той с факелом.

Иван вспомнил вечный огонь над заводской трубой, который они с отцом называли «солнышком на палочке», и подбежал к окну.

— Это далеко, отсюда не видно, — сказал он и задумался. — Тогда мы обратно пойдём, к папе, машинку чинить.

— Не сегодня, — сказала Елена.

— Завтра?

Она не ответила сразу. Иван уже смотрел не на неё, а на болтающееся колесо, крутил его пальцем туда-сюда.

— А ты не умеешь починить, — вдруг спросил он.

— Не умею.

И это оказалось больнее всего, сказанного за весь тот длинный день.

Вечером он не захотел ложиться в постеленную ему отдельную кровать.

— Я буду с мамой спать, — упрямо повторил он.

— Большие мальчики спят одни, — строго сказала Лидия Ивановна. — Тебе три года. Ты уже мужчина.

— Я не мужчина.

— В нашей семье мужчинами становятся рано. — Она сказала это с непонятной ему гордостью, разглаживая ладонью складки покрывала на его кровати.

Иван мотнул головой и вцепился в Еленину юбку.

— Папа мне всегда про море рассказывает!

На секунду перед Еленой встала Капотня: Саша сидит на краешке детской кровати, тубус со свёрнутой картой Баренцева моря заткнут под диван, за окном горит «солнышко на палочке». А Иван всё спрашивает и спрашивает полусонно: про корабли, про то, почему вода не выливается из моря за край.

Там, в Капотне, было тесно, холодно и нечем набить холодильник. Но там был отец.

— Сегодня я тебя уложу, — сказала она.

— А завтра папа?

— Посмотрим.

Она произнесла это слово, чтобы его успокоить.

В прихожей висело зеркало в тёмной раме. Проходя мимо, она мельком увидела своё отражение. Что-то в линии рта вдруг показалось ей бабушкиным, и она, отвернувшись, поспешила на кухню.

Вечером позвонил Саша. Звонок раздался резко и как будто-то перерезал какой-то нерв у нее внутри, ампутировал то чувство к нему, которое днем выходило слезами.

— Мы ушли, будем жить у Лидии Ивановны — сказала она. — Тебя она не примет.

Он помолчал

— Давай встретимся, поговорим.

— Встретимся в субботу, в двенадцать, у Парка культуры, — сказала она и положила трубку раньше, чем смогла услышать его ответ. Тяжелый комок, поднимаясь откуда-то из груди, опять подкатывал к горлу, сжимая его в тиски, не давая выйти рыданиям, которые рвались из нее на свободу. И которые она с детства научилась удерживать.

* * *

На следующий день у Елены началась новая жизнь.

— Паркет так не моют.

— Чашки не туда поставила.

— Ребёнка не так одела.

— В этом доме громко телевизор не включают.

Никто не кричал. Замечания звучали каждый день, ровно, без раздражения, и оттого их было не оспорить. Кабинет покойного держали как при нём: пишущая машинка на дубовом столе с зелёным сукном, кресло, на которое никто не садился. Принимая в свой дом Елену, о ее матери бабушка не вспомнила. Ее Лидия Ивановна вообще упоминала редко, а, вспоминая, всегда называла или «она», или «твоя мать», и ни разу по имени.

Вечером Лидия Ивановна принесла показать Елене тяжелый семейный альбом. Листая его, остановилась на фотографии: она, молодая, с мальчиком на руках, а рядом — пусто, никого. Помолчала, разглаживая пальцем уголок снимка.

— Сына я поднимала одна. Мужчину в семье беречь надо, — сказала она, как бы между делом. — Вот, разведёшься — вернёшь девичью. И Ване дадим нашу.

«Нашу» — не громкую фамилию писателя, чужую и красивую, как титул, который надевают на выход. Свою, девичью — Вершинину. После разрыва с первым мужем, из докторской семьи, так и не принявшей её, Лидия Ивановна вернула себе девичью фамилию и дала её сыну.

— У Вани сейчас отцовская, Вершков, — продолжала бабушка так, будто речь шла о временном неудобстве, которое рано или поздно исправят. — Мальчик должен носить фамилию, за которой что-то стоит. Вершковых полстраны, а наша — одна.

Елена молчала. Она уже увидела и поняла правила этого дома. Мужчин, продолжателей рода, здесь берегли. Для них сохраняли кабинет, тишину, фамилию, право заниматься своим делом. А женщины должны были следить, чтобы ничто этому не мешало. Эти правила никто не обсуждал. Им следовали, как закону природы.

* * *

Саша, выпускник МГУ, теперь проверял билеты в московских трамваях: на прежнюю работу его уже не брали, свободных ставок на кафедрах не было, предлагали временные полставки. Целыми днями он кружил в чужих вагонах, мёрз на остановках и возвращался в пустую комнату в Капотне затемно, пахнущий железом и холодом. Карта течений Баренцева моря, вычерченная им когда-то для диплома, так и осталась в его чемодане под старым диваном на съемной квартире: на карте был один мир, в жизни — другой.

С Сашей Елена встретилась в субботу, в Парке культуры. Лежал снег, на голых аллеях стояли пустые лавочки, на фоне серого неба торчали скелеты старых, еще советских аттракционов, молчаливые свидетели разрушенного уклада жизни миллионов. Он пришёл раньше, сидел, ёжась, с пакетом в руках. В пакете была машинка для Вани, купленная на те деньги, что оставались до получки.

Они помолчали. Она отвела глаза.

— Я не могла иначе, — сказала она первой.

— Знаю.

Она стала объяснять, даже слишком подробно, будто убеждала не его, а себя: бабушка уже устроила Ваню в садик, её возьмут на работу по ее звонку, они живут в нормальной квартире, там у них с Ваней есть всё, а у…

Она осеклась. Следующее слово было бабушкино. Выговорить его про отца своего сына она не смогла.

Он не спорил. Спросил тихо:

— А как же мы?

Она долго молчала.

— Она сказала… — пауза, — …что тебя в её доме не будет.

Он кивнул. Помолчал. Потом улыбнулся — очень устало:

— Значит… я не справился.

Эта фраза ударила сильнее крика.

— Нет. Нет. Ты старался, — заплакала она, размазывая слёзы.

— Иногда этого мало, — ответил он почти шёпотом. — У неё есть всё, а у меня — только я. Выходит, немного.

Перед тем как проститься, Елена достала из сумки старую Ванину машинку с болтающимся задним колесом.

— И ещё просьба. — Она протянула её Саше. — Ваня сказал, что ты починишь.

Саша взял игрушку, повертел в озябших пальцах, качнул колесо.

— Колесо?

— Угу.

— Починю, — сказал он просто, будто иначе и быть не могло.

И только потом достал из пакета новую, блестящую, и протянул:

— А это ему от меня. Передашь?

Елена взяла новую машинку и положила в сумку, взамен старой.

Он проводил её до автобусной остановки. Шли как чужие, не касаясь плечами, будто прикосновение ещё могло что-то изменить. Подошёл автобус. Она поднялась, придвинулась к заднему стеклу. Автобус тронулся, а Саша остался стоять без шапки под снегом и делался всё меньше, меньше, пока снежная стена его не скрыла совсем.

Через несколько дней он позвонил — сухо сказал, что уезжает в Нижний, к родителям: они теперь брали своего сына обратно. Машинку обещал прислать по почте.

* * *

Ивана бабушка устроила в хороший садик одним звонком. Елену взяли экономистом на небольшое предприятие тоже по её слову. То, на что в их прежней жизни ушли бы месяцы, здесь решалось за один день. В этом была сила дома и его правда.

С первой зарплаты Елена купила сыну новые тёплые ботинки, мальчик рос быстро. Себе — ничего. Даже мысли такой не возникло.

По четвергам к ним приходила наводить порядок Валентина Павловна.

В первый раз Елена подумала, что она — дальняя родственница. Полная женщина лет пятидесяти пяти с усталыми добрыми глазами сняла в прихожей пуховый платок с поношенного пальто, переобулась в принесённые с собой вязаные тапочки и, не спрашивая, прошла на кухню, спокойно и уверенно, как по своему дому.

— Лидия Ивановна, я молока взяла, магазинного, Молочник сегодня не приехал.

— Хорошо.

Она открыла шкаф и, не глядя, поставила банку с чаем, который только что заварила Елена, на верхнюю полку — туда, где ей было место. Место, которого Елена ещё не успела запомнить. Потом она заметила Елену.

— А это, стало быть, внучка Ваша, Лидия Ивановна?

— Внучка. Вот взяла к себе. С ребёнком теперь тут живут, — сказала Лидия Ивановна, и в этом «теперь тут живут» они прозвучали как какой-то предмет, недавно внесённый в квартиру и пока не нашедший себе полки.

— Валя, — представилась женщина и улыбнулась просто, по-доброму.

Работала она быстро и почти бесшумно: сменила бабушке постель, пропылесосила ковёр, натерла полы, обмахнула пыль с книжных корешков, на которых стояла фамилия покойного писателя. Паркет мыла не шваброй и мокрой тряпкой, как накануне Елена, а терла маленькой, почти сухой, встав на колени и пятясь задом наперёд, оставляя за собой тёмную полосу, которая на глазах высыхала.

— Я помогу, — сказала Елена, остановившись в дверях.

— Да что Вы. — Валя не подняла головы. — Я этот паркет двадцать лет мою. Он воды не любит, старый.

Проходя мимо, Лидия Ивановна уронила, ни к кому не обращаясь:

— Посмотри, как надо, Лена. Пригодится.

В следующий четверг Валя уже не меняла белье в кроватке Ивана.

— Я сама, — сказала Елена. — Это же наше, детское.

— Правильно, — одобрила Лидия Ивановна. — За ребёнком мать должна сама смотреть. Чужие руки ребёнку ни к чему.

И Елена даже обрадовалась: это и вправду казалось естественным.

А дальше пошло само собой.

— Лена, ты во сколько сегодня домой? Зайди-ка по дороге в гастроном, за пайком. Вале тяжело все таскать. Деньги возьми в тумбочке.

— Лена, чашки из китайского сервиза давно от пыли не протирали. Не звать же Валю из-за трёх чашек.

— Лена, на лепнине пыль. Валя без стремянки не достаёт, а ты молодая, не упадешь.

Всё говорилось ровно, вполголоса, без нажима, и оттого не оставляло щели, куда можно было бы вставить «нет».

Однажды в четверг, день уборки, у Вали поднялось давление, и она не пришла. Лидия Ивановна, не отрываясь от журнала, сказала:

— Постель мне сегодня поменяешь. Белье возьми в шкафу.

— Сейчас?

— Когда тебе удобно. — Сказано это было так вежливо, что отказать стало невозможно.

Елена уложила Ивана, сняла с тяжёлой бабушкиной кровати покрывало, поменяла бельё, взбила подушки. Было почти одиннадцать.

— Спасибо, — сказала Лидия Ивановна. — Видишь, и Валю из-за ерунды не дёргали.

Однажды Валя пришла, когда бабушки не было дома. Огляделась, провела пальцем по книжным полкам, полировке секретера, где стоял перламутровый сервиз.

— Чисто-то как. Твоя работа?

— Да, — сказала Елена и почему-то обрадовалась похвале, как в детстве радовалась редкому материнскому «молодец».

Валя помолчала, комкая в руках платок.

— Лен, а мне теперь каждый четверг не приходить?

— Почему?

— Лидия Ивановна намекнула: мол, раз в две недели хватит. Ты ж теперь всё сама. — Она заторопилась: — Ты не думай, я не в обиде. Мне и ездить далеко. Только знать бы, искать ещё дом или нет.

Внутри у Елены что-то коротко сжалось.

— Конечно, ищите, — сказала она быстрее, чем успела подумать, будто отталкивая от себя тревогу.

Вечером Лидия Ивановна подтвердила, как о решённом:

— Валя нашла другую семью. Пусть приходит два раза в месяц. Нам хватит.

— Нам?

— А зачем чаще? Ты молодая, здоровая. В доме всё равно кто-то должен убирать. — Она отложила журнал. — В нашей семье женщины всегда умели содержать дом, Лена. Учись, это воспитание, которое твоя мать дать тебе не способна.

Проговорив это, бабушка вышла из кухни, а Елена посмотрела на свои руки. Утром эти руки держали Ивана за ладонь в автобусе, по дороге в садик, днем складывали столбцы цифр на работе, вечером меняли бабушке постель и мыли пол. На кухонном столе после ужина остались грязные тарелки, крошки от хлеба. Она смахнула их в ладонь, вытерла стол, и стала мыть посуду.

* * *

Вечером Елена укладывала Ивана. Он уже начал привыкать, что ночную сказку ему теперь читала мама.

— А папа скоро придёт? — пробормотал он в полусне, вдруг вспомнив отца.

Елена наклонилась, поправила одеяло и поцеловала теплый лобик ребенка.

— Спи, Ванечка.

Иван повозился, притянул к себе того самого зайца с оторванным ухом и почти сразу задышал ровно. С каждым днем он спрашивал про отца всё реже, и скоро, Елена знала, перестанет спрашивать совсем.