После выбора. Роман в рассказах. Книга первая

В дверях, в дорогом китайском халате, стояла Лидия Ивановна и смотрела на них, внимательно и строго, как воспитатель в детском саду, следящий за порядком в детской группе. Постояла, и неслышными шагами ушла к себе.

Когда сын заснул, Елена подошла к окну, за которым был центр Москвы, тихий двор старого дома, без завода, без вечного факела над трубой...

За стеклом ровно и бесшумно ложился на богатый город снег.

— Не знаю, — тихо сказала она, отвечая то ли сыну, то ли самой себе.

Часть II. Цена спасения. Глава8. Сшив дня

К концу операционного дня банк пустел, и лампа над её столом становилась единственным светлым пятном в длинной комнате, где сидела бухгалтерия. Уборщица уже гремела ведром в коридоре, кассиры сдали остаток, бухгалтер Оля, её подруга и, иногда, сменщица, уже ушла, помахав рукой на прощание, а Елена оставалась сшивать день.

Так это и называлось — сшить день. Всё, что банк за смену принял и выдал, все платёжные поручения, мемориальные ордера она складывала по порядку, пробивала тяжёлым дыроколом, который заедал через раз, и его приходилось бить ладонью. Потом нужно было прошить весь свод документов суровой ниткой, протянув её сквозь широкое ушко большой иглы. В финале работы концы нитки нужно было заклеить, придавить тяжёлой металлической печатью, и тогда разрозненные бумаги превращались в подшивку, в один прошитый, опечатанный день, который уже нельзя было ни разъять, ни переписать.

Елена любила этот предвечерний час. Операционистки в клиентском зале, в который она смотрела через стекло, уже собирались домой, складывали сумки, болтали между собой, где отоварить талоны на колбасу. Клиентов уже не предвиделось, за полчаса до закрытия небольшого ростовского банка зал затихал. Она знала: через полчаса уже все уйдут и когда останется только бумага, пыль и запах штемпельной краски, можно было работать медленно, по-своему.

К весне 1992-го она работала здесь уже чуть больше года.

После ухода от Саши развод Елена оформила сама, через суд. На алименты не подавала: получить с него в те годы было почти нечего. В Ростове жили мать с братом; где-то там же был и отец — с новой женой, бывшей аспиранткой, но рассчитывать по-настоящему она могла только на мать. Зато если Ваня заболеет или её задержат на работе, будет кому подхватить. И возвращение под родной кров, на неудобный синий диван, знавший её ещё с детства, не ощущалось поражением. Остальное она решила устраивать сама.

В Ростов Елена вернулась в начале весны, с двумя дорожными сумками и Ваней за руку.

Мать открыла дверь, оглядела обоих: внука мельком, дочь придирчиво, как оглядывают вещь, которую сдавали в ремонт и не уверены, что починили.

— Проходи. Чего встала-то на пороге.

В квартире пахло всё тем же вываренным до белизны бельём и супом. Восемь лет её здесь не было, а запах остался, будто ждал ее возвращения. Елена автоматически прошла через коридор прямо к своей комнате, той, где когда-то стоял синий диван у стены, и нажала на дверную ручку.

Дверь была та же, как и потертая ручка, которую она помнила своей ладонью. Она вошла.

Комната вроде и не изменилась. Вот диван, тот самый, на котором она лежала лицом к стене после школьного «суда». Она села, и, почувствовав легкий укол от выбившейся сквозь поролон пружины, поспешила встать.

И тогда увидела, что комната уже не её.

На спинке стула висела грязная майка, под стулом валялись носки. На подоконнике лежал разобранный магнитофон, который когда-то подарил ей отец. Крышка снята, внутренности наружу, рядом отвёртка, моток провода и винтики, аккуратно ссыпанные в крышку от майонезной банки. Кто-то здесь не ленился: пытался понять, как устроено, разложить по порядку. Там, где когда-то у Елены висел вырезанный из журнала Ален Делон, теперь косо держался плакат: девушка в блестящей короткой юбке, охватившая загорелыми ногами мотоцикл. На полке — журналы «Радио», кассеты, катушки, на секретаре, где она писала сочинения, — кружка с недопитым чаем с плавающими сверху чаинками.

Елена поставила сумки у дивана и провела ладонью, нащупывая место, где раньше, в выдвижном ящике под тетрадью, лежал красный блокнот.

Вошла мать.

— Ты чего здесь?

Елена не сразу поняла вопрос.

— В смысле?

— Я вам у себя, на раскладном диване постелила.

В комнате повисло молчание, потом мать сказала коротко, как отрубила:

— Кирилл теперь здесь живёт. — просто, как говорят о том, что не обсуждают, потому что это понятно само собой.

Елена посмотрела на диван.

— Я думала…— начала она, но мать перебила спокойно, без тени вины. — Ты же понимаешь, мужчине нужна своя комната.

«Ты же понимаешь». Елена и правда понимала, это она умела с детства. Мать даже проявила заботу:

— У меня кровать широкая, мы там с Ваней поместимся. Бельё нам чистое постелила. Ничего, разместимся, не чужие.

И хотя она не выгоняла дочь, Елена понимала: просто в материнском доме у нее больше не было своего места.

Вечером, идя умываться, она увидела свою сумку не там, где оставила. Мать, видно, «прибралась»: сумка стояла в коридоре, под вешалкой, между ботинками брата и материнскими сапогами, застёгнутая, готовая к тому, что её в любую минуту можно взять и вынести.

Елена остановилась. Постояла, потом присела и расстегнула заедавшую молнию. Покопавшись, достала из сумки ночную рубашку и зубную щётку. И снова застегнула сумку.

Она внесла в комнату матери только эти две вещи.

А сумка осталась в коридоре.

В первую ночь на новом месте Иван долго не мог заснуть.

— Мам. А домой когда?

Елена не сразу поняла, о каком доме он спрашивает. О комнате с факелом за окном, где остался отец? О большой квартире с паркетом, по которому нельзя было катать машинку? Он и сам, кажется, уже не знал.

— Спи, Ванечка. Мы теперь здесь будем жить.

Он повозился на широком раскладном диване, вздохнул и затих. А Елена лежала в темноте рядом с ним и считала про себя: комната в общежитии, комната в Капотне, квартира бабушки, теперь этот угол. Четвёртый дом за его короткую жизнь. И ни разу его не спросили.

* * *

Первые месяцы на новой работе она боялась всего — боялась ошибиться в проводке, боялась спросить, боялась, что заметят, какая она на самом деле неумелая. Потом страх ушёл, а осталось то, чего она в себе не ждала: ей стало интересно. Не бумаги, а то, что за ними. Каждая проводка была маленькой историей про то, откуда и куда двинулись деньги, и Елена читала эти истории так же, как когда-то в красный блокнот переписывала чужие строчки: про себя, никому не показывая.

В тот вечер она дошла до середины пачки платежек и мемориальных ордеров, когда рука сама остановилась.

Проводку она знала наизусть. Такую она встречала не раз — обычный налоговый платёж, обычное назначение, она могла бы, наверное, оформить её с закрытыми глазами. Первый счёт стоял правильный. Сумма сходилась. Подпись главбуха и бухгалтера Зины, печать, всё, как всегда.

А второй счёт был чужой.

Не поддельный, не грубо неправильный — просто не тот, что должен стоять в этой операции. Так бывает, когда в знакомой фразе вдруг стоит незнакомое слово: смысл вроде на месте, но что-то скребёт.

Первой её мыслью было — я чего-то не знаю.

Это была её всегдашняя мысль. Когда мир не сходился с тем, что она понимала, Елена сомневалась не в мире, а в себе. Может, новая инструкция. Может, особый случай, о котором ей не сказали. Может, просто она, Елена, лезет не в своё дело.

Она отложила документ. Достала из ящика затрёпанную памятку по учёту: свою, с карандашными пометками на полях, и сверила по плану счетов корреспонденцию для таких операций. Потом подняла сшив прошлого квартала, нашла точно такой же платёж. Там стоял другой счёт. Правильный.

Значит, не особый случай. Значит, ошибка.

Она посидела ещё минуту, глядя на строку. Проще всего было положить документ обратно, дошить день, опечатать и уйти. Её никто не просил проверять чужие проводки. Её дело — аккуратно сшить документы и положить в архив. Кто оформлял, тот и отвечает.

Но она встала и пошла к Нине Сергеевне.

Главный бухгалтер банка, женщина средних лет с жёсткими глазами и «дулей» из волос на затылке, уже застёгивала сумку. Нарукавники со строгого серого костюма она уже сняла и запирала сейф с документами. По лицу её было видно, что задерживаться она не намерена ни на минуту.

— Нина Сергеевна… — Елена привычно начала с извинения. — Я, может быть, чего-то не понимаю…

— Тогда сначала разберитесь, потом приходите, — не поднимая на неё глаз, жёстко ответила та.

Елена кивнула и пошла было к двери. И почти дошла.

А потом вернулась.

— Я разобралась, — сказала она. — По этой операции здесь должен стоять другой счёт.

Она не стала объяснять словами. Просто положила на стол два документа — из сшива трёхмесячной давности, открытого на нужной странице, и сегодняшний, оба с подписью главного бухгалтера, — рядом, один к одному, и провела пальцем по строке. Так, как показывают ребёнку разницу между двумя почти одинаковыми картинками.

Нина Сергеевна глянула поверх, мельком, устало. Потом ещё раз. Потом надела очки, которые только что сняла, и придвинула документ ближе к зелёной настольной лампе.

— Это предыдущая операция? — спросила она.

— Да. Вот, в сшиве.

Главный бухгалтер молчала долго. Водила глазами от одной бумаги к другой, шевелила губами, будто пересчитывала. Потом сняла телефонную трубку, набрала номер и сказала кому-то коротко, чужим, деревянным голосом:

— Зина, ты сегодня перечисления в налоговую проводила? Подойди-ка. Нет, сейчас.

Пока ждали, она снова взялась за документы. Попросила Елену принести сшивы ещё за три предыдущих квартала, найти аналогичные проводки уже по другим налогам. Они нашли ещё две похожих, оформленные так же неправильно. Главный бухгалтер сердито пыхтела, глядя на них, и не глядя на Елену, процедила: «Ну ладно, спасибо, можешь быть свободна».

* * *

Наутро её вызвали наверх.

Всю дорогу по лестнице она готовила оправдания. Внутренний голос, знакомый с пятого класса, уже вынес приговор: задержала закрытие дня, полезла не в своё дело, выставила Зину дурой перед всем отделом, теперь будут ругать. Она заранее чувствовала себя виноватой — так, как чувствовала всегда, когда её замечали.

В кабинете зампреда было накурено. За столом сидел сам Пётр Аркадьевич, грузный и усталый, в немного помятом после тяжелого дня костюме, а сбоку, у окна, стоял ещё один человек — поджарый, с узким улыбчивым лицом, в хорошо сидевшем на нём строгом костюме-двойке. Она уже встречала его иногда на лестнице, неторопливо идущего к кредитному департаменту. Здесь он просто стоял, отвернувшись от окна к ней, и в его взгляде вдруг на секунду мелькнул интерес.

— Это вы вчера сшивали? — спросил зампред.

— Я, — сказала Елена и приготовилась к худшему.

— Ошибку нашла она, — сказала Нина Сергеевна, стоявшая тут же. — Суммы сходятся, подписи все на месте. Тут надо было именно счёт перепроверить. При обычной проверке проскочило бы, но аудиторы бы раскопали.

Пётр Аркадьевич хмыкнул. Полистал бумаги.

— А чего вы на счёт посмотрели-то? — спросил он не то с интересом, не то с подвохом. — Вам за что деньги платят — за аккуратность и скорость. Сшила да пошла.

И вот тут Елена услышала, как внутри неё поднимается привычное: наверное, просто повезло. Эта фраза всегда стояла у неё наготове, чтобы не быть слишком заметной, чтобы никого не задеть.

Она открыла рот, чтобы это сказать, но остановила себя на полуслове.

— Я … эту проводку уже несколько раз видела, — сказала она вместо этого. — Сумма может быть любая, а счёт в операциях такого типа всегда один и тот же. А тут стоял другой. И он меняет весь смысл платежа. Я проверила по памятке, потом подняла прошлые периоды. Там были другие, те, что правильно использовать по плану счетов.

В кабинете стало тихо. Зампред откинулся на спинку, побарабанил пальцами по дорогому дубовому столу.

А человек у окна впервые улыбнулся.

Елена, раньше увидев его на лестнице, тогда заинтересовалась новым руководителем и узнала от коллег, что это Андрей Андреевич, начальник кредитного департамента. Его пригласил в банк лично председатель правления, его знали все начальники и уважали как-то по-особому. При нём разговаривали тихо, слушали внимательно. Она никогда с ним не говорила, просто отмечала краем глаза хорошо сидящий костюм и неспешную манеру, с какой он шел к своему департаменту: расправив плечи и высоко подняв голову.

Сейчас он смотрел на неё с внимательным интересом. Как будто видел не саму Елену, а её мысль.

— А если бы такая проводка попалась вам не в сшиве, — спросил он негромко, — а в общей банковской расшифровке движения по счетам, среди тысячи других строк, — заметили бы?

Елена подумала. Она не торопилась ответить то, что от неё хотят услышать.

— Одну — наверное, нет, — сказала она честно. — Но, если бы такие операции повторялись, изменились бы обороты по сравнению с прошлыми периодами. Вот это я бы увидела. И тогда стала бы искать, почему.

Андрей Андреевич улыбнулся и, повернувшись к Нине Сергеевне, сказал так, будто Елены в кабинете не было:

— На сшиве она у вас долго не просидит. — И, помолчав, добавил, уже словно про себя: — Она видит связи, это не все умеют.

Он сказал это без восторга, ровно, как отмечают факт. Но для Елены эта фраза оказалась важнее любой благодарности, важнее премии, которую ей потом действительно выписали. Кто-то впервые вслух назвал то, чего она сама в себе стеснялась, и назвал не пороком, за который надо просить прощения, а достоинством.

* * *

Ошибку Зины исправили до сдачи годовой отчётности. Банк ничего не потерял. Елену похвалили, поручили ей проанализировать статистику платежей по корсчету банка, потом стали звать на совещания начальников отделов с руководством, дали доступ к документам посложнее.

Но было и другое, чего в благодарности не значилось.

Зина перестала с ней здороваться. Кто-то в коридоре сказал негромко, но так, чтобы она услышала: «Нашлась самая умная». Девочки-бухгалтеры, и даже Оля, стали держаться с ней холоднее.

И Елена, только что уберёгшая банк от неприятной ошибки, поймала себя на том, что вместо гордости чувствует вину. Будто снова, как в пятом классе, выделилась.

Ей хотелось одновременно двух несовместимых вещей: чтобы её увидели — и чтобы на неё перестали смотреть.

* * *

В конце того дня, вернувшись к своему столу, она нашла на нём отпечатанный на машинке список. Майский корпоратив - выезд на теплоходе по Дону. Против её фамилии уже стояла галочка. Согласие, которого она не давала.

— Кто меня записал? — спросила она соседку.

Та кивнула в сторону кредитного отдела:

— Андрей Андреевич. Сказал, после вчерашнего тебя пора «выкопать» из бумаг и людям показать.

Елена хотела было сказать, что ей не с кем оставить Ваню, что она не любит шумных компаний и вообще не умеет танцевать.

Но в дверях операционного отдела она увидела Андрея Андреевича, внимательно наблюдавшего за ней.

— Вы ведь поедете? — спросил он.

— Поеду, — ответила Елена.

Андрей Андреевич улыбнулся.

Глава 9. Роза в зубах

Теплоход назывался «Дон» — без затей, по названию реки, у которой она родилась. В мае он пах свежей краской и чужими духами. Всё правление банка стояло на верхней палубе, у капитанского мостика, глядя сверху на веселящихся сотрудников, и держа бокалы, в которых плескалось что-то, похожее на шампанское.

Одежду для корпоратива Елена попросила у матери. Мать сама себя обшивала, следя за модой. У нее нашлась и для дочери широкая красная юбка-солнце, которая на ходу вспыхивала и опадала, как будто дышала, и тонкая белая блузка с большим вырезом лодочкой, открывавшим тонкие, еще девичьи ключицы и линию плеч. Елена давно не одевалась так красиво — некуда было. Ваню она оставила на попечение матери, уходя, поцеловала в макушку и весь путь до пристани думала, что зря согласилась, что не умеет отдыхать на людях, и, наверное, простоит весь вечер у борта, глядя на воду и лениво проплывающий мимо левый берег, с его пляжами и ресторанами, где веселится денежная публика.

Туда, к борту, где никого не было, она подошла сразу, заняв место и глядя на отходивший от корабля берег. Начальство держалось группой, у них свои разговоры, кто-то из коллег взял с собой жену и детей. Семейные тоже общались своим кругом, а холостая банковская молодежь уже танцевала под музыку из хрипящих динамиков. Елена узнавала многие лица из коридоров, но не знала, о чём с ними говорить вне работы.

Андрей Андреевич приехал один. Она отметила это сразу. О его личной жизни в банке говорили разное, но спрашивать она ни у кого не решалась.

* * *

Танцы завязались сами собой, после того, как с фуршетных столов уже было все сметено, и на столиках только и остались, что смятые салфетки и брошенные в опустевшие блюда из-под канапе одноразовые стаканчики. Кто-то громкий, из хозяйственного отдела, пошёл по кругу верхней палубы, вытягивая женщин из-за столов, и наткнулся на Елену, неловко замершую у борта, стараясь занять как можно меньше места.

— Нет-нет, — сказала она, попятившись от него. — Я не танцую.

— На корабле все танцуют! Это закон!

И он её вытянул на середину палубы, под смех и хлопки.

Она хотела было привычно съёжиться, стать маленькой, пересидеть. Но под ободрительные возгласы коллег, а главное, от взгляда Андрея Андреевича, устремленного на нее из-за соседнего столика, что-то в ней качнулось. Вдруг заиграла знакомая мелодия, из оперы «Кармен», непонятно как попавшая в подборку для дискотеки. Слова отозвались в душе: «Меня не любишь, но люблю я. Так берегись любви моей…» На столе, сервированном для членов правления, в вазе стояли алые розы с длинными зелеными черенками, специально выведенного сорта без шипов. Елена, не думая, потянулась за одной из них, чтобы вколоть в волосы, как Кармен, но роза не удержалась в прическе, и она, не желая её возвращать, сжала стебель зубами.

И пошла.

Она танцевала так, как не танцевала никогда: спиной, плечом, поворотом головы, красной юбкой, которая раскрывалась колоколом и вилась вокруг ног. Тело, которому годами говорили «не выделяйся», вдруг вспомнило, что умеет подчиняться мелодии, кружась в вихре танца Кармен. Ей хлопали. Кто-то одобрительно присвистнул. А она в кои-то веки не гасила себя, не извинялась за то, что её видно. Она впервые за много лет позволяла на себя смотреть и не чувствовала за это вины.

Андрей Андреевич смотрел через всю палубу. Не так, как смотрят начальники на подчинённых. Смотрел так, будто понимал: этот её танец – для него.

* * *

Она сама не заметила, как они оказались вдвоём у кормы, где было тише, и река уходила из-под винта широкой белёсой полосой.

Он подошел к ней сам, поговорить, и говорил не о ней, о себе. О том, что в его работе он ни от кого не слышит живой мысли: подчинённые кивают, начальство взвалило на него всю ответственность за свои же решения, а вот чтобы кто-то понял его, увидел за цифрами все риски, которые он на себя берет, — таких нет. Что он давно одинок внутри, и рядом нет человека, с которым можно разделить то, чем он живёт.

— А вы не такая, — сказал он. — Я говорю про риски, про ликвидность, а вы не киваете. Вы понимаете меня, ведь так?

Елена слушала и хотела верить каждому его слову. Это было то, чего ей не говорил никто и никогда: что она не «слишком умная», не «выскочка», а — та самая, кого не хватало. И что её ум - редкость.

Она хотела верить. И почти поверила.

Помолчав, он сказал уже о другом, будто вскользь:

— Мать любила Вертинского. У меня до сих пор её сборник остался. Иногда открываю.

— Зачем? — спросила Елена.

— Иногда там проще сказано.

Только одно она заметила, но не дала себе на этом задержаться. Когда он говорил, что рядом никого нет, его пальцы на поручне сжимались и разжимались, а слово «одинок» он произнёс удивительно ровно. Но Елена, не осмеливаясь взглянуть ему в лицо, смотрела на реку, а не на его руки.

* * *

Ближе к вечеру теплоход причалил к пустому берегу недалеко от Старочеркасска, встал на зелёную стоянку, как это называлось. Это был запланированный выход на песчаный берег, чтобы размяться, искупаться, посидеть на пляже. Люди высыпали на песок, дети побежали к воде, кто-то расстелил на траве плед и стал выкладывать припасы для пикника. Мимо Елены, к самой кромке воды, пробежал мальчишка лет шести, и женский голос сердито крикнул ему вслед: «Один в воду не лезь!» Мальчик махнул рукой, не оборачиваясь, и побежал дальше.

Елена и Андрей Андреевич пошли вдоль берега, подальше от шума отдыхающих коллег, туда, где ивы наклонялись к самой воде. Им просто хотелось побыть вдвоём, вне чужих глаз. Он рассказывал, она привычно слушала, впитывая в себя его голос, интонацию, запоминая шорох шагов по песку, и время сделалось тёплым и медленным, как речная вода на мелководье.

Они ушли дальше, чем собирались, и за разговором перестали слышать голоса с пляжа. Она была поглощена этим мужчиной, его голосом, минутой — и ей было хорошо.

Когда они вернулись, на берегу стояла особенная тишина — та, в которой взрослые двигаются суетливо и не смотрят друг другу в глаза. Кого-то из детей не досчитались. Взрослые бегали вдоль воды, звали, вглядываясь в волны реки. Теплоход задержали. Милиция приехала уже в сумерках.

В тот вечер ребёнка не нашли.

О том, что его обнаружили на следующий день, утонувшего, ниже по течению, Еленаузнала в понедельник, из разговоров в банке. Стояла у своего стола и слышала, как за спиной, вполголоса, называют имя, фамилию коллеги из отдела вкладов, рассказывают подробности, одновременно ужасаясь и радуясь, что это произошло не с их ребенком. Елена тогда вспомнила мальчика, пробежавшего мимо неё к воде, и их прогулку под ивами.

В тот вечер, уложив Ваню, она долго сидела у его кровати, глядя на его светлый затылок, слушая тихое дыхание, как было в его младенчестве, когда она проверяла, дышит ли он. Она с горечью вспомнила чужого мальчика, который на ее глазах побежал к воде и не вернулся. А её сын был с ней, здесь, ровно дышал в кровати и жил!

Она вспоминала этого мальчика, живого, с соломенными вихрами и карими глазами, как у Вани, но мысли, помимо ее воли, уже возвращались туда, под ивы: к голосу Андрея, к тёплой медленной минуте у воды. Она поймала себя на этом и испугалась тому, как быстро эта смерть её отпустила.

Никто в тот момент не заметил их отсутствие, трагедия затмила естественное любопытство коллег, а они никому не сказали о своей общей прогулке. Это стало первым, что было у них общего, — не близость, а молчание.

* * *

После теплохода Андрей стал чаще задерживаться у её стола. Иногда звонил вечером, когда Ваня уже спал. Несколько раз они встречались после работы, подолгу ходили по набережной и говорили о банке, о книгах, о том, как могли бы жить люди, если бы не боялись менять свою жизнь. Он не обещал прямо, но каждый разговор звучал для Елены как начало обещания.

Этот роман, начавшийся розой в зубах, продлился недолго и закончился после встречи в недорогой гостинице на окраине, с вытертым ковром, сероватым бельем на кровати и окном, выходящим на трансформаторную будку. Там случилась близость, которой Елена отдалась вся, потому что для неё это не могло быть просто так, для неё за телом всегда шло остальное: общее будущее, честность, право называть вещи своими именами.

После ласк, прячась под тонким одеялом, она осторожно, боясь спугнуть, заговорила о том, что будет дальше. Андрей Андреевич не ответил. Спустил ноги с кровати, надел рубашку, застегнул пуговицы на манжетах, глянул на дорогие часы. Он уже возвращался в свою привычную, без нее, жизнь, а она только что мысленно начала общую. Обмолвился только, что они с женой давно живут каждый своей жизнью, — будто этим всё и сказано, — и перевёл разговор на другое. О жене больше ни слова. Он, так легко говоривший про свою душевную пустоту на теплоходе, здесь, где нужно было отвечать за сказанное, вдруг неожиданно для Елены стал скуп и сух.

Елена не поняла тогда самого простого: то, что для неё было началом общей жизни, для него было лишь отдельной её частью, той, которую можно закрыть, застегнув манжету.

* * *

Она не отступила сразу, и в этом была вся она, привыкшая идти до конца.

У знакомой девочки из департамента персонала под пустячным предлогом Елена узнала его домашний адрес и написала письмо. В нём, без жалобы и мольбы, она сказала всё то, что не умела произнести вслух, написав тем самым почерком