После выбора. Роман в рассказах. Книга первая

И Елена сорвалась:

— Саша, Баренцевым морем ребёнка не накормишь.

Стало тихо.

Она услышала эту фразу как бы со стороны, и внутри у неё тут же, чужим эхом, отозвалось то, материнское: «Из стихов суп не сваришь». Она и узнала свой голос, и не узнала его. В ней только что будто заговорила ее мать.

Саша медленно поднял на неё глаза.

— Это твоя мать тебе сказала?

— Нет, — ответила Елена.

И, помолчав, добавила:

— Это я так думаю, Саша.

* * *

Через несколько месяцев жить стало еще сложнее. Кооператив, где Елена была тем самым бухгалтером, на которого можно положиться, медленно умирал: заказы на бельё исчезали, зарплату директор всё чаще задерживал, разводя руками, премий не стало. То, что ещё недавно выручало их и почти покрывало нехватку в Сашином заработке, кончилось. Теперь не хватало у обоих.

Съёмную комнату они нашли в Капотне, на другом конце Москвы, дешевле было только за городом. Собирали свою жизнь медленно. Красный блокнот Елена положила между бельём. Саша снял со стены карту Баренцева моря, и на обоях остался светлый прямоугольник, ровный, как окно в другую, прежнюю комнату, прежнюю жизнь. Он свернул её в трубку и убрал в тот самый коричневый картонный тубус, который когда-то скатился к ногам Елены по лестнице общежития. Иван перекладывал из чемодана в чемодан свою машинку, помогал, как мог.

Лифт медленно вёз их вниз с десятого этажа, мимо девятого, восьмого, седьмого, и это было похоже на спуск из их московской молодости, с той высоты, которая никогда им не принадлежала.

Из окна комнаты в Капотне, которую благосклонно уступил им за символическую плату один из бывших Сашиных товарищей по экспедициям, был виден нефтеперерабатывающий завод. В этой комнате они прожили до зимы. По ночам над заводом стоял ровный оранжевый факел, и Ваня, показывая на него пальцем, говорил: «Солнышко на палочке». Елена смотрела на этот огонь, на полбатона и картофель в холодильнике, на мужа, который читал сыну про морские течения при свете настольной лампы, и не знала ещё, что в один из зимних дней в эту комнату войдёт её бабушка по отцу — мать отца, который когда-то ушёл к молодой аспирантке, — Лидия Ивановна, оглядит холодильник, потом ребёнка и скажет одно слово.

— Выбирай.

Собаку эту Елена знала давно — с того самого лета, когда сдавала вступительные.

На «Площади Революции», под мраморными арками, стояла бронзовая пограничная овчарка — одна из четырёх, у ног пограничника. Утреннее метро дышало тёплой волной, запахом разогретого камня и чужих пальто, поезда выталкивали людей, и люди, не сбавляя шага, тянулись рукой к собачьему носу и на бегу его тёрли. Нос от тысяч ладоней, отполированный до зеркала, горел жёлтым. Всё остальное было тёмным, а нос — золотой.

Первый экзамен на экономический был по математике — самый страшный. Школу с математическим уклоном Елена закончила с золотой медалью, но математику не любила: теоремы заучивала наизусть, как стихи на чужом языке — знала, что за чем, но не понимала почему. И боялась, что спросят именно это: почему так. За две недели до экзамена она перестала спать, переписывала доказательства, пока они не начинали ей сниться.

— Ты что, без собаки пойдёшь? — новая подруга, соседка по общаге, куда поселили их, юных абитуриенток, схватила её за локоть у турникета.

Они побежали через переход и протёрли носы всем четырём собакам — на удачу, чтоб уж наверняка.

На экзамене попались два вопроса, которые она повторяла позавчера, — свежие, ещё тёплые в памяти. Пятёрка.

В те годы верить в приметы было легко. Она была молода, и мир ещё расплачивался по счетам, которые она ему выставляла.

* * *

Пилоростеноз она выучила за одну ночь. Сужен привратник желудка, пища не проходит: младенец ест и тут же отдаёт всё обратно, фонтаном, и тает на глазах, делается прозрачным и лёгким, как птенец, которого унесёт первым же ветром. Спасёт только операция.

В палате их было двое — две матери с двумя мальчиками, один и тот же диагноз. Накануне до ночи шептались о пелёнках, о сцеживании, о том, что всё ещё наладится. Сына соседки повезли первым. «Быстро, легко, не волнуйтесь», — сказали им обеим. Каталку выкатили в коридор; маленький свёрток смотрел на всех широко открытыми синими глазами; двери закрылись.

А через час по этажу прошла новость, тихая, как сквозняк, и такая же холодная. Мальчик не выдержал наркоза. Тот самый, синеглазый.

Ещё накануне они были одинаковы. Наутро одна ждала операции сына, а другой ждать было уже некого.

Ивана увезут завтра утром.

Весь тот день, оставив сына в реанимации, Елена металась между церковью и метро. То стояла в полутёмной церкви перед Богородицей, горячо шепча слова молитвы, то бежала под землю, к бронзовой собаке, гладила холодный нос. Потом возвращалась в церковь, падала на колени и целовала образ. Она делала всё, что можно было сделать руками, губами, ногами, потому что не делать было нельзя, а сделать по-настоящему было нечего. И где-то к вечеру поняла: ни собака, ни икона ей не отвечают. Она просила, и впервые ясно знала, что просит в пустоту.

Сына увезли на той же каталке, в те же двери.

Елена осталась в палате, сползла на пол под дверью операционной и сидела так, держась: за стену, за себя, за то, что ещё держало.

Ивана вернули. Слабеньким, но живым.

Потом ей скажут: повезло, и она будет кивать по привычке, чтобы не объяснять. Будет вслух благодарить Богородицу, и, тихо, про себя — золотой нос. Но сына спасли врачи: чужое умение и усталые глаза хирурга над столом. А она в ту ночь просто дожила до утра.

* * *

Дома, в комнате семейного общежития МГУ, которую им выделил комендант, Иван спал в кроватке с деревянными прутьями, и Саша по ночам вставал к нему, грел бутылочки, мыл их горячей водой, от которой шрам на его ладони наливался розовым. Они были бедны, молоды и почти счастливы — той несмелой радостью, какой радуются, когда только что не потеряли первенца.

Глава 6. Выбирай

Бабушка вошла без стука.

Дверь в их комнату открылась среди дня. На пороге стояла Лидия Ивановна: статная, с умеренным дорогим макияжем на выбеленном лице, в дорогой норковой шубе, какой в Капотне никто никогда не видел, с небольшим чемоданом в руке, будто ходила с ним всегда. Она обвела комнату медленным брезгливым взглядом: диван, к которому почти вплотную была придвинута кроватка Ивана, колготки на батарее, окно с факелом за стеклом, — и надолго замолчала. Держать паузу она умела, как актриса.

За стеной звякнуло стекло, кто-то пьяно захохотал; в дверь качнувшись заглянул хозяйский приятель, извинился, ушёл. Иван, бросив недостроенную башню из кубиков, съёжился под этим взглядом.

Лидия Ивановна перевела глаза на него.

— Ребёнок твой здесь живёт? — спросила она коротко, как ударила.

Елена не успела ответить.

— Собирай вещи, — сказала бабушка спокойно, и от этого спокойствия делалось страшнее, чем от крика.

— Куда?

— Домой, со мной поживете.

— А… — начала Елена.

Договорить «…как же Саша» ей бабушка не дала.

— Этого не возьму, — сказала Лидия Ивановна так легко, будто уже делала это однажды и знала все движения наизусть. — У меня есть всё. А у него — ничего. Не было и не будет.

Это был приговор.

— Тогда… — начала Елена.

— Тогда выбирай.

Елена обвела глазами комнату, будто искала, за что удержаться. Холодильник, где стояли полбатона и початая пачка масла. Тубус под диваном, где спала свёрнутая карта Баренцева моря, та, с которой всё когда-то началось. За окном ровно горел факел — Ванино «солнышко на палочке». Сын сидел на полу и, ничего не понимая, строил башню из кубиков.

Эти вещи, окружавшие ее в нехитрой нищей жизни, нищей, но своей, и держали, и отталкивали её.

— Он же вернётся вечером, нужно же ему объяснить— попробовала она отказаться от немедленного выбора — Даже записки не оставить?

— Оставь. На столе, чтобы сразу увидел. — И, помолчав: — Долгие проводы — лишние слёзы. Собирайся, Лена.

* * *

Елена села на кровать. За стеной снова налили, звякнули рюмки. На стене тикали чужие часы, отсчитывая минуты. Иван поставил последний кубик, башня задрожала, качнулась, но устояла.

Чем она наполняла чемодан, потом не могла вспомнить. Брала всё, что попадалось под руку, и слёзы застилали глаза. На дно легли детские ботинки, заяц с оторванным ухом, свидетельство о рождении сына, две фотографии новорождённого. Своего — почти ничего. Красный блокнот она сунула между бельём, не глядя. Свадебная карточка — она, грустная, в платье, взятом напрокат, рядом Саша — стояла на полке. Елена взяла её, повертела в руках и поставила обратно.

На листе бумаге, вырванном из красного блокнота, написала: «Мы у бабушки Лидии Ивановны. Вечером позвони.» И написала ее домашний номер, продиктованный Лидией Ивановной, цифра за цифрой. Эти цифры падали на лист бумаги медленно и округло, как слезы, которые катились по ее щекам. Одна слеза попала в цифру «семь», неловко написанную ее дрожащей рукой, и цифра поплыла, превращаясь в единицу.

— Мы гулять? — спросил Иван.

— Да, — сказала она, вытерев ладонью мокрые следы на щеках, и почти не соврала.

Один чемодан. Елена вышла вслед за бабушкой, уже уводившей Ваню и так не заметившей ее слез. За окном горел факел, которому не было дела до того, что они уходят.

* * *

Сначала был лифт, старый, с зеркалом и деревянными панелями. Он поднимался медленно, и в зеркале ехали трое: женщина в старом пальто с чемоданом, женщина в богатой шубе и мальчик трёх лет.

В квартире их встретили высокие потолки с лепниной и паркет, на который страшно было наступить в уличной обуви. В гостиной висел портрет: пожилой мужчина в очках с золотой оправой, умное лицо; на корешках книг за стеклом стояла его фамилия, очень известная в Союзе писателей. Лидия Ивановна была его вдовой; так её и звали — вдова, и в этом слове было больше веса, чем в имени. Здесь было чисто, тепло и сытно, пахло хорошим кофе.

Сначала Елене показалось — это спасение.

Но Ивану квартира понравилась меньше.

Пока взрослые разбирали чемодан, он вытащил со дна свою машинку: облезлую, с болтающимся задним колесом, и пустил её по длинному коридору. На гладком, натёртом до блеска паркете она разогналась так, как никогда не разгонялась на кривом полу в Капотне, стукнулась колесом о плинтус и перевернулась кверху дном.

— Ещё! — засмеялся Иван и побежал за ней, шлёпая по паркету босыми пятками.

Ночью на десятом этаже плохо закрывалось окно. Холодный ранневесенний ветер с Ленинских гор находил щель, раскачивал раму, тянул холодом по полу, и Иван просыпался и плакал. Елена одной рукой укачивала сына, а другой пыталась примотать открывавшуюся створку к раме куском проволоки. Шпингалет был сломан, и окно не закрывалось. Саша третью неделю был в море.

На стене висела его карта Баренцева моря, та самая, с которой когда-то всё началось. Тёплое течение заходило с запада и разворачивалось. Елена смотрела на неё почти с неприязнью: это море и отнимало у неё мужа.

Утром она позвонила Игорю. Они с Галей после свадьбы жили пока в Черемушках в просторной квартире Галиных родителей, которые в качестве подарка оплатили первый взнос за квартиру в строящемся кооперативном доме. Игорь радовался: после института можно будет остаться в Москве, попробовать закрепиться на кафедре. Он говорил об этом спокойно, как о естественном продолжении учёбы.

Галя хотела другого. Ей казалось, что с его образованием и языками сидеть при кафедре за небольшую зарплату — просто глупость. Отец уже обещал познакомить его с нужными людьми.

Однажды при Елене она сказала, вроде бы между прочим:

— Иногда мне кажется, что Москва тебе нужна больше, чем жизнь со мной.

Игорь поднял на неё глаза.

Галя сразу засмеялась:

— Ладно. Ерунду сказала.

И потянулась поправить ему воротник.

После родов Елена с друзьями виделась редко: все время поглощал маленький человечек в кроватке да дипломная работа по оценке кредитоспособности заёмщиков.

Игорь пришёл в тот же день.

Быстро, не разуваясь, прошел в комнату, снял шпингалет, поставил новый. После свадьбы они впервые остались вдвоём. И впервые Елена сама позвала его. Оба старательно вели себя так, будто майского леса никогда с ними не случалось.

— Саша надолго? — спросил Игорь, не отрываясь от окна и орудуя отвёрткой.

— Ещё две недели. Если погода не задержит.

— А вы с Ваней?

— Что мы? Нормально, — поторопилась она ответить, вложив в голос всю свою уверенность и даже намек на счастье.

Он усмехнулся, закручивая последний винт:

— Ты всё ещё отвечаешь «нормально» раньше, чем спросят, как тебе.

Больше он ничего не сказал. Проверил шпингалет, он держал, собрал инструмент и ушёл, оставив на полу едва заметные следы пыли от ботинок. А Елена ещё долго стояла у окна, глядя вниз, на Ленинские горы, где дымила вечерняя Москва.

* * *

Саша вернулся из морской экспедиции загорелый, пропахший табаком, солёной робой и смазкой корабля. Привёз Ивану деревянный кораблик, Елене — банку печени трески из мурманского пайка. Он был счастлив: рассказывал про шторм, когда заливало палубу, а он работал, цепляясь за снасти, про то, как брали пробы воды, как измеряли температуру течения на разных глубинах. Иван уже начал понемногу подниматься с пола и ходить. Он не сразу узнал отца, отполз, спрятался за материнскую юбку, и Елена видела, как Саша напрягся от этого, как от удара.

Ночью, когда сын уснул, и они, лежали обнявшись в одной постели, она спросила:

— Когда следующая экспедиция?

— В июне, наверное.

— Но…ты же только приехал.

— Лен, это работа.

— У тебя там всё время работа. А здесь тогда что?

Он обиженно замолчал, искренне не поняв обвинения, отвернулся к стене. Он ведь работал для них, для семьи, а не гулял. Именно поэтому Елене стало нечего ответить: он был прав — и всё равно неправ. Она смотрела на него в темноте и узнавала то, что когда-то видела в отце: человек умеет отдаться делу целиком и не заметить, что рядом кто-то, кому очень нужно его тепло, давно остался один.

* * *

Ивану шёл третий год, когда Елена вышла на работу — бухгалтером в кооператив, один из тех, что выпускали небольшими партиями женское белье, трусы-«недельку», каких в те годы становилось всё больше. Ее там встретили комнатка при каком-то НИИ с двумя столами, калькулятор с бумажной лентой, копирка, кассовая книга. Директор, быстрый человек в спортивном костюме под пиджаком, любил повторять:

— Главное, чтобы по бумагам всё было чисто. Остальное решим.

Эта фраза Елену настораживала. Она сверяла цифры внимательнее, чем от неё требовали, быстро поняла всю нехитрую систему движения денег и то, что директор предпочитал не обсуждать вслух. Там она стала тем бухгалтером, на которого можно положиться.

В качестве неожиданной премии Елена получила от директора в конверте сумму, почти равную Сашиному окладу на кафедре. С ней пошла на рынок и купила Ивану ботинки на вырост и кусок хорошего мяса.

Вечером Саша увидел свёрток на кухонном столе.

— Мясо?

— Угу.

— Сколько заплатила?

Елена назвала цену.

Он машинально полез в карман потертого пиджака, достал бумажник, пересчитал деньги — несколько купюр, мелочь.

— Ты же вроде до зарплаты ещё…?

— Я премию получила.

Он всё ещё держал бумажник раскрытым. Потом посмотрел на мясо, на новые Ванины ботинки у двери и медленно убрал деньги обратно.

— Понятно.

— Я почти как твой оклад получила, представляешь?

Она сказала это радостно, думая, что он тоже обрадуется.

Саша провёл большим пальцем по краю бумажника, закрыл его и сунул в карман.

— Очень рад за тебя, — сказал он.

Елена посмотрела на него.

— Ты чего?

— Ничего.

Он взял с доски нож и начал срезать с мяса плёнку. Елена уже протянула было руку за ножом, но остановилась.

* * *

Перестройка вошла в их комнату через холодильник. По телевизору говорили о переменах, ускорении и гласности, а в магазинах по привычным ценникам нечего было купить. На рынке все было, но втрое дороже. Елена стояла в очередях после работы, пытаясь отоварить «паек» университетского работника: несколько килограммов гречки, рыбные консервы, сахар и муку, а Саша задерживался на кафедре допоздна. В их маленьком холодильнике из еды и было, что банка варенья, яйца, молоко для Ивана и половина пачки масла.

Когда Саша получил командировочные, он предложил отложить немного на летний отпуск к морю, всем вместе, когда вернется из экспедиции.

— На что откладывать, Саш? — вырвалось у Елены. — Деньги есть, а купить нечего. На рынке всё втрое дороже.

Он обиделся. Она тут же смягчилась, обняла его, сказала, что устала, что не то имела в виду, снова погасив в себе тот всплеск недовольства и Сашей, и его безденежной работой, что медленно росло в ее душе.

* * *

На Новый год к ним в гости пришли старые друзья. Они уже перебрались в свою кооперативную квартиру в тех же Черёмушках, ту самую, первый взнос за которую сделали родители Гали. Галя достала к столу копчёной колбасы — сервелата, была модно одета и явно напряжена. Нарезая сервелат слишком тонкими аккуратными ломтиками, она отвечала невпопад и всё чаще посматривала на Игоря. Расслабившись после второго бокала шампанского, она вдруг сказала, глядя на Игоря:

— У тебя была такая специальность, такие возможности, а ты отказался от места, которое тебе мой отец предложил...... Я думала, ты человеком в Москве станешь…

— Галь… — начал Игорь.

— Что «Галь»? Я тебе двери открыла. Провинциальной лимите такие двери сами собой не открываются.

За столом стало тихо. Галя осеклась, торопливо поднялась и ушла на кухню резать торт, и оттуда донеслось, как слишком громко звякнул о тарелку нож.

Елена посмотрела на Игоря и вдруг узнала выражение его лица. Так она сама молчала перед строгой матерью, перед Диной Петровной, перед всеми, кто был вправе. Игорь перевёл разговор, пошутил, разлил ещё по бокалам, и беседа потекла дальше, как будто не было этой короткой реплики.

Позже, когда гости собрались уходить, они решили их проводить немного, до автобусной остановки. Саша с Галей уже вышли из тесной прихожей, освобождая им место, чтобы одеться. Игорь, застегивая вдруг заевшую молнию на потрепанных ботинках, вдруг сказал, не глядя на Елену:

— Галя в одном права. Я не умею крутиться.

— А обязательно? — спросила Елена, внимательно взглянув на него.

— Похоже, теперь стало обязательно.

Он поднял на нее глаза, поймав ее вопросительный взгляд. И первым отвёл глаза.

* * *

Наступила весна, а с ней и новые перемены. Саша пришёл днём непривычно рано и сел за стол, уронив голову на скрещенные руки. Он был раздавлен: при реорганизации кафедры его ставку ассистента сокращали. Экспедиционное финансирование, которое им очень помогало, урезали ещё раньше, в этом году выходов в море больше не предвиделось. А место в семейном общежитии держалось на его работе в университете, значит, скоро придётся освобождать и эту комнату.

Почувствовав холодок под рёбрами, Елена собралась с силами и сказала ободряюще:

— Ничего. Найдём тебе что-нибудь.

— Что?

— Не знаю. Нужно поискать. Все что-нибудь находят.

Он искал по знакомым. Вакансий, где платили бы за то, чему он учился пять лет, не было. Предлагали временное, случайное, почти без денег. Он не хотел становиться человеком на подхвате.

— Я океанолог, Лен. Я пять лет на это учился.

— А я филологом хотела быть, — вдруг сказала Елена.

Он удивлённо посмотрел на неё:

— Что?

— Да ничего, — отмахнулась она.

И снова проглотила главное.

* * *

Вечером они сидели над тетрадкой, куда Елена записывала расходы. Ивану недавно исполнилось три года, нужен был садик, а к зиме — шубка, он часто простужался, болел, и Елена привыкла закутывать его потеплее, выходя на пронизывающий ее до костей зимний ветер. В общежитии оставаться было уже нельзя. Саша опять рассказывал про какую-то открывшуюся на кафедре временную возможность — интересную, но почти без оплаты. На жизнь пока, хоть и с трудом, хватало: её премия почти компенсировала то, чего недоставало в Сашином заработке. Но дело было не только в деньгах. Елена всё чаще ловила себя на том, что перестала верить, что Саша когда-нибудь захочет изменить их жизнь.

И Елена сорвалась:

— Саша, Баренцевым морем ребёнка не накормишь.

Стало тихо.

Она услышала эту фразу как бы со стороны, и внутри у неё тут же, чужим эхом, отозвалось то, материнское: «Из стихов суп не сваришь». Она и узнала свой голос, и не узнала его. В ней только что будто заговорила ее мать.

Саша медленно поднял на неё глаза.

— Это твоя мать тебе сказала?

— Нет, — ответила Елена.

И, помолчав, добавила:

— Это я так думаю, Саша.

* * *

Через несколько месяцев жить стало еще сложнее. Кооператив, где Елена была тем самым бухгалтером, на которого можно положиться, медленно умирал: заказы на бельё исчезали, зарплату директор всё чаще задерживал, разводя руками, премий не стало. То, что ещё недавно выручало их и почти покрывало нехватку в Сашином заработке, кончилось. Теперь не хватало у обоих.

Съёмную комнату они нашли в Капотне, на другом конце Москвы, дешевле было только за городом. Собирали свою жизнь медленно. Красный блокнот Елена положила между бельём. Саша снял со стены карту Баренцева моря, и на обоях остался светлый прямоугольник, ровный, как окно в другую, прежнюю комнату, прежнюю жизнь. Он свернул её в трубку и убрал в тот самый коричневый картонный тубус, который когда-то скатился к ногам Елены по лестнице общежития. Иван перекладывал из чемодана в чемодан свою машинку, помогал, как мог.

Лифт медленно вёз их вниз с десятого этажа, мимо девятого, восьмого, седьмого, и это было похоже на спуск из их московской молодости, с той высоты, которая никогда им не принадлежала.

Из окна комнаты в Капотне, которую благосклонно уступил им за символическую плату один из бывших Сашиных товарищей по экспедициям, был виден нефтеперерабатывающий завод. В этой комнате они прожили до зимы. По ночам над заводом стоял ровный оранжевый факел, и Ваня, показывая на него пальцем, говорил: «Солнышко на палочке». Елена смотрела на этот огонь, на полбатона и картофель в холодильнике, на мужа, который читал сыну про морские течения при свете настольной лампы, и не знала ещё, что в один из зимних дней в эту комнату войдёт её бабушка по отцу Лидия Ивановна, оглядит холодильник, потом ребёнка и скажет одно слово.

— Выбирай.

Глава 7. Возвращайся

— Лена, завтра сними в кабинете занавески. Валентина Павловна в четверг не придёт.

— Хорошо.

Елена дописала в столбик под «молоко, хлеб, Ване сандалии»: занавески. Рука сама вывела слово — ровным круглым почерком, тем самым, каким она когда-то переписывала в красный блокнот чужие стихи. Она посмотрела на список — молоко, хлеб, сандалии, занавески, аптека, забрать из починки бабушкины часы — и не сразу нашла в нём себя. Себя в нём и не было.

Через год всё будет так же, подумала она. Только Иван станет выше, и вместо сандалий в столбике появятся ботинки.

Уже несколько дней она носила в себе один разговор. Гена, одноклассник, живущий в Ростове, позвонил ей на прошлой неделе. Гена закончил ростовский мехмат и неожиданно выбился в замы председателя небольшого регионального банка, курировал вычислительную систему. Столкнулись они случайно в московском метро: она спешила на работу, он — на конференцию по банковским вычислительным системам, обменялись телефонами.

А через неделю в кабинете писателя, куда она лишний раз опасалась заходить, боясь недовольства бабушки, прозвучал звонок.

— Тебя, — недовольно крикнула бабушка. — Долго не занимай, я звонка жду.

Елена взяла трубку.

Это был Гена. Разговор был недолгим, он явно спешил, сказал главное: «Тебе с твоим экономическим у нас самое место, чего ты киснешь. И платить будем побольше, не пропадёшь».

А она ответила «подумаю». И думала, стоя по ночам у окна, глядя на тихий двор в центре Москвы.

Оставаться на своём месте, куда её когда-то по одному звонку устроила Лидия Ивановна в плановый отдел небольшого предприятия, она не хотела. Это предприятие в новые времена еле держалось на плаву. Скучная работа без роста, без перспектив, а там все-таки растущий банк

Она сказала о своем решении после завтрака в субботу, стоя у мойки и опустив руки в тёплую мыльную воду, где была замочена грязная посуда. Лидия Ивановна пила зеленый чай из тонкой полупрозрачной чашки китайского фарфора, звучно отхлебывая из ней небольшими глотками.

— Мы поедем в Ростов, к матери, - тихо промолвила Елена, не отрываясь от посуды.