После выбора. Роман в рассказах

Они одновременно потянулись за одной длинной сухой веткой. Их руки встретились, его рука накрыла её пальцы, обхватившие ветку. Накрыла и держала их, будто согревая...

Игорь поднял глаза, тихо произнёс её имя и притянул к себе. Она мягко подалась к нему, запрокинув голову, и закрыла глаза в ожидании его губ.

Но объятие вышло без поцелуя и оказалось от этого только сильнее. Она запомнила его ладонь между лопаток, запах хвои и мокрой земли, тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки и ощущение, что её не пытаются удержать или присвоить, что она стоит на собственных ногах и всё равно может на мгновение перестать себя защищать.

— Я всё время старался этого не делать, — сказал он ей в самое ухо.

— Тогда не надо, — ответила она, продолжая прижиматься к нему.

— Саша ждёт, — сказал он ещё через несколько секунд.

— Знаю, — ответила она.

Они простояли так ещё немного, прежде чем разжали руки и молча подобрали сухой хворост, будто он всё это время и был единственной целью их прогулки.

* * *

Когда они вернулись к потухшему костру, то сразу поняли: что-то случилось.

Галя стояла на коленях перед Сашей. На земле — полуоткрытая банка кильки, нож с деревянной ручкой и мокрая от крови салфетка, уже насквозь пропитавшаяся. Такое же красно-бурое пятно темнело и на клетчатом пледе-подстилке.

При попытке вскрыть банку нож соскользнул и глубоко рассёк Саше ладонь между большим и указательным пальцами.

Тепло, которое ещё несколько минут назад оставалось между лопатками Елены от ладони Игоря, мгновенно исчезло. Перед ней была кровь.

— Руку выше, — сказала Елена. — Саша, смотри на меня.

Игорь быстро скинул куртку, рубашку, снял с себя белую майку, и резким движением разорвал её по швам пополам. Разделив ткань майки на полосы, удобные для перевязки, он сложил их и туго прижал к ране, бинтуя раненую руку. Елена держала повреждённую руку поднятой, как учили в школе на уроках гражданской обороны, стараясь не смотреть слишком долго на то, как сквозь ткань повязки всё равно проступает тёмное. Галя судорожно собирала разбросанные вещи в сумку.

Саша, бледнея, пытался пошутить:

— До свадьбы заживёт!

— Молчи, — велела ему Елена, и он послушно замолчал, опустив голову.

— Хоть консервы не выбрасывайте, — сказал он ещё, и от этой его заботы о брошенной банке кильки в томате ей стало так жаль его, что внутри что-то окончательно решилось. Что — она сама ещё не понимала.

До больницы добрались на попутном грузовике. Водитель, войдя в положение, сменил маршрут и довёз прямо до больницы скорой помощи. В приёмном покое пахло антисептиком и мокрой клеёнкой. Пожилой врач, выслушав их рассказ, укоризненно покачал головой: «Эх, молодость, молодость…», сделал противостолбнячный укол и, посмотрев рентген, сказал, что кость не задета, но, похоже, разрезано сухожилие и потребуется операция. Сашу оставили в больнице.

— Вы же будете приходить? — спросил он ещё в приёмном покое, глядя на обоих сразу — на Игоря и на Елену.

— Конечно, — ответили они одновременно.

* * *

Позже, на ступенях больницы, пока Галя отходила звонить родителям, Игорь сказал коротко:

— Он мне сказал про себя и тебя. Еще неделю назад, до поездки. — Сказал, что у него к тебе все серьезно.

— А в лесу?.. — спросила она.

— В лесу я об этом вспомнил.

— Мы ничего им не скажем, — сказала она наконец, после паузы.

— Потому что он ранен?

— Не только.

— Из-за Гали?

— И из-за неё.

— А из-за меня? — вдруг спросила Елена.

Он взглянул в ее глаза, где застыл этот вопрос, но ответил не сразу:

— Саша сейчас не должен потерять ещё и нас.

И отвёл взгляд.

* * *

Следующую неделю Елена ездила к Саше в больницу. Возила еду, ведь на больничном питании здоровый мужчина долго не протянет. Потом, когда Сашу выписали домой, она переписывала для него конспекты лекций его однокурсников, помогала застёгивать рубашку, жарила ему картошку на общей кухне. Игорь тоже помогал: договорился с преподавателями об отсрочке зачётов Саши, доставал конспекты, шутил, но ни разу больше не остался с Еленой наедине. Галя заботилась о Саше наравне со всеми, но по-прежнему строила с Игорем совместные планы на лето и, кажется, ни о чём не догадывалась…

Саша поправлялся. Через несколько недель он уже мог держать в руке ложку, потом — карандаш, потом осторожно, морщась, сжимал кулак, разрабатывая кисть. Однажды, когда они, встретившись после лекций, возвращались вдвоём по зеленой аллее мимо Ботанического сада МГУ, он вдруг остановился, и неловко, глядя куда-то в сторону, сказал:

— Лен, давай на последнем курсе поженимся.

Елена не ответила сразу. Смотрела на его руку, на затягивающийся розовый шрам между большим и указательным пальцами.

С Сашей ей было спокойно. Он никогда не заставлял угадывать, что чувствует, не исчезал, не выбирал между ней и кем-то ещё. Он любил её открыто и просто. За эти недели она привыкла знать, когда ему пора менять повязку, как ему удобнее застёгивать рубашку, сколько сахара он кладёт в чай. Ей казалось странным сомневаться в чувстве, если жизнь уже так естественно устроилась вокруг другого человека. Наверное, любовь и была именно этим.

Лес всплыл на секунду — мокрая хвоя, тёплая ладонь между лопаток, и она сама отодвинула это живое воспоминание. То было невозможно.

— Пока не знаю, подумаю, — сказала она.

К этому разговору он потом возвращался не раз, а она так же откладывала окончательный ответ. Но постепенно будущее с Сашей перестало казаться одним из возможных и стало просто будущим.

Весной 1984-го они расписались. Когда Саша ставил подпись, шрам натянулся между большим и указательным пальцами. Елена смотрела на его руку и чувствовала спокойствие. Всё было правильно: они были вместе уже столько времени, знали друг друга, помогали друг другу. Ей тогда казалось: другого доказательства любви и не нужно. К тому же возвращаться домой, в Ростов, в тесную квартирку к матери с братом ей совсем не хотелось. Там ее не ждали. Да и она помнила, как после рождения брата Кирилла на нее, еще школьницу, легла значительная часть домашних обязанностей, и не хотела опять оказаться послушной дочерью и сестрой, стирающей брату носки и убирающей разбросанные им по всему дому грязные майки.

Тогда, в ЗАГСе она сказала «да» не только Саше, а своей новой, самостоятельной жизни, которую она выбрала, как ей казалось, сама.

К рождению Ивана Елена уже почти не вспоминала лес и ветку, за которую они с Игорем взялись одновременно. Зато шрам на Сашиной ладони видела каждый день, и он был ей напоминанием об этом ее личном выборе.

Он белел, когда Саша тащил домой тяжелые сумки с провизией, и краснел от слишком горячей воды, которой Саша мыл посуду на их общей кухне семейного общежития, куда их поселили как молодоженов.

Так началась их семейная жизнь, а через несколько месяцев она поняла, что беременна.

Глава 4. Место

Последний экзамен пятого курса она сдавала в конце девятого месяца беременности. Живот уже не помещался между стулом и столом аудитории, где столы были налеплены тесными рядами. Она отвечала стоя, придерживая его снизу, чтобы тяжестью не так тянуло вниз, а немолодой добрый преподаватель в круглых очках, сидевших на крупном мясистом носе, только кивал и не перебивал, будто боялся, что она родит прямо здесь, над билетом по финансовому анализу заемщика.

Поставил «отлично». Зимняя сессия кончилась, а с ней и вся учёба; оставался диплом, но диплом был весной, а до весны было ещё далеко.

В общежитие на Ленинских горах она поднималась на лифте. По лестнице ходить ей было уже тяжело. Их комната в семейном общежитии смотрела окнами на Ленинские горы из зоны «Б», на десятом этаже Главного здания МГУ. Это была узкая комната — пенал с запахом старой мебели из карельской березы, поставленной сюда еще в сталинские времена: секретер с откидной крышкой, превращавший его в место для занятий, два стула и неширокая кровать, на которой с трудом помещались они вдвоем. Еще была «гостевая» раскладушка, позаимствованная у приятелей по этажу и детская коляска, купленная у таких же как они студентов на барахолке по случаю. Морские карты Баренцева моря были развешаны по стенам, там, где обычные студенты вешали вырезанные из журналов фотографии любимых актеров.

Немолодая врач-гинеколог в женской консультации, прослушивая стетоскопом живот Елены, сказала: «Активный ребенок, толкается резво. Готовьтесь, мамочка, к родам!». Елена вышла на мороз, дошла до почты с междугородними телефонами-автоматами, глотавшими по 15 копеек за каждую минуту разговора, и позвонила матери. Так почему-то вышло само: первой сказать о близких родах нужно было ей, родившей ее саму.

— Мама, врач говорит, скоро. Что мне делать?

В трубке помолчали. Потом мать сказала коротко, как всегда, когда речь шла о деле:

— Не волнуйся. Жди. Я к вам выезжаю.

И Елене сразу стало спокойнее от этих уверенных слов. Не «не бойся», не «всё будет хорошо», а «я выезжаю». Мать не умела говорить нужных слов, зато умела приезжать вовремя.

* * *

В тот же вечер она рассказала мужу: роды скоро, приедет мать, поможет на первых порах, научит, как обращаться с малышом. Саша замялся: «А как мы тут поместимся вчетвером?». Елена не нашлась, что ответить, об этом она просто не подумала.

Но выход нашёлся неожиданно, благодаря друзьям. Игорь с Галей решили пожениться и на неделю после Нового года собирались в Калининград, к Галиной родне: познакомиться, объявить о помолвке. С собой они позвали и Сашу — близкого друга и будущего свидетеля на их свадьбе.

Саша не сразу решился сказать жене об этом приглашении.

Океанолог, он мечтал побывать на Балтике, а случай за эти годы так и не представился. Он долго мялся, поглядывая то на живот жены, то на карту течений, и наконец осмелился сказать ей об этой поездке.

— Езжай, — сказала Елена.

— Правда, езжай. Меня мама из роддома заберет, она завтра приедет. Мы как-нибудь справимся вдвоем. Куда мы втроём в этой комнате: ты, я и мама? Только мешаться будешь.

Он посмотрел на неё, потом на синюю коляску в углу, уже готовую к приему нового жильца.

— Тебе твоя мама тут нужнее, чем я, — сказал он наконец, будто уговаривая себя. — Когда я вернусь, сын уже родится. Точно?

— Точно, — сказала она. — Врач сказала послезавтра ложиться. Срок уже вышел, если сама не рожу, будут решать, что делать дальше.

Она верила, что все пройдет нормально просто, безо всякого предчувствия.

Саша уехал утром на следующий день. Уходя, поцеловал её в висок, погладил живот теплой ладонью с белевшим на ней шрамом, и уже с порога ещё раз спросил, обернувшись: «точно?» — и она махнула рукой: езжай.

Место в комнате освободилось. В тот же день его заняла мать.

* * *

Мать приехала поездом, с одной сумкой, и, ещё не сняв пальто, оглядела комнату быстро, оценивающе, без умиления. Через час у неё уже был собран отдельный пакет для роддома. Елена и не знала, что нужно столько всего, хоть и готовилась, покупала пеленки и соски, чепчики и распашонки для малыша. Но мать знала всё: что взять, куда звонить, что спросить, где находятся ближайшие роддома и какой из них лучше.

— Ляг, — сказала она Елене. — Береги силы. Завтра пойдем в роддом.

С утра мать без суеты вызвала такси ко входу в Главное здание МГУ, спустилась с ней на десять этажей вниз, поддерживая под локоть, усадила, села рядом. Всю дорогу держала, легко сжимая, её руку своей сухой, крепкой, всё умеющей рукой.

Иван родился через сутки. Роды она не запомнила, все прошло как в тумане, нахлынувшим от сильной боли, разрывающей тело. Его, новорожденного сразу положили ей на живот, и она внезапно ощутила его тельце частью своего, истерзанного болью тела. И одновременно он стал и ее частью и ее избавлением от этой уже утихающей боли.

Ее мать увидела внука первой через стекло перехода от родильной комнаты: покрасневшего от натужного крика мальчика с синими глазами и легким пушком на младенческой головке. Мать и бабушка были первыми близкими, которые встретили его в этом страшном, огромном и непонятном мире. Отец в этот час был на Балтике, смотрел на серое зимнее море, которое так любил, и ещё не знал, что стал отцом; телеграмму он получит только через день.

* * *

Домой её выписали через несколько дней. Она вышла на морозный январский воздух в старом коричневом пальто с узким кроличьим воротником, прижимая к себе голубой конверт. Мальчик тихо спал на ее руках. Мать потянулась к ребёнку, осторожно взяла его на руки и заглянула в ещё сморщенное личико.

— На отца похож, — обронила мать вдруг. — Не в нашу породу.

Они вместе поднялись на десятый этаж. Мать несла голубой свёрток с малышом, а Елена тянула тяжёлую сумку с вещами, которые мать собрала ей в роддом, чувствуя непривычную пустоту в теле и почти невесомую лёгкость. Всё уже произошло. Она теперь тоже мать.

Их комната теперь стала другой — комнатой, где жил её ребёнок.

Ночью, после кормления, когда сын затих у нее на груди, перестав чмокать и искать сосок, Елена сидела и смотрела на него, освещаемого в неярким ночным уличным светом. Крошечные ногти, каждый меньше спичечной головки, мягкое, чуть подрагивающее место над виском. Она вспоминала, как его рот только что искал грудь, как он пах — молоком и ещё чем-то совсем незнакомым, чему она не знала названия.

Он просто был, и был весь ее.

Днём мать, держа его на руках, вдруг заговорила с ним, и Елена не узнала ее голос. Вместо обычного, строгого, он стал тихим, воркующим, какого Елена за ней не помнила. Елена смотрела и думала: вот, значит, как. Наверное, и со мной она когда-то была такой, любящей и нежной, а не строгой и требовательной, какой я ее всегда знала. Но она приехала, помогла, подставила плечо, когда мне оно стало нужным. Не муж Саша, а она.

Это и была ее любовь.

* * *

Саша вернулся через несколько дней после ее выписки из роддома. Вошёл, еще пахнувший балтийским ветром и морской солью, и почувствовал: он — чужой в этой комнате, где за неделю переменилось всё. Постоял на пороге, не зная, куда положить свой рюкзак среди разложенных повсюду детских вещей и влажных пеленок.

Коляска стояла в углу, и из нее доносился негромкий, но уже требовательный плач малыша.

Саша подошёл к ней, долго смотрел на своего ребенка, не решаясь взять на руки это хрупкое живое тельце.

— Возьми его на руки, — сказала Елена.

— А как?

Она осторожно взяла сына сама и показала, как: одну ладонь под голову, другую под спину. Он взял осторожно, будто нёс что-то очень хрупкое, и застыл, боясь дышать. Иван, гулявший в коляске в детской распашонке, зачмокал, зевнул и вдруг ухватился крохотными пальцами за его большой палец, у основания которого белел шрам, оставшийся с того леса, с той весны, с той крови, из-за которой она когда-то решилась выбрать эту руку.

Теперь за эту же руку держался их новорожденный сын.

Саша поднял на Елену глаза, но ничего не смог сказать. И хорошо, что не смог: любые слова были бы меньше того чувства, что отразилось на его лице.

* * *

Так и прошли первые дни — тесные, недосыпающие, но счастливые. Мать уехала почти сразу после возвращения Саши, оставив полный холодильник и список указаний по уходу: как купать, как пеленать, сколько кормить и гулять. На прощание сунула Елене свёрнутую трёшку на пеленки и не позволила отказаться.

Той же ночью, уже без матери, раньше помогавшей укачивать беспокойного малыша, Иван снова проснулся и заплакал. Елена приподнялась, но Саша встал к нему первым.

— Лежи, — сказал он в темноте. — Я принесу.

И вернулся с ребёнком, неловко, но крепко прижимая его к груди повреждённой рукой. Отдал ей не сразу, положил рядом с ней, тихо бормоча ему что-то про море, кажется, про течения, про то, чего младенец ещё не мог понять.

Елена, повернувшись, смотрела на них двоих, устроившихся в тесной кровати рядом с ней, и понимала, что в этой тесной комнате на десятом этаже наконец всё встало на свои места.

Но счастье было недолгим. На третьей неделе Иван заболел. Грудное молоко фонтаном выходило из него сразу после кормления. И вскоре она узнала это странное страшное слово: «пилоростеноз».

Глава 5. Глаза собаки. Первый круг

Собаку эту Елена знала давно — с того самого лета, когда сдавала вступительные.

На «Площади Революции», под мраморными арками, стояла бронзовая пограничная овчарка — одна из четырёх, у ног пограничника. Утреннее метро дышало тёплой волной, запахом разогретого камня и чужих пальто, поезда выталкивали людей, и люди, не сбавляя шага, тянулись рукой к собачьему носу и на бегу его тёрли. Нос от тысяч ладоней, отполированный до зеркала, горел жёлтым. Всё остальное было тёмным, а нос — золотой.

Первый экзамен на экономический был по математике — самый страшный. Школу с математическим уклоном Елена закончила с золотой медалью, но математику не любила: теоремы заучивала наизусть, как стихи на чужом языке — знала, что за чем, но не понимала почему. И боялась, что спросят именно это: почему так. За две недели до экзамена она перестала спать, переписывала доказательства, пока они не начинали ей сниться.

— Ты что, без собаки пойдёшь? — новая подруга, соседка по общаге, куда поселили их, юных абитуриенток, схватила её за локоть у турникета.

Они побежали через переход и протёрли носы всем четырём собакам — на удачу, чтоб уж наверняка.

На экзамене попались два вопроса, которые она повторяла позавчера, — свежие, ещё тёплые в памяти. Пятёрка.

В те годы верить в приметы было легко. Она была молода, и мир ещё расплачивался по счетам, которые она ему выставляла.

* * *

Пилоростеноз она выучила за одну ночь. Сужен привратник желудка, пища не проходит: младенец ест и тут же отдаёт всё обратно, фонтаном, и тает на глазах, делается прозрачным и лёгким, как птенец, которого унесёт первым же ветром. Спасёт только операция.

В палате их было двое — две матери с двумя мальчиками, один и тот же диагноз. Накануне до ночи шептались о пелёнках, о сцеживании, о том, что всё ещё наладится. Сына соседки повезли первым. «Быстро, легко, не волнуйтесь», — сказали им обеим. Каталку выкатили в коридор; маленький свёрток смотрел на всех широко открытыми синими глазами; двери закрылись.

А через час по этажу прошла новость, тихая, как сквозняк, и такая же холодная. Мальчик не выдержал наркоза. Тот самый, синеглазый.

Ещё накануне они были одинаковы. Наутро одна ждала операции сына, а другой ждать было уже некого.

Ивана увезут завтра утром.

Весь тот день, оставив сына в реанимации, Елена металась между церковью и метро. То стояла в полутёмной церкви перед Богородицей, горячо шепча слова молитвы, то бежала под землю, к бронзовой собаке, гладила холодный нос. Потом возвращалась в церковь, падала на колени и целовала образ. Она делала всё, что можно было сделать руками, губами, ногами, потому что не делать было нельзя, а сделать по-настоящему было нечего. И где-то к вечеру поняла: ни собака, ни икона ей не отвечают. Она просила, и впервые ясно знала, что просит в пустоту.

Сына увезли на той же каталке, в те же двери.

Елена осталась в палате, сползла на пол под дверью операционной и сидела так, держась: за стену, за себя, за то, что ещё держало.

Ивана вернули. Слабеньким, но живым.

Потом ей скажут: повезло, и она будет кивать по привычке, чтобы не объяснять. Будет вслух благодарить Богородицу, и, тихо, про себя — золотой нос. Но сына спасли врачи: чужое умение и усталые глаза хирурга над столом. А она в ту ночь просто дожила до утра.

* * *

Дома, в комнате семейного общежития МГУ, которую им выделил комендант, Иван спал в кроватке с деревянными прутьями, и Саша по ночам вставал к нему, грел бутылочки, мыл их горячей водой, от которой шрам на его ладони наливался розовым. Они были бедны, молоды и почти счастливы — той несмелой радостью, какой радуются, когда только что не потеряли первенца.

Глава 6. Десятый этаж

Ночью на десятом этаже плохо закрывалось окно. Холодный ранневесенний ветер с Ленинских гор находил щель, раскачивал раму, тянул холодом по полу, и Иван просыпался и плакал. Елена одной рукой укачивала сына, а другой пыталась примотать открывавшуюся створку к раме куском проволоки. Шпингалет был сломан, и окно не закрывалось. Саша третью неделю был в море.

На стене висела его карта Баренцева моря, та самая, с которой когда-то всё началось. Тёплое течение заходило с запада и разворачивалось. Елена смотрела на неё почти с неприязнью: это море и отнимало у неё мужа.

Утром она позвонила Игорю. Они с Галей после свадьбы жили пока в Черемушках в просторной квартире Галиных родителей, которые в качестве подарка оплатили первый взнос за квартиру в строящемся кооперативном доме. После родов Елена с друзьями виделась редко: все время поглощал маленький человечек в кроватке да дипломная работа по оценке кредитоспособности заёмщиков.

Игорь пришёл в тот же день.

Быстро, не разуваясь, прошел в комнату, снял шпингалет, поставил новый. После свадьбы они впервые остались вдвоём. И впервые Елена сама позвала его. Оба старательно вели себя так, будто майского леса никогда с ними не случалось.

— Саша надолго? — спросил Игорь, не отрываясь от окна и орудуя отвёрткой.

— Ещё две недели. Если погода не задержит.

— А вы с Ваней?

— Что мы? Нормально, — поторопилась она ответить, вложив в голос всю свою уверенность и даже намек на счастье.

Он усмехнулся, закручивая последний винт:

— Ты всё ещё отвечаешь «нормально» раньше, чем спросят, как тебе.

Больше он ничего не сказал. Проверил шпингалет, он держал, собрал инструмент и ушёл, оставив на полу едва заметные следы пыли от ботинок. А Елена ещё долго стояла у окна, глядя вниз, на Ленинские горы, где дымила вечерняя Москва.

* * *

Саша вернулся из морской экспедиции загорелый, пропахший табаком, солёной робой и смазкой корабля. Привёз Ивану деревянный кораблик, Елене — банку печени трески из мурманского пайка. Он был счастлив: рассказывал про шторм, когда заливало палубу, а он работал, цепляясь за снасти, про то, как брали пробы воды, как измеряли температуру течения на разных глубинах. Иван уже начал понемногу подниматься с пола и ходить. Он не сразу узнал отца, отполз, спрятался за материнскую юбку, и Елена видела, как Саша напрягся от этого, как от удара.

Ночью, когда сын уснул, и они, лежали обнявшись в одной постели, она спросила:

— Когда следующая экспедиция?

— В июне, наверное.

— Но…ты же только приехал.

— Лен, это работа.

— У тебя там всё время работа. А здесь тогда что?

Он обиженно замолчал, искренне не поняв обвинения, отвернулся к стене. Он ведь работал для них, для семьи, а не гулял. Именно поэтому Елене стало нечего ответить: он был прав — и всё равно неправ. Она смотрела на него в темноте и узнавала то, что когда-то видела в отце: человек умеет отдаться делу целиком и не заметить, что рядом кто-то, кому очень нужно его тепло, давно остался один.

* * *

Ивану шёл третий год, когда Елена вышла на работу — бухгалтером в кооператив, один из тех, что выпускали небольшими партиями женское белье, трусы-«недельку», каких в те годы становилось всё больше. Ее там встретили комнатка при каком-то НИИ с двумя столами, калькулятор с бумажной лентой, копирка, кассовая книга. Директор, быстрый человек в спортивном костюме под пиджаком, любил повторять:

— Главное, чтобы по бумагам всё было чисто. Остальное решим.

Эта фраза Елену настораживала. Она сверяла цифры внимательнее, чем от неё требовали, быстро поняла всю нехитрую систему движения денег и то, что директор предпочитал не обсуждать вслух. Там она стала тем бухгалтером, на которого можно положиться. В качестве неожиданной премии она получила от директора в конверте сумму, близкую к Сашиному окладу на кафедре. С ней пошла на рынок и купила Ивану ботинки на вырост и кусок хорошего мяса.

— Сколько это стоило? — спросил Саша вечером, кивнув на мясо.

Она назвала.

Он помолчал.

— Я премию от директора получила, — сказала она, думая, что утешает.

— Очень рад за тебя, — холодно сказал Саша.

И этот холод они оба это почувстовали.

* * *

Перестройка вошла в их комнату через холодильник. По телевизору говорили о переменах, ускорении и гласности, а в магазинах по привычным ценникам нечего было купить. На рынке все было, но втрое дороже. Елена стояла в очередях после работы, пытаясь отоварить «паек» университетского работника: несколько килограммов гречки, рыбные консервы, сахар и муку, а Саша задерживался на кафедре допоздна. В их маленьком холодильнике из еды и было, что банка варенья, яйца, молоко для Ивана и половина пачки масла.

Когда Саша получил командировочные, он предложил отложить немного на летний отпуск к морю, всем вместе, когда вернется из экспедиции.